Сборник: Города

      Как и положено любой сильной женщине, Мария Московская крепко держала в своих аккуратных и ухоженных ручках три вещи: державу, деньги и яйца Александра Романова. Губы мазала исключительно красным, смакуя вкус крови, и никогда не пользовалась треклятым Dior (вовсе не потому, что все французское имело исключительно вкус пепла и какого-то дерьма). Курила совсем не тонкие сигареты, смеялась над похабными шутками, сама доносила покупки до подъезда и никогда не просила о помощи. Не тратила времени на сложные укладки, не перезванивала, прятала улыбку, когда ей дарили стихи, и не ставила цветы в вазы, предпочитая использовать для дорогих букетов мусорное ведро.       Алкоголь пила только крепкий и никогда не пьянела. В кошмарно неубранной ванной до сих пор на полках ждал своей очереди купленный когда-то «Балет», и юбка-карандаш смотрелась на ней исключительно хорошо. По дому ходила по пояс нагая в смешных хлопковых танго, всегда крошила чипсами прямо на постель, и никогда не извинялась за это. Не любила романтические комедии, смеялась с триллеров, много болтала во время кино и целовалась до умопомрачительного сладко. От неё никогда не пахло цветами, скорее табаком и съеденным ужином, немного потом и пыльной улицей. Грудь у неё была мягкая и полная, приятно помещалась в раскрытой ладони Александра, совсем не чувствительная, что не мешало Романову сжимать её из раза в раз, ожидая хоть какой-то реакции. Машенька лишь улыбалась довольно, подыгрывала, благоговейно прикрывая глаза, и тут же взвизгивая от щипка за бедро. - Не притворяйся, - вздыхает Александр, отпуская уже измученную грудь и мягко приглаживая пальцем крупный сосок, будто с каким-то сожалением. Мария на его слова лишь хмурится, глаза закатывает и лягает ногой куда-то в живот, но не сильно, скорее, поучительно. - Тебе нравится, значит и мне нравится, Саш, мы же это обсуждали, - как-то устало тянет Московская, накручивая прядь пшеничных волос на палец и откровенно млея под мягкими касаниями к своему животу, крупным бедрам и икрам. Романову нравилось гладить её целиком, а Москве нравилось, когда её гладили. В свете первого весеннего солнца в Петербурге она была до ноющего в сердце чувства красива, нежна, и по-особенному родная. Близкая такая, много больше, чем боевая подруга, любовница или, на крайний случай, жена. Для Питера Маша городом была совсем особенным, и Александр бы без зазрения совести назвал её второй половинкой, только вот Москва от того сравнения точно бы рассмеялась. Мария ведь от рождения цельная, а Сашу любит просто, вот и рядом стоит, не сзади, и не спереди. - Но я ведь хочу, чтобы ты тоже получала удовольствие, и… - Саш, хватит болтать, от этого я точно удовольствия не получу, - фыркает девушка, садясь на постели и крепко хватая кольцом своих рук тонкую шею, притягивая нерадивого любовника к себе и мокро целуя тонкие губы, - я получаю удовольствие, честно, и ты прекрасно знаешь, что я не стану молчать, если мне что-то не понравится.       Петербургу лишь остается согласно кивнуть, увлекая Марию в уже долгий и чувственный поцелуй, плавно спускаясь ладонями к нежной коже внутренней стороны бедер, поглаживая, щекоча, прежде чем скользнуть выше к сосредоточению её женского жара. Мягко коснуться теплыми пальцами влажных складок, обвести, потереть у самого уголка, срывая трепетный вздох и ловя его своими губами. Толкается на пробу парой тонких пальцев, внутренне трепеща от мягкости и податливости эластичных стенок, растирает по всей поверхности лона мутный и бесцветный секрет, и даже не успевает моргнуть, как оказывается вжатым в мягкий матрас. Мария лишь фыркает недовольно, волосы с лица убирает, и берется за дело сама, обхватывая член сильными пальцами, двигая от головки к основанию изящной кистью, вызывая у Петербурга болезненное шипение. Кольца, Москва, не снимала даже в постели.       Приподнимается, направляя достоинство Романова к своему жаждущему нутру, и опускается с довольным выдохом, прикрывая от удовольствия глаза. - Как всегда медлишь… - на выдохе шепчет Московская, начиная двигаться сразу быстро, резко, мелко подрагивая от напряжения во всем теле. Питер лишь головой качает, смиряясь под властью своей ненаглядной столицы, обхватывая крепко совсем не слабые бедра Московской, сжимая с силой, плавясь от концентрирующегося внизу живота удовольствия. Поспорить о методах и техниках можно и позднее, когда неугомонная слезет с него, получив свое, а сейчас дыхание слишком прерывистое, сейчас хорошо слишком, до лихорадочно стучащего в груди сердца и пламени в чреслах. С Москвой иначе и не бывает.       Петербург стонет хрипло, содрогается внезапно совсем, заканчивая, кажется, слишком быстро. В глазах рябит от оглушающего чувства, и смущение подкрадывается столь же стремительно, выдавая себя совсем неправильным румянцем на щеках. Мария на подушки рядом падает довольная-довольная, и Саша лишь улыбается глупо, целуя благодарно, пальцами к лону скользя, лаская долго и сладко, столицу свою доводя до края и перебрасывая за него, ловя губами протяжный стон. - Это ты слишком спешишь… - журит ненаглядную Петербург, рисуя узоры на мокрой коже живота. Москва на это лишь скалится довольно, закидывая руки за голову и сладко потягиваясь, раскидываясь на всей постели, сдвигая любовника едва ли не к самому краю. - Не во всем, - подкалывает Московская, и Петербургу впервые нечего возразить. Саша лишь в подушки утыкается лицом, глуша недовольное мычание, и громкий смех блондинки совсем не помогает.       Москва никогда не была благовоспитанной леди.       Петербургу леди никогда и не нравились.       Однако, Москву он полюбил бы любой.