Сборник: Города

      Ни одна церковь мира не может подарить таких же чувств возвышенности и бессмертия души, как его касания, выверенные и точные, играющие на струнах его собственного сердца. Петербург смотрит внимательно из-под полуопущенных ресниц, улыбается лукаво немного, заискивающе, прежде чем прижаться поцелуем к приоткрытым губам, подарить очередной и совсем не последний поцелуй, скользнуть языком внутрь, обласкать десна и зубы, приглашающе коснуться языком его языка, подстегнуть страстью и утянуть в омут бессознательного.       Жмется своим стройным телом, и там, где тазовая косточка касается его живота – слишком обжигающе горячо. Миша хрипло и тихо стонет, обхватывает руками ягодицы, сжимает с острасткой, шлепает по одной из половинок звонко, громко, ловя губами тихий смех. Александр ведь не против совсем, ему хорошо, и он не стесняется показать всех тех чувств, что обуревают его в такой момент. Скользит губами по подбородку, легонько обхватывает зубами выпирающий кадык, осыпает мокрыми касаниями своего рта шею и область ключиц, лижет ямочку на груди, сжимая виднеющиеся ребра Московского руками. - Мишенька, - шепот, бьющий прямо в голову, пьянящий, обволакивающий. Москва готов был поклясться, что нет в мире такого количества водки, которое будет способно также одурманить его стойкий разум. Саша лучше, Саша – его личный сорт яда, толкающий на различные безрассудства. Саша касается носом золотого крестика на груди, и Москва возносится, утопая в нежности и бесконечной любви.       Бог не может быть против, ведь любовь – это прекрасное чувство.       Такое же, как и губы, исследующие его подтянутый и подрагивающий от частого дыхания живот. Александр сжимает в руках его эрекцию, ведет медленно, дразняще, и Миша недовольно шипит, морщится. Петербург понимает всё сразу, льет лубриканта на сухие ладони, растирает и касается вновь, уже много лучше и приятнее. Москва тает, одаривает любовника еще одним коротким и сиплым стоном, толкается в услужливо подставленную ладонь, облизывает пересохшие губы и прикрывает глаза. Дуреет, когда чувствует на головке теплые и мягкие губы, зарывается пальцами в растрепанные волосы, и больше – не надо совсем ничего. У Московского есть все, и молить он может только о пощаде, когда, касавшийся прежде креста, нос, щекочет волоски на паху, стоит Александру насадится до конца.       Верующие твердили о духовном экстазе, и Миша готов был с ними спорить, что петербуржский – лучше.       Романов отстраняется со слишком громким для тишины комнаты влажным звуком, облизывается и томно заглядывает в его приоткрытые глаза. Дьявольское искушение, и Москва готов согрешить еще несколько раз, не жалея ни разу. Не осуждает Еву, сорвавшую яблоко, не может просто, ведь сделал бы тоже самое, не устояв пред шепотом змея искусителя. - Хочу тебя, - обжигает дыханием чувствительную головку, и Московский ведется. Тянет несопротивляющегося Александра выше, целует коротко и мокро, перекатывается на разворошенной постели, нависая сверху. Они занимались сексом совсем недавно, часа ведь и не прошло, и растяжки не требуется. Чуть припухший и блестящий от смазки вход разработан достаточно, чтобы унести Александра в пучину греха следом, одарить его бесконечной и сильной любовью, которую не выразить в словах, но Москва специалист, когда вопрос касается действий, а не пустой болтовни.       Толкается одним слитным движением, замирает, смаргивая выступившую испарину. Романов под ним вздрагивает, разводит бедра шире и прогибается в пояснице, приоткрывая алеющие губы в немом стоне. Дышит часто, трепещет, тянет свои невозможно прекрасные руки, сжимает тонкими музыкальными пальцами крепкие плечи и сам подается навстречу. Москву ведет, и он сразу берет слишком быстрый и резкий темп, забывается, когда паршивец специально, наверняка же специально, сжимает его изнутри, подгоняя и подстегивая.       Опускается на локти, смотрит вниз, между их тел, где его собственный член исчезает в горячей глубине с каждым толчком, вскидывает подбородок, встречаясь с мутным от возбуждения взглядом серых глаз. Пропадает окончательно, когда Александр, исходя на очередной долгий и протяжный стон, делает «это».       Он готов исповедать его лично ото всех свершаемых им грехов, простить и отпустить, лишь бы видеть подобную картину снова и снова.       Петербург, его скромный и нежный мальчик, сжимает зубами его золотой крестик, покачивающийся в такт резким толчкам.       Москва и сам не может сдержать очередного короткого стона, смотрит пристально и ошалело, целует мокрый лоб, делая слишком резкое движение внутри, замирая, срываясь в пучину экстаза и заканчивая глубоко внутрь, наполняя собой. Обхватывает стоящий колом член Романова, двигает рукой дергано и быстро, подводя к финалу уже Александра, так и не выпустившего золота из своих прекрасных тонких губ. - Черт, - он хотел сказать совсем иное, но упоминать Господа в постели не хочется, не сейчас, когда его личный демон и ангел в одном лице, выпускает мокрый от слюны крест из плена своего рта, и улыбается слишком довольно, совсем не пятная душу грехом.       Божественная литургия.