Сборник: Города

      Он и сам не верил, что смог пойти на такой проступок.       Страшно было очень, особенно когда в темноте кабинета Московского едва не споткнулся о старенький красный ковер. Шуму было бы много, засекли бы сразу же, и тогда все – конец пришел бы намного раньше, чем он предполагал. Бояться было уже чем-то привычным, ежедневным. Страшно было от новостей, он радиопередач, таких трескучих, от пробуждения в собственном доме и от взгляда, алого и строгого, которым смотрел на него Москва.       В его снах являлись и другие глаза, слепые почти, прозрачные, мутно-серые. В них, несмотря на кровавые прожилки и очевидную незрячесть, плескалась горькая и безусловная любовь. Он плохо помнил человека, которому они принадлежали, но никогда не забудет теплоты его объятий, хриплого шепота на ушко и чуть дрожащих тонких пальцев, перебирающих детские светлые волосы. Москва сказал как-то, что его зовут Ленинград. Данила запомнил имя очень четко, а вот образ оставался сильно размытым, потерянным, и он так отчаянно цеплялся за каждое уходящее воспоминание, за те крохи тепла, что смог ему подарить Александр Невский за все короткое время их общения.       Он, кажется, сказал Химки, что тот очень красивый мальчик. Данила ведь так обрадовался, так сильно, что совсем забыл, что человек перед ним – слеп.       Александр Петрович сказал, что любит его, и Московский жил с этим с того самого дня, как их объятия слишком резко и грубо оборвались. Ленинград посадил его на переполненный людьми поезд, плакал так очевидно, что рубашка мальчика промокла от впитавшихся в неё слез, и попросил быть сильным. Данила слишком поздно понял, что это было их прощанием. Истерику закатил отцу сразу по прибытию в Москву, но, получив хорошую встряску, успокоился. Михаил Юрьевич наказал быть сильным и запастись терпением, Данила не мог ослушаться уже обоих своих родителей. Сжал маленькие кулачки и отдал по-солдатски честь. Это был последний день, когда он видел на лице Москвы улыбку.       Он слушал про блокаду каждый день. Тайком читал донесения, пробовал даже рисовать, стараясь запечатлеть стирающийся в голове образ. От любимого отца веяло строгостью и силой, от любящего – теплотой. Химки слишком сильно замерзал в этот дождливый октябрь, стараясь собрать себя по кускам.       Ничего не получалось. Дети не могут быть стойкими, будучи так далеко отделенными от своих родителей.       Он решился слишком спонтанно, чтобы просчитать все возможные последствия. Пробрался в кабинет отца поздней ночью, когда уставшие и бледные караульные погрузились в беспокойный сон. Исследовал каждый шкафчик в тяжелом столе, перерыл сотню бумаг, прежде чем наткнуться на старую фотокарточку. Черно-белую, пожелтевшую от времени, но смотрящие на него с ответ с фотографии глаза он узнал бы из тысячи таких же. Видел как-то её в руках у отца, когда зимняя вьюга завывала за окном, а в полумраке кабинета сильно и резко пахло спиртом. Михаил Юрьевич выгнал его, стоило мальчику удивленно выгнуть тонкие брови, доставшиеся ему от Ленинграда, кричал невнятно и непонятно, но изображение на маленьком куске картона Данила все же смог разглядеть.       Ему оно нужнее ведь, чем Москве. Химки это чувствовал.       Теребил пожелтевший и чуть мятый картон в своих руках, разглядывая фотографию в свете своей прикроватной лампы. Гладил мягкие и аккуратные черты, по крупицам восстанавливая в памяти образ. Александр Петрович выглядел на фото счастливым, гордым, величественным. Тонкая улыбка на губах почти такая же, какой её запомнил мальчик. Взгляд серых глаз надменный – на него Ленинград смотрел совсем по-другому. Но это все еще был он, родной и такой далекий.       Слишком любуясь фотокарточкой, он сам не замечает, как над ним нависает тень. Вздрагивает, отпрыгивая на узкой постели к стене и вжимаясь в неё спиной, прижимая фото к своей груди, где так лихорадочно билось сердце. Не может выдавить и слова: ком ужаса в горле спирает даже учащенное дыхание. - Ты, кажется, взял что-то из моего стола.       Вкрадчивый и спокойный голос прожигает холодом своей скрытой в нем ярости. Химки сильно трясет, и попытка натянуть одеяло повыше – тщетна и глупа. От такого монстра не спрятаться под горой простыней, не скрыться. - Верни.       Протягивает отцу фотокарточку дрожащей рукой, стирает куском пододеяльника текущие от страха слезы, не может не подчиниться приказу. Фотографию вырывают из его детских рук слишком резко, сжимают запястье с болью, до будущих лиловых отметин. Химки едва успевает издать приглушенный писк, когда его стаскивают с постели на холодный пол, босым. - Сученыш, да как ты… - Папа, пожалуйста, - рыдает, падая на подогнувшихся ногах на колени, трясется, захлебываясь от собственных слез. Хватка на руке лишь сильнее, и он едва слышит лязг пряжки отцовского ремня. - Закрой рот, - шипит Московский, кидает на жесткий матрас мальчишку, резким движением сдирая с бледных ягодиц хлопковые спальные штаны. Складывает ремень пополам, пробуя удар по своей ладони, и замирает, когда слышит громкие надсадные рыдания. - Папа, прости пожалуйста, папа, - хрипит от долгой истерики, отползает на постели, едва ли не визжит от ужаса, натягивает штаны обратно и сильно дрожит, - я больше не буду, папа, пожалуйста, я просто соскучился по Александру Петровичу, папа…       Умоляет, задыхается от потока безудержных просьб и глупых объяснений, кричит, когда Москва все же замахивается, закрывается от удара руками. Михаил не бьет его, когда красные от долгих рыданий глаза и выгнутые тонкие изящные брови колыхают поток воспоминаний где-то изнутри. Дышит тяжело, когда бессвязно повторяющееся имя мешает страх, тоску, любовь и ярость в один безумный коктейль. Слышит в голове тихую просьбу совсем другого человека, такого далекого от него сейчас, отрезанного ужасной блокадой.       Уходит не оборачиваясь, унося с собой злосчастную фотокарточку и громко хлопая дверями комнаты, оставляя Данилу одного.       Мальчик не понимает, не в силах остановить непрекращающийся поток слез. С трудом поднимается с постели на дрожащие и подгибающиеся ноги, достает из-под матраса незаконченный портрет и карандаш.       Он должен закончить его, пускай и ровные линии растекаются, орошенные соленой жидкостью чужого ужаса.       Он не позволит образу вновь стереться войной.       Ведь только он спасет его, когда с губ будет капать кровь, а в ушах греметь от звона зенитных батарей с Ленинградского шоссе.