Сборник: Города

      Москва стягивает с себя тяжелый мех соболиной шубы, бросая, не глядя, в руки прислуги, поправляя растрепавшиеся от ветра волосы и стряхивая с них остатки снега. Вечерний сумрак зимнего дворца грел, но столь неприветливо, что становилось тошно, тоскливо, промозгло даже. Он немыслимо сильно устал: они разругались с Александром около двух недель назад, и за все это время Московский не написал зарвавшемуся Романову ни одного письма, пока находился в собственных родных стенах первопрестольной. Много думал, работал и ничтожно мало спал: круги под глазами не скрывал даже цинк, и если бежать от проблем и недомолвок было в духе Петербурга, то точно не в характере Москвы. Михаил топчется на месте, сбивая с сапог комья снега и поднимая тяжелый взгляд на горничную, смущенно прижимающую к пышной груди теплый сверток постиранной одежды. - Где он?       Девушка глаза свои голубые распахивает широко-широко, рот смешно открывает, и долго отвечать не решается. Коли так, дело вовсе дрянь было: кутежи имперской столицы его порядком утомили. Не дожидаясь хоть каких-то слов, Московский резво крутится на каблуках, направляясь по хорошо известному ему маршруту к спальне Романова, сбрасывая со своего локтя попытавшиеся остановить его руки. - Михаил Юрьевич, Александр Петрович сейчас не один! – оживает девица, торопливо поспевая за широким шагом Московского, - да погодите же вы, к нему сейчас нельзя, он строго настрого запретил беспокоить и… - Замолкни, - рычит Москва, раздраженный назойливым писком. Мало будто ему было Александра, регулярно повышавшего голос во время их ссор, так еще и когда он все же решил приехать и нормально поговорить, его донимали абсолютно бесполезной информацией. Конечно же Романов был не один: Саша вообще плохо помнил, что такое одиночество. Москве не впервой вытаскивать императора из салонов и чужих постелей, смотреть после долго в эти наглые красивые глаза и пытаться объяснить самому себе, чего еще Петербургу в этой жизни не хватает. Количество его фаворитов столь велико, что Москве не хватит даже пальцев на ногах, чтобы всех их пересчитать. Люди: мальчишки и девчонки, красивые, молодые, охочие до императорской милости и подарков. Контактов с городами Романов великодушно избегал: то ли не желал коротать сотни лет с бывшими любовниками, то ли не считал их себе равными – понять было сложно. С людьми-то в одну постель Петербург ложился регулярно и ни капли не брезговал.       Распахивает двери в пропитанную запахом пота и чего-то сладкого спальню, тут же находя виновника всего торжества обнаженным в своей постели. Мальчишка рядом с ним, молодой, знакомый вроде Московскому даже, отскакивает стыдливо в сторону и отчаянно тянет простыню на голую грудь, напуганный тяжелым, пронзительным взглядом Москвы. Извиняется, блеет что-то, но Михаил лишь отмахивается, проходя вглубь душного и нагретого печью помещения. - Исчезни, - приказывает, не глядя даже, ничуть не смущаясь происходящего. Романов не смущался тоже: лениво покачивал кубком с вином, не прикладываясь к нему губами, и скучающе, равнодушно, смотря на своего любовника, прервавшего столь славный пир.       Юноша за собой двери прикрывает догадливо плотно, и по ту сторону стихает все: то, что их подслушивают, Москва знает почти что наверняка. - Не надоело? - О чем ты? – фыркает Романов, садясь на мягких простынях и вопросительно выгибая тонкую бровь. – Кто позволил тебе врываться сюда без приглашения?       Московский закипает постепенно, но наверняка, сжимая кулаки и зубы, чувствуя крошку на языке. - Саша… Неужели наш добрейшей души митрополит не объяснил тебе, что похоть – смертный грех? – начинает издалека Москва, медленно, словно хищник перед нападением, подходя к разворошенной постели, - мы в ссоре всего ничего, а я снова застаю тебя в постели с… Как там его звали? - Ты думаешь, я помню? – устало отзывается столица, падая на подушках и отставляя бокал в сторону, - Егоркой представился, если память мне не лжет. Да и какая разница? У него красивое тело и мягкие губы, этого достаточно, чтобы я обратил на него свое внимание. - Ты мне нагадить пытаешься или правда не понимаешь? - Не понимаю чего? Твое ханжество и стариковские устои утомительны, Миша, я ведь не собираюсь жизнь с ними проводить и венчаться. Они просто красивы, и я их желаю. Они скрашивают мое одиночество этими холодными зимними вечерами, пока ты неизвестно где после всего, что наговорил мне, - умудряется упрекнуть первопрестольную Романов, закидывая изящную босую ногу на голую коленку. Москва очень хочет его ударить, и коли бы так сильно не любил и не был бы человеком чести, то непременно бы это сделал. - Я не растрачиваю себя на лишнее, и не прелюбодействую на глазах Господа, Александр Петрович, - язвительно отзывается Московский, плюясь ядом в каждом слове, - а тебя мне сейчас даже трогать противно. - Так не трогай. - Так я люблю.       Петербург замирает, обезоруженный откровенностью. Сказать ведь что-то еще хотел, да слова те в глотке застряли, смятые искренним признанием. Москва о любви говорить не стеснялся, не лгал, и Александр молчаливо поднимается с постели, ближе подходя, глядя сверху вниз на того, кому не тело, а сердце свое вручил. - Я тоже люблю тебя, Миша, - устало шепчет Петербург, осторожно касаясь румяной от холода и злости щеки, - не сравнивай себя с фаворитами, они лишь люди, чьих имен я не вспомню сквозь времена, ведь лишь твое мои уста никогда не забудут. - Так вспоминай его почаще, Саша, - горько смеется Москва, и к ласковой длани льнет щекой, глаза прикрывая. Дабы не видеть, не знать и не слышать.       Не думать и просто любить.       Единственным фаворитом.