Сборник: Города

      Саша жмурится и громко кашляет, когда горячий воздух нестерпимо обжигает легкие мальчика, заставляя его раскрывать рот, будто рыбе, выброшенной на берег. Едва ли держится от желания выскочить на заснеженную улицу прямо сейчас, но Святогор Рюрикович не поймет, обидится еще, а этого Александр совершенно не хотел, слишком уважая своего доброго дядюшку.       Он ведь в баньку русскую его повел, говоря, что такого бледного и худощавого мальчика нужно оздоравливать, ведь не дай бог заболеет еще, а ему империей править, войны вести, значит, процедура была необходимой. Отец ведь тоже подобными развлечениями баловаться любил, даже лечил свои болезни именно так, погружая тело в бочку чуть ли не с кипятком. Сам Романов не видел, но врать бы батенька не стал, особенно ему.       Лечение не помогло, но ведь то люди, им вообще умирать свойственно, как поучал его Михаил Юрьевич, когда после очередной истерики от Александра пришлось поднять подобный вопрос. Был груб и прямолинеен, но мысль свою донес предельно четко, вбивая нерушимые аксиомы в юную голову. Саша слушал внимательно, запоминал, едва ли записи не делал, смиряясь с непостижимыми истинами. Спросил даже, а что там, после смерти-то, но Москва не ответил, оправдывая незнание отсутствием личного опыта. Мальчик согласился, а после долго думал над словами местного попа, что жизнь-то лучше, когда ты мертв. Санкт-Петербург не понял, ведь если так оно все и было, то почему батюшка из местной церкви продолжал жить. Нелогичные эти люди, странные.       Святогор Рюрикович человеком не был, а еще обладал достаточным опытом во всех вопросах, касаемых жизни, прожив так много лет. Александр справедливо посчитал, что на мнение Новгорода будет полагаться правильным, хоть и любимый учитель часто ругался с городом, уповая на то, что жизнь тот хоть и прожил долгую, а ума не понабрался.       Но стоя в раскаленной едва ли не до бела бане в одном исподнем, не мог не поддержать мнение Москвы. Особенно тогда, когда каждый вдох – болезненное жжение, а перед глазами плывет все от нестерпимого жара. Может и не во всех вопросах был Святогор сведущ, да поздно уже, а отступать – дело позорное. Петербург крепко сжимает зубы и размахивает руками, отгоняя густой пар и стараясь не дышать слишком глубоко. Крестик на груди, казалось, вот-вот дыру в нем прожжет, но грохочущий хохот Новгорода – страшнее. Саша невольно вздрагивает, смаргивая обильный пот, катящийся со лба на пушистые ресницы. Ему дурно, но держится молодцом, залезая на деревянную скамью. - Вот! Молодец, Александр Петрович, сразу видно, наш! – смеется Святогор, доставая из таза березовый веники и примериваясь к худой спине замершего мальчика, вздрагивающего от каждой капли горячей воды. - Зачем это, Святогор Рюрикович? – едва успевает пискнуть мальчик, как по спине приходится первый удар веником. Петербург зажимает ладошкой рот, сдерживая вскрик и пытаясь отползти. Больно, неприятно и ему совсем не нравится. Как такое может быть полезным для здоровья? - Не бойся, - наставляет его мужчина, приглаживая горячими листьями место удара, - дух твой оздоравливаем, болезни же – враги наши, вот и выгонять их можно лишь ударами!       Саша не спорит, громко сопя и вжимаясь лицом в мягкие хлопковые ткани, подстеленные для него на деревянной скамье. Следующий удар приходится по тонким бедрам, и Петербург сильно зажмуривается, терпеливо вынося каждое касание веником. Голова кружится, и дышать все сложнее, с каждым ковшиком воды, выплеснутом на горячую чугунную печь. Размазывает по лицу слезы, сжимая простынь в маленьких ручках, стараясь позорно не потерять сознание прямо сейчас.       Не понимает, когда пытка заканчивается, и его, кажется, зовут. Слышит лишь раскатистый смех, сотрясающий стены деревянной бани, и чувствует, как его поднимают со скамьи, заворачивают в простыни, и куда-то несут.       Зимний воздух – как спасение. Весь красный, едва ли не сваренный живьем, покрытый редкими березовыми листьями, Петербург жадно хватает губами кислород, прижимаясь к Святогору и едва ли различая сторонние звуки. Голос Москвы, правда, приводит в чувства, вынуждая слепо озираться по сторонам. Перед глазами темно, будто ночь наступила, и он едва ли может разглядеть хоть что-нибудь. - Ты че, блядь, сделал с ним? – Московский почти кричит, перехватывает дрожащего и едва дышащего мальчика, прижимая к себе врученный ему Святогором сверток с молодой столицей. Оглядывает бегло, понимая, что дело совсем дрянь. Хватает с ближайшей еловой ветки горсть снега, умывая алое от жара лицо, снижая температуру. - Русская баня самая полезная для здоровья, - стоит на своем Новгород, не стесняясь своей наготы и одаривая Московского улыбкой, - мальчик молодец, а ты не выражайся так при детях. - Да он еле живой, твою мать! – не собираясь утихать, Михаил прижимает мальчика к себе крепче, продолжая растирать открытые участки тела снегом. Баюкает на своих руках, бросая полные ярости взгляды на довольного Святогора, махнувшего рукой на гнев Московского и уходя обратно в баню, плотно закрывая за собой дверь. Москва готов его разорвать, но не может, обремененный грузом на своих руках. - Михаил Юрьевич… - слабым голосом зовет столица, обхватывая крепкую шею тонкими ручками и прижимаясь сильнее, настолько, насколько вообще хватало сил. Снег немного привел в чувства, и Саша подслеповато жмурится, утыкаясь носом в крепкое плечо.       Михаил тяжело выдыхает, возвращаясь во дворец торопливо, хрустя под ногами свежевыпавшим снегом, крепко удерживая свою ношу. Ну и что ему теперь делать с ним? И за какие грехи ему это наказание?       Москва чертыхается, глядя на мальчишку столицу и ловя себя на мысли, что беспокоится. Очередной вопрос без ответа в его и без того большую копилку.