Сборник: Города

      Он приезжает сюда каждый год, с тех самых пор, как отголоски войны стихли, позволяя людям начать жить и любить заново. Писатели фантасты предупреждали ведь, предостерегали неугомонное человечество. Ученые кричали во все горло, когда до полуночи на часах судного дня оставалась чертова минута, но разъяренные невежды не послушали, да и слышать-то ничего не захотели.       Миша думал, что двадцатый век был самым большим кошмаром, если верить рассказам нетрезвого, опьяненного наркотиками, Александра, но, как и всегда в этой жизни, снизу снова постучали. Да так громко, что глухой гул волей-неволей отдавал в висках, особенно по вечерам, когда так одиноко в пустой квартире, когда даже поговорить не с кем, и приходилось напиваться до беспамятства, проваливаясь в спасительную темноту сна.       Никто ведь даже не представляет, какого ему сейчас, без сердца-то. Врачи, осматривающие генерала после всех кровопролитий, в один голос говорили, что Миша, в общем-то, здоров, а шрамы затянутся, зарастут, оставаясь лишь напоминанием обо всем произошедшем.       Третья Мировая Война пришла в их дом внезапно, забирая из их жизней все, что в них вообще было.       Ему ведь тоже досталось. Когда несколько ядерных боеголовок ударило по Санкт-Петербургу, уничтожая все живое в зоне поражения, токсичные осадки выпали на следующий день, а дозиметры не умолкали, уговаривая напуганных жителей покинуть город. Часть уехала довольно спешно, уходя вглубь России, но некоторые оставались, кому терять больше было нечего.       Москве, после объявленного по любимому им городу удара, тоже больше никуда не было нужно.       Да и было ли что-то нужно вообще?       Доктора твердили, что сердце на месте, бьется в груди, как и раньше, гоняя горячую кровь по организму. Михаил его не чувствовал, особенно после того, как впервые за долгое время глухо плакал в собственном кабинете, стирая с лица жгучие слезы и моля Бога о том, чтобы все оказалось простым ночным кошмаром. Высшие силы оказались глухи к его просьбам, а может и не было так некого. Прав был Екатеринбург, да важно ли это сейчас, когда вместо знакомых улочек и родных мест – уродливые руины, обожжённые радиацией.       Он не раз задавался вопросом, почему не он. Почему Вашингтон ударил именно по Петербургу, стремясь навредить Московскому. Не знал ведь ничего, а так четко попал прямо в цель. Если бы Миша мог, то непременно заменил бы собой Александра, но время назад не вернешь.       Здесь ведь даже трава больше не растет, на сухой и терзаемой ветрами земле. Ни звука, ни щебета птиц, совсем ничего. Как в склепе. По сути, это он и был. Огромная братская могила и сотни теней не успевших добраться до спасательных бункеров людей.       Самая главная его тень живет на Невском проспекте. Немая, холодная, обжигаемая лучами вечно светящего солнца.       Он подходит с цветами, заприметив, что прошлый букет совсем иссох. Избавляется привычным уже движением, оставляя свежие цветы и не чувствуя больше ничего. Врачи ошибались, сердца у него больше не было. Оно было размазано по стене невнятным черным очертанием. - Мне тебя не хватает.       Слова даются с трудом, и слезы стоят где-то в горле, не в силах больше найти выхода наружу. Если бы кто видел, то обвинил бы Московского в слабости, а некто, самый нужный и важный, обнял бы своими тонкими руками и утешил, позволяя раствориться в себе, позабыть о горестях и невзгодах.       Этот кто-то мертв – и это самая большая катастрофа в жизни Москвы.       Да и кто увидит его здесь, в пустынном городе, где ни человека, ни зверя дикого? Лишь он и горе, которому, казалось бы, не будет конца. Так сильно любят лишь единожды. - Я никогда не перестану любить тебя.       Когда все случилось и была объявлена воздушная тревога, они говорили по телефону. Романов успокаивал взволнованного и почти кричащего в трубку Московского, что все будет в порядке. Не верил, что все случится так быстро и скоро, и ядерный щит страны не сможет укрыть его от неминуемой гибели.       Саша ошибся, и если первое время Михаил злился на него, громя свой кабинет, то теперь наступившая апатия сжигала последние эмоции, что еще оставались в нем спустя пять лет от гибели самого родного, самого близкого и удивительного города в его жизни.       Города, которого нет.       Москва резко оборачивается, почувствовав чужое прикосновение и натыкается лишь на пустоту. Трет красные от усталости глаза, массирует виски, стараясь привести себя в чувства. Только галлюцинаций ему не хватало, особенно сейчас, в месте, где хотелось побыть одному. Мотает головой, стремясь прогнать странное наваждение, и поджимает губы. Подходит к тени на стене, утыкаясь лбом там, где отпечаток головы, такой умной, которую он так любил целовать их совместными вечерами.       Плачет, позволяя себе минутную слабость, отпуская сковавшую грудную клетку боль. Дрожащими руками вытаскивает полную флягу, отстраняясь от холодного камня и тут же прикладываясь к горлышку, делая несколько больших глотков. - Почему ты, а не я?       Шепчет в пустоту и вновь слишком резко разворачивается, едва не расплескав водку, крепко сжимаемую в руках. Он определенно точно почувствовал касание, ему не показалось, не могло. Трогает себя за опущенные плечи, где нет даже тепла от чужих рук, стирает с лица слезы, и ничего, кроме ветра и глухой тишины.       Вглядывается, стараясь разглядеть хоть что-нибудь, вновь отпивает из фляги и машет рукой. Воображение совсем разыгралось от невыносимой тоски и беспробудного пьянства. Возможно, ему стоило бы завязать, да сил не было, и не было ради кого. Саша бы упрекнул, да не мог, не было его больше, и принять эту мысль возможно только под градусом.       Уходит спешно, стараясь не оборачиваться и слишком явно ощущая на своей спине чей-то взгляд. Старается не задумываться об этом, унимая раздухарившийся разум.       Саша долго смотрит уходящему Московскому в след, улыбается печально, не сдерживая собственных слез и беззвучно говоря что-то вдогонку. Москва, естественно, не слышит его, да и привык Романов уже, каждый год ожидая Михаила на одном и том же месте.       Московский постарел, Петербург давно это заметил, еще в первый раз, как Михаил заявился на его могилу с цветами. Теперь ему полноценные тридцать пять, и ведь даже лучше так, с этими дюже очаровательными морщинками вокруг глаз. Глаз, в которых больше нет огня.       Саша хотел бы все исправить, да мертвым запрещено ввязываться в дела живых.