Каштанка

Тогда

Февраль.

Сладкий запах до самых рёбер

Вдыхать

Желая наполнить им

Всё пространство

Количество бабочек внутри

Сосчитать

Сосчитать

Сосчитать

Нет шансов

Душа пропахла тобой

Не дышу Боюсь спугнуть Боюсь

Боюсь

***

Жизнь состоит исключительно из совокупности совпадений и обстоятельств. По несчастливому стечению обстоятельств и счастливому совпадению в свои девятнадцать я познакомился с человеком, протянувшим руку помощи, выбрав, именно его подъезд для своего сна. Тогда я впервые узнал, что такое бескорыстная поддержка и настоящая дружба, вернувшая мне почву под ногами и цель. Я поступил в университет и стал тем, кем хотел стать ещё в шестнадцать — успешным, квалифицированным и грамотным медиком, пусть и мечтал, на самом деле, далеко не о карьере, а о крепкой семье. С семьёй, к сожалению, не сложилось, и осадок остался исключительно негативный, но, к счастью, даже в печальном опыте можно найти хорошее. Хорошее с потрясающим именем Мстислав. Два с лишним года назад я, сам того не подозревая, стал ангелом-хранителем для встретившихся при кошмарных обстоятельствах Арсения и Павла. Удивительно сильных духом, подаривших надежду и светлое будущее не только другим мальчикам-омегам, вырвав их из лап монстров, скрывавшихся под личиной добра, но спасших и моего ребёнка. Они вернули мне сына, которого я когда-то потерял на долгие, холодные и пустые шесть лет неизвестности, апатии, депрессии и полного автоматизма. Когда ешь, принимаешь душ, ходишь на работу не потому что хочешь, а потому что надо. Существовать надо. Приютившие, подарившие безопасность и, что немаловажно, познакомившие его с любящим и трепетным альфой. Случайность. Обстоятельства. Сейчас мой сын живёт не только в воспоминаниях, в детских фото, снах и мыслях. Я вижу его перед глазами. Настоящего, осязаемого. Смотрю на моего маленького, уже такого взрослого, когда-то активного, сейчас израненного, но не сломленного до конца, мальчика, и утопаю в переполняющей грудь нежности. Вижу его улыбающегося, довольного, просто разговариваю или касаюсь, и растворяюсь. В моём лучике. В моей точечке. В моей вселенной. Он совершенно изменился. Уже не тот крохотный, вопящий от одного слова, ребёнок. Не тот маленький, озорной и шкодящий малыш, когда-то разрисовывающий обои на стенах за тумбой, после с весёлым визгом улепётывающий от Альбины, прячась за мной. Не тот неугомонно ворочающийся во сне, и хныкающий на мягкое «нет» ребёнок. Уже повзрослевший, подумать только — дважды замужний в свои восемнадцать, прекрасный юноша. Но всё ещё как тот малыш, которого хотелось по спинке гладить даже пойманным на шалости. К счастью, не я один разделял и разделяю до сих пор эту нежность. К Максиму с сомнением я относился только первое время. Не явно, конечно, и не показывал своих внутренних смятений в открытую, но наблюдал, ища в действиях, словах или взглядах подвох. До смешного смешно — хватило пары дней, чтобы понять: именно с ним мой сын в абсолютной безопасности. Одного взгляда хватит, чтобы увидеть — Максим за Стива глотку перегрызёт любому. И мне, в том числе. Я ненавижу себя за то, что до сих пор не нашёл силы признаться и не открыл свой самый главный секрет, из-за сковывающего страха и душащей мысли, что узнав, Стив опять исчезнет, ускользнёт. Убежит, как самый настоящий зайчик. Страшно, что эта правда уничтожит его хрупкую душу окончательно. Растопчет доверие, разорвёт тонкую нить, связывающую нас хотя бы как «дядю» и «племянника». Страшно, потому что на горизонте сразу за правдой я вижу мелькающую потерю, которая для меня станет последним ударом. Последним выстрелом. Очередное совпадение и обстоятельство сейчас лежит на кушетке и, шмыгая носом, ожидает моего заключения. Стоило только закрыть книгу «бывший» и открыть новую, как на горизонте появился ещё один альфа. Ещё один истинный. Подарком судьбы можно было бы назвать нашу встречу, только паршивый какой-то подарок. Во всём мире зафиксировано всего пять случаев, когда альфа и омега встречали второго истинного. Показатели совместимости разные, чаще всего плюс-минус пять процентов. Общее лишь одно: и у первого, и у второго раскрываются дополнительные нотки к привычному первому аромату, делая его более ярким и полным. В моём случае запах бергамота дополнился сандалом. В его — каштан дополнился шоколадом. Или наоборот. Что-ж, теперь я знаю, что пахну не столь убого, как говорил в своё время Марк. Пусть визитка, вложенная в карман куртки, была выброшена в окно, но живя в современном мире и эру интернета, зная фамилию, отчество и имя человека, как он выглядит и где работает — найти труда не составит. Его имя, отчество и фамилию я вытатуировал себе на подкорке. Через пару дней после ставящего всё на свои места откровенного разговора с Серёжей, спустя девятнадцать лет незнания и взаимной ненависти к друг другу, которой не должно было быть, я более менее смог прийти в себя от услышанного и полез в интернет. На что рассчитывал? В общем-то, ни на что, если быть честным с самим собой. В тот момент мной двигал в первую очередь интерес. У Каспирова Матвея Григорьевича в блоке «друзья» сорок душ, пять подписок на группы с недвижимостью, вся лента — один большой спам из новостей о действующих акциях и скидках компании, в которой он работает. Тридцать фото профиля, и на каждом втором Ян: с лучезарной улыбкой, искорками и счастьем в глазах, в плотном кольце рук такого же улыбающегося Матвея. Я бы может подумал, что он брат Матвея или иной родственник, только вот обручальное кольцо на безымянном пальце и запах сандала и бергамота, принесённого на одежде (или уже в саму кожу впитан?), наводит на определенные мысли. Ну, и, как факт, Каспиров Ян не Григорьевич, а графа «семейное положение» на странице Матвея, пусть без указания профиля того самого «супруга», говорит сама за себя. Что совершенно не вяжется со словами, сказанными на парковке. — Ян Александрович, — тихим голосом окликаю его, периферийным зрением замечая скатившуюся по виску слезинку. — Не стоит так переживать, как я сказал ранее, диагноз, поставленный предыдущим врачом, в корне не верен. Как и поведение Яна не вяжется. Нежный и перепуганный. Натянутый как тетива, всклокоченный, напряжённый. Обеспокоенный своим малышом, и что-то мне подсказывает, дело не в буйстве гормонов, а в безусловной любви к тому, кто ещё не родился. Не похож он на того, кто пьёт и изменяет своему альфе. — Честно? — ещё секунду назад застеленные пеленой глаза загораются искренней радостью. — Мне незачем Вас обманывать. Смотрю на него, сопоставляю факт к факту и понять не могу, что меня поражает больше. Что Матвей старше супруга моего сына всего на год, если верить дате, выставленной на его странице? В первых числах февраля ему стукнуло двадцать семь, Максу в этом году исполнится двадцать шесть. Или то, что сидя на заснеженной лавке у бизнес-центра моего бывшего, Матвей говорил о своём омеге, как о человеке, отказавшемся от него, стоило только получить метку, а сейчас этот омега у меня на приёме? Выкидываю из головы ненужные мысли. Меня не касаются их отношения, его слова. В первую очередь я — врач, а Ян, так уж сложилось, мой пациент. На сегодняшний приём. — Гипоплазия костей носа… — начинаю, с успокаивающей улыбкой отправляя датчик в стойку, в сторону пациента протягивая салфетки. — Это патология, как и любая другая патология, к которой мы, как раса альф и омег, к счастью, не расположены. Ян Александрович, у Вашего малыша есть носик, есть косточка. Просто очень маленькая. Как только идиоты-врачи ставили диагноз? Ясно как: двадцатилетний Каспиров Ян Александрович вёл свою беременность в двадцать первой клинике. В той же, где в своё время наблюдался я, и где родился Стив. Время идёт, врачи меняются, но принцип набора персонала — чем тупее и хабалистей, тем лучше, видимо, сохраняется. Бесспорно, есть врачи, действительно знающие своё дело, но их по пальцам одной руки можно пересчитать. — Матвей с Виталиком давно говорили, что больница, в которой я раньше наблюдался не очень хорошая… — дрожащим голосом начинает омега. — Но расположение к дому такое удобное, и у меня был замечательный и хороший доктор. А месяц назад он уволился, меня другому передали, и два дня назад на плановом УЗИ сказали, что… — Ян Александрович, — мягко перебиваю сиплое шептание. Замолкает, смотрит на меня из-под ресниц, поднимаясь с кушетки, и подбородком зарывается в высокую горловину вязаного свитера. Пересаживается на стул, взволнованно всматриваясь в протянутый в его сторону снимок. — Полноценный носик, — кончиком мизинца провожу по отчётливо видной носовой перегородке малыша. — Самая настоящая кнопка. У вас идеальная беременность, идеальные анализы. Хоть в космос отправляй, если бы не интересное положение. — Даже токсикоза не было, — с гордостью заявляет мальчишка. — Чудесно, — замечаю с улыбкой, уводя взгляд от обручального кольца. Так и должно быть, когда на постоянной основе истинный рядом. Связь, поддержка и подпитка феромонами. Понятно, почему его так подкосила и расстроила новость о возможном отклонении в развитии плода, и я искренне рад, что пугающий диагноз не подтвердился. Мы договариваемся, что вести Яна будет другой, не менее компетентный нежели я, врач, и получив направления на необходимые по сроку анализы, он, полностью успокоившийся, покидает кабинет. Не замечая моего прожигающего спину взгляда. Через два месяца Ян родит, и, очень надеюсь, в стенах этой клиники больше не появится. Ни для того, чтобы планировать и вести последующие беременности. Ни для того, чтобы обследоваться самостоятельно. А мне всего лишь нужно внимательно следить за днями его посещений, и по возможности не покидать стены кабинета, пока он будет находиться на территории клиники. Или, ещё лучше, на эти два месяца полностью погрузиться в лечение больных, лежащих в стационаре. Перспектива встретиться в коридоре с Матвеем не привлекает вообще. Опять одни и те же грабли, ну сколько можно? Столкнёмся, и небо на голову рухнет? Ему до меня дела сейчас никакого. У него супруг, ребёнок на подходе. Наверняка обустройство жилища для малыша, хлопоты, хлопоты, хлопоты. Глаза поднимаю к потолку, в него же протяжно выдыхая. — Всё никак не наиграешься? — то ли к дохлому Марку, что до сих пор рядом присутствует тенью, обращаюсь, то ли к судьбе с её ненормальными поворотами. — У тебя ничего не получится. Не в этот раз. Теперь я распоряжаюсь своей жизнью и судьбой, а не она мной. Я — независимая личность со своим опытом, разумом, душой и какой-никакой, но выстраданной, более менее спокойной жизнью. И только я имею право решать — менять что-то в ней или оставлять всё на своих местах. Я привык жить один и знаю, что когда приду домой, меня встретит привычная за столько лет тишина. Знаю, что когда утром открою глаза и услышу запах кофе — это сработавший таймер на кофемашине, выставленный с вечера, а не ещё один человек в моей холостяцкой квартире. Знаю, что в ванной в стакане одна зубная щётка и всего два полотенца: одно для лица, второе — для тела, на кухне — занят только один стул, второй привычно пустой. Знаю, что вторая половина двуспальной кровати застелена даже ночью. Всегда. Знаю, что мой выходной сейчас — это Стив, Стив и ещё раз Стив. В ином случае дополнительная смена или лежание на диване за чтением книги или научной медицинской статьи. В редких случаях, только если совсем паршиво, Даня. У него своя жизнь. Прекрасная супруга Кристина, та самая девушка, для которой он когда-то жарил картошку с котлетам, но по итогу их съел я. Такая же прекрасная, вьющая из него верёвки, дочурка. Мобильник, лежащий на столе вибрирует, загораясь экраном. Stew 15:47 Завтра же выходной? Пошли с нами в аквапарк? Проваливаюсь в диалоговое окно «Телеграм», задумчиво поджимая губы. Стив, как оказалось, просто без ума от воды. На Мальдивах он не вылезал из моря и бассейна, а вернувшись из свадебного путешествия, начал активно посещать аквапарк. Естественно с Максимом, и естественно раз за разом уговаривая меня присоединиться. Я не против на самом деле и согласился бы, если бы не необходимость раздеваться. Именно по той же причине я никогда не ношу футболки в присутствии Стива и Макса. Ни у себя в квартире когда они заходят в гости, ни уж тем более когда я прихожу к ним и остаюсь с ночёвкой. Ненавистное клеймо в основании шеи, любимые выцветшие стрии на бёдрах и животе — несложно прийти к умозаключению и логичному вопросу: а где, собственно, альфа и сын или дочь?

Давид 15:47 Нет, лучик. В другой раз.

Stew 15:48 Всегда так говоришь. Почему опять «нет»? Несуществующая тахикардия? Или колени болят? Или это твое «я слишком старый для таких развлечений»? Ну пошли-и! Иначе я тебя точно покусаю! Следом — кипа грустных смайликов.

Давид 15:48

Хорошо, не старый.

Но правда в другой раз.

Ладно?

Покусать разрешаю.

Стив печатает долго. Наверняка, как обычно расписывая, что я слишком неактивный для своих тридцати шести, не хочу выползать из конуры, и как это плохо. Доля правды в словах есть. Мне бы, действительно, думать о чём-то кроме работы, отчётов и Стива, только о чём? Весь мой досуг — это пациенты, Даня и сын. Мне ничего не интересно, я ничего не хочу. Совершенно. Вместо увесистого сообщения прилетает короткое «ладно», через секунду «люблю тебя, дя», и Стив выходит из сети. Делаю скриншот экрана, отправляя файл в запароленную папку «моё», и, поднимаясь со стула, направляюсь к дверям, мечтая увидеть вместо привычного сокращённого «дя» если не «папа», то хотя бы своё имя. Стоит только дверь открыть, как взглядом замираю на сидящей ровно напротив кабинета парочке. Ян с улыбкой трётся щекой о подставленное плечо Матвея. Матвей, прижимая к себе Яна, гладит его округлый живот, с нежностью целуя в волосы. Небо на голову не падает. Оно натурально рушится, приминая собой концентрированным ароматом сандала и бергамота, пол под ногами превращая в мягкую глину, а тело — набитую ватой оболочку. На автомате втягиваю заполняющее разум успокоение, током проходящее по всему организму, и прикрываю глаза. На секунду. Чтобы глубже прочувствовать пустоту в голове, когда вообще ни одной терзающей мысли и постоянной тревоги. Такую, блять, нужную пустоту. А когда открываю, замечаю, как Матвей сжимает челюсти до проступающих желваков, впиваясь в меня взглядом. Он шумно втягивает носом воздух, протяжно выдыхая через рот. Серо-голубой взгляд в миг становится чёрным от заполняющих весь пигмент зрачков. Матвей нервно сглатывает, а мне так хочется облизать дрогнувший острый кадык. Оставить свой след, проехаться зубами, губами. Охренеть? Охренеть! — Ян, хороший мой, — говорит ему, поднимаясь на ноги, но смотрит на меня. Не моргая. Не разрывая зрительного контакта. Ян на стуле оживает, поочерёдно кидая взгляд то на меня, то на него. Матвей продолжает: — Подожди меня в машине. Наступает. Двигается в мою сторону, а я от него. Нетвёрдым, но спешным шагом назад, лопатками касаясь не до конца прикрытой двери. Это не ситуация. Это — пиздец. — Моть? — одёргивает его за руку Ян. Полный, громадный и абсурдный пиздец. — В машину, Ян, — в голосе слышится сплошное напряжение. Матвей морщится, добавляя ласковее: — Пожалуйста, Янчик. Я поговорю с врачом и скоро приду. Нам просто одуреть как необходимо кое-что обсудить. Пиздец, которого быть не должно в принципе. Не дожидаясь, пока Ян отвиснет, выполняя просьбу, уверенно двигаюсь в кабинет. Нужно просто зайти и закрыть дверь. Всего-то. Не станет же Матвей её выламывать в самом деле? Захожу, закрываю. Только хлопка двери не слышно, вместо него — грозное шипение и явное недовольство. — Ну нет, хватит от меня бегать. Матвей влетает в кабинет следом. Не заходит, именно влетает, заполняя всё помещение своим феромоном. Густым, пряным и тяжёлым. Скользит пронизывающим до костей, пожирающим взглядом. Я на него не моргая почти. Дышим рвано, будто только что с адовой пробежки вернулись. В унисон, блять, дышим. Одинаково. Он медленно руку вытягивает, забирая из моих пальцев ключ от кабинета и плотоядно облизнувшись, поворачивается к двери, наблюдая за мной боковым зрением. Щелчок замка. Щёлк — пропускающий по позвоночнику табун мурашек. Пиздец. Щёлк — разрядом тока по венам. Какого чёрта он себе позволяет? — Если бы я знал, что ты здесь работаешь, я бы Яна за уши притащил к тебе на приём, едва только узнав о его беременности. Я возродил себя из осколков. Склеил, обмотал изолентой, скотчем, на всякий случай залил сверху монтажной пеной, чтобы наверняка. Чтобы заковать того Давида. Мелкого, наивного, с огромными розовыми очками на носу, с потрескавшимися, но до конца не выпавшими линзами. А сейчас стою и чувствую бурлящее внутри сознания желание опустить плечи, заскулить и, в глаза посмотрев, попросить, чтобы обнял, спрятал, потому что я — заебался в одиночку. Присутствие Матвея рядом — стирается всё то, что я взращивал и воспитывал в себе столько времени, прилагая громадные усилия стать тем, кто есть, и всё это в пепел. В крошку. Потому что он, блять, мой альфа. Судьбой дарованный, кого я чувствовать должен априори, просто находясь в окружении его феромона. Чувства его, состояние через себя пропускать. Чувствую и пропускаю. Бешенство клокочущее, перемешанное с радостью, смятением и нетерпением. Его с ног сбивающее желание. И хочется быть маленьким, прижаться к нему, получить ласку и тепло. Но больше всего хочется, чтобы хотя бы он вернул контроль своему разуму, потому что я этого сделать не могу, и ушёл. Закрыл бы дверь с той стороны, перестав щекотать рецепторы своим феромоном, смотря глубоким взглядом. Не уходит. Делает шаг вперёд, ещё один, и ещё… Уверенной походкой сокращая между нами расстояние, а я, вместо того, чтобы руки вперёд выставить в качестве блока и остановить, просто стою столбом и подпускаю. Вопреки всему. Потому что оттолкнуть до отвратительного тяжко. До отвратительного сложно. До отвратительного не хочется. Я упускаю момент, когда широкие ладони сжимают плечи, перемещаются на лопатки, пропуская по телу волну дрожи до тянущего спазма внизу живота. Болезненного и вместе с тем невозможно приятного. Мозги взрывая до сладкой, накрывающей с головой, истомы и едва не вырвавшегося из груди стона. От одного только прикосновения. Безумие. — Блять, прекрати, — упираюсь ладонью в бешенно вздымающуюся грудь, но не останавливаю движения. Не отталкиваю. Пальцы на ткани сжимаю, притягивая к себе. — Прекрати это делать, слышишь? О чём вообще прошу? Чтобы ушёл? Уже не хочу. Чтобы не останавливался? Ближе к правде. И плевать на Яна. Плевать на то, что они супруги. Плевать, что он носит его ребёнка. Мне плевать, а ему должно быть нет. Он же муж, будущий отец, чёрт возьми. — Не думаю, что это именно то, — Матвей с оскалом, иначе эту улыбку охарактеризовать невозможно, склоняется к губам, опаляя их рваным, просто охренеть каким горячим дыханием. — Чего ты на самом деле хочешь. И целует. Просто, блять, берёт и целует. По-хозяйски одной рукой вжимает в себя, хватая за талию, второй в волосы на затылке зарывается, фиксируя голову. С жаром целует, с напором вылизывая рот, и я просто рассыпаюсь. В ещё большую крошку, потому что хочу этого так остро и голодно, что просто поддаюсь напору. На носках приподнимаюсь, перенимая инициативу под довольную усмешку в поцелуй, и без какого либо сопротивления позволяю уронить себя спиной на стол, шеей укладываясь на заботливо подложенное предплечье. И меня несёт. Несёт на этих волнах, затягивает в водоворот ощущений. В этот пиздец. В яму из удовольствия и животного желания отдаться прямо сейчас. На этом столе. В самый разгар рабочего дня, где по коридору перемещаются пациенты, врачи. Насрать на вероятность быть услышанными. Насрать на то, что минутой ранее он с нежностью обнимал Яна. Насрать на то, что это неправильно. Вообще на всё насрать. Ногами прижимаю к себе крепче за бёдра, буквально роняя на себя. Ближе, теснее. Только бы поцелуи не заканчивались. Только бы наглые, забравшиеся под одежду ладони не исчезали с изголодавшегося по вниманию и ласке тела. За шею хватаю, прогибаясь в пояснице, когда, с глухим рыком прокатываясь возбуждением по моему, пробегается пальцами по чувствительным к прикосновениям рёбрам. Очередное движение вскинутых бёдер — спазмом между разведённых ног и сорванным стоном, наполненным наслаждением. — Мой, — сорвано хрипит под линию челюсти, там же оставляя поцелуй и безболезненный укус. Киваю болваном, бессовестно выгибаясь навстречу, потираясь о его бёдра, и вгрызаюсь в это надрывное и короткое «мой», зажмуриваясь до цветной темноты под закрытыми веками. Носом его в свою шею вжимаю, придушенно всхлипывая на очередной уверенный толчок, проглатывая рвущееся из груди «твой». Совершенно бестолковое, нелепое и дикое. Отключившееся сознание загорается яркой лампочкой вместе со звуком падающей со стола подставки под ручки и запущенной под резинку брюк униформы ладони, сжимающей правую ягодицу. Откуда взялось это «твой-мой»? Какого чёрта мы творим? Какого чёрта творит он? Какого чёрта я позволяю раскладывать себя на этом чёртовом столе и дрожу как малолетка? — Потому что твой омега знает, что незачем сопротивляться, — сорванный шёпот под скулу звучит ни разу не шёпотом. Ударом хлыста по оголённой коже, плоти и нервам. Потому что твой омега знает, что незачем сопротивляться. Чёртовы инстинкты, чёртовы альфы и омеги, чёртова истинность. Никогда больше не пойду на поводу у инстинктов. Сам себе обещал, слово давал — никогда больше гормоны не будут стоять во главе здравого смысла. Отпихиваю нахального альфу за плечи так резко и неожиданно, что тот отступает на три шага назад. Или на четыре? Да какая разница? Отступает, а не нависает сверху — это главное. — Как вам не стыдно? — ладонью в стол опираюсь, принимая положение сидя, второй провожу по зудящим губам, пытаясь то ли стереть поцелуй, то ли наоборот втереть его в губы. Чтобы запомнить этот жар, эту пылкость. — Вы только что сидели в коридоре, гладя по животу своего беременного омегу, а сейчас так нагло готовы залезть на другого? Конечно, только он же виноват в безумии, что мы устроили. Да, пусть считает себя уёбком. Он же альфа. А я — всего лишь тупой омега с мокрой дыркой, готовый подставиться, только потому что он — мой. Природа, мать её. — Чего? — Матвей удивляется так откровенно, будто в самом деле никакой проблемы. Вообще. Смотрит своими охренительными серо-голубыми непонимающими глазами, задумчиво хмуря брови. Взглядом по мне скользит, по груди, оголённому участку живота, дольше положенного замирает в районе паха и, облизываясь, возвращается к глазам. Одёргиваю задравшийся халат вместе с надетой под ним водолазкой, сводя ноги вместе. Я только что едва не кончил от пары движений бёдрами пусть моего, но замужнего альфы! Какой же, мать вашу, стыд. — Покиньте мой кабинет. Немедленно. — Давид, послушай… — Давид Маркович, — раздражённо перебиваю. Заставить голос стать твёрдым, а разум соображающим, когда буквально только что сверху нависало возбуждённое тело, а сейчас хозяин этого тела стоит в паре шагов и смотрит недоумевающим взглядом — то ещё испытание. Но у меня получается. Вдох-выдох. Не обращать внимание на острое желание продолжения. Вдох-выдох. Не обращать внимания на ошарашенный взгляд. Ещё один вдох. — Мы не друзья, не приятели и не знакомые, — ещё один выдох. — Попрошу соблюдать субординацию, и покинуть мой кабинет сейчас же. Часы приёма закончились на вашем омеге. Если остались вопросы, можете обратиться в регистратуру. Всего доброго. — Да какой, нахер, мой омега, Давид? Ты — мой омега! Я мобильник из рук не выпускал ни на секунду даже в душе в ожидании твоего звонка весь сраный январь! На меня трижды вызывали полицию, потому что я всех заебал своим присутствием в этом ёбаном бизнес-центре! — В каком бизнес-центре? Теперь уже удивляюсь я. Понимаю, что речь о Линдерс Корпорейшен, но зачем? Плевать, что истинный. Молоденького альфу возбуждают невзрачные омеги средних лет? — Забыл уже, как сбежал от меня чёртовой Золушкой, и ни одной подсказки не оставил? Я на той парковке чуть ли не жил, Дав. Даже до директора корпорации почти дошёл, на приём записался, ты не поверишь, чтобы хоть что-то о тебе узнать. Может, не знаю, камеры видеонаблюдения попросить посмотреть, чтобы номера машины, на которой ты уехал, узнать. Понимаю, что всё это чушь, никто бы не позволил мне смотреть записи. Но я пытался. А уёбок переносил встречу раз за разом, всё завтраками кормил, встречаясь со мной на ресепшене у охраны. То совещание, то пошёл на хуй, Матвей, потому что кто я такой? А ты… Мне всего лишь нужно было отвезти брата от дебила врача в другую клинику, и… — Брата? — Конечно, блять, брата! — Матвей выдыхает, растирает ладонями лицо, смягчая тон. — Прости за резкость. Прости. Ян — мой сводный брат. Я ведь говорил, что мой первый не заинтересован во мне от слова «нахуй с пляжа, Матвей». — Но у Яна твоя фамилия, — замечаю логично. И он… Замужем? — А у Виталика дебильная — Червяк. Будь я Червяком, я бы тоже при заключении брака взял фамилию омеги, господи. Почему нет? Закон этого не запрещает. Об этом я… Не думал. Настолько явление редкое в наше время, что в голове не задерживается мысль о том, что не только омега может брать фамилию своего супруга, но и наоборот. Виталик — супруг Яна? Кажется, он упоминал его имя, а я… Зацепился только за знакомое мне. Матвей возвращается к столу. Медленно, уже не так уверенно, разводит мои колени в стороны, становясь ровно между ними. Ладонями проезжается по плечам, осторожно сжимая их между пальцев, опускаясь к предплечьям и, придерживая запястье левой руки, укладывает её на свою грудь. Туда, где в бешеном ритме заходится сердце. — Я хочу чувствовать его таким сумасшедшим, находясь рядом с тобой, — тихо шепчет Матвей, натянуто улыбаясь. И в голосе столько непонятной для меня боли, что на мгновение сжимается сердце. — А не потому, что в очередной раз сталкиваюсь с разочарованием. — Ну что ты несёшь, а? — устало бросаю, глядя в глаза. Он видит меня второй раз в жизни, но словами пламенными разбрасывается, будто не в первый раз его отшиваю. И бесит меня не эта глупость в его словах. Бесит, что мне нравится это. Меня трогает признание, что искал и не оставлял попыток. Проскальзывающая в голосе нежность и мольба. Хриплое «мой». Я злюсь на него за свои эмоции и чувства, кусающиеся так сильно, что плывёт перед глазами. — Тебя жизнь ничему не учит? Один истинный в душу плюнул, так ты за второго зацепился, как за спасательный круг? Не думаешь, что я стану камнем, который на дно тебя потянет? Резко и грубо? Пусть так. Но, чёрт возьми, так отрезвляюще. Взгляд напротив моментально тяжелеет, становясь более серьёзным и осознанным. То, что надо. — Судьба не с каждым бывает великодушна и добра, — сдавленно усмехаюсь на услышанное, мне ли не знать, но не комментирую. — Мне предоставился ещё один шанс, и я не упущу возможность за него ухватиться. Потому что жить хочу счастливым и наполненным добром, а не отравленным ненавистью и разочарованием только потому, что мой первый предпочитал какую угодно компанию, но не мою. Я не буду сейчас распинаться, говоря какой я милый, заботливый и ласковый, но ты не пожалеешь, если позволишь быть рядом. — А если пожалею не я, а ты? Матвей костяшками проезжается по моей скуле. Осторожно, почти не касаясь кожи. От накрывшего возбуждения давно ни следа, но от настолько лёгкого прикосновения по телу расходится лёгкая дрожь, затихающая внизу живота, а по сознанию расплывается волнение с примесью… Окрыления? Воодушевления? Когда я в последний раз испытывал эти чувства? В декабре, когда Стив пришёл за анализами Арсения? От встречи и воссоединения, о котором я столько бредил. Сейчас я смотрю в другие глаза, но ощущаю тот же прилив, потому что хотел. Листал, увеличивая и рассматривая фото, как ненормальный разглядывал каждую деталь, каждую локацию, каждую мимическую морщинку, родинку, пору на его лице, и хотел ещё одной встречи. Несмотря на статус «замужем». Несмотря на фото с улыбающимся Яном в объятиях. Матвей зарывается кончиками пальцев в волосы на висках, перебирает короткие пряди, подушечками проезжаясь по коже головы и, облизывая и без того влажные губы, с выдохом говорит: — Волосы покрасил, — киваю на очевидное. Седина не исчезает как по взмаху волшебной палочки. — Ещё красивее стал. Жаль не в очках, не представляешь насколько ты в них соблазнительно выглядишь. Конечно и без них… — Матвей. — Дай нам шанс, — продолжает шептать, упираясь лбом в лоб, большим пальцем оглаживая кожу скулы. — Один вечер. Даже не свидание. Просто встреча. Если тебе не понравится, я отступлю. Найду Яну другую клинику. Не попадусь больше тебе на глаза. Разреши нам один вечер, Давид. Пожалуйста. — Только один? — переспрашиваю таким же шёпотом. — Всего один, — подтверждает. Кабинет покидаем вместе. Сразу, как только я даю согласие на встречу. Матвей, обнимая за плечо, ожидаемо всё это время ждущего в коридоре и тихонько спрашивающего: «это правда он?», едва мы показываемся в дверях, Яна, уходит налево. Я, возвращая себе способность нормально думать и анализировать — направо. Что даст один вечер? Он приедет за мной в семь, не позднее одиннадцати отвезёт домой. Люди месяцами притираются к друг другу, прислушиваются к себе. Годами живут без штампа в паспорте, из-за бесконечных сомнений в правильности выбора партнера для долгой и счастливой жизни. Что этот наглый, резкий и, вероятно, очень уверенный в себе альфа хочет уместить в ничтожные четыре часа? Остаток рабочего дня проходит в прострации: в постоянном копошении в самом себе и нервном вздрагивании от приходящих на телефон оповещений. Спам, сообщения в общем рабочем чате, опять спам. Несколько фото Стива и Максима, корчащих смешные рожицы. Скачиваю файлы, отправляя в единственную важную папку в галерее. И убирая мобильник в халат, мысленно напоминаю себе, что номер мой Матвей уходя не спросил. И всё как обычно — дискомфорт, скребущий за рёбрами, пациенты и их наполненные благодарностью взгляды, успокаивающие внутренние метания. Но появилось кое-что ещё. Странное. Мандраж в конечностях, растерянность, слишком часто бросаемые взгляды на циферблат часов. И мысли были заняты не работой, что не поддаётся никакой здравой оценке, а произошедшим в кабинете. Я раз за разом возвращался памятью к горящим глазам, рваному дыханию и горячим губам. Гнал от себя образ Матвея, пытался забить голову, бегая от одной палаты к другой, и… Бестолку. Матвей появился в стенах клиники около шести вечера. Вскинул голову, отвлекаясь от мобильника, стоило мне вернуться к кабинету, и успокоил все внутренние стенания. Одним взглядом. Одной улыбкой. Одним «я подожду тебя здесь», которое вполне могло сойти за слишком агрессивную настойчивость, но ничего, кроме какой-то дикой, и немой благодарности. За то, что сказал и сделал. Он не торопил, не стучал в дверь, когда стрелка часов перевалила за половину восьмого, а я, погрязший в подготовке эпикризов к предстоящим выпискам, потерял счёт времени. Ни единой эмоцией или действием не выказал возможного недовольства за длительное ожидание. Молча шёл рядом, растягивая губы в улыбке на бросаемые на нас заинтересованные взгляды коллег и пожелания «хорошего вечера». Только нахмурился, когда открыл пассажирскую дверь автомобиля, раскрытой ладонью приглашая в салон, а меня… Передёрнуло. Когда столько времени единственный, кто заботится о себе — ты сам, так или иначе отвыкаешь от проявления обычной вежливости, воспринимая её ничем иным, как притеснением. Конечно, Даня заботился и продолжает, но проявляет он эту заботу иначе. Без помощи в открытии двери салона автомобиля, подъезда или оплаты моего счета в кафе, будучи прекрасно осведомленным, что для меня неприемлима подобная форма «заботы». Настолько, что если не принять во внимание, как было несколько раз на нелепых свиданиях ради секса, всегда порождает вспышку агрессии, как следствие — колкости с моей стороны. Но в тот момент, когда этот мальчишка-ураган проявил галантность, я дёрнулся не потому, что задело. А потому что понравилось. Несвидание началось с кинотеатра. Двери торгового-центра открывались автоматически. Билеты на фильм оплачивались картой Матвея под мой тяжёлый, его обеспокоенный взгляд и сдержанное: «кто пригласил, тот и платит». Дверь кинозала мы открывали вместе. Нудный фильм на экране, комментирующая компания молодых людей на передних креслах, громко шуршащая пакетом из-под чипсов сбоку, томно вздыхающая парочка сзади. Забавно поспешные и даже несколько смущённые извинения Матвея, когда он случайно касался своим коленом или локтем моего, будто не он ещё днём шарил ладонями под моей одеждой и едва ли не трахнул на столе. После сеанса — ужин в фудкорте. Я предложил и я оплатил. Матвей всей своей позой выражал явное несогласие, но, выдохнув, согласился, услышав ранее сказанную им же фразу. Разговоры «ни о чём», наполненные смыслом и сутью. Никаких планов на наше будущее, никаких разговоров о его или моей семье, никаких неловких тем для обсуждения. Вообще ничего. Единственное послевкусие — косые взгляды, брошенные в нашу сторону из-за соседнего столика, когда он протянул в мою сторону картофелину фри, зажатую между большим и указательным пальцем, а я, не задумываясь, подался корпусом вперед и съел. И это выводит из равновесия. Комфорт рядом с ним с момента встречи в клинике. Реакции тела, тишина в терзающих мыслях. Не больше, чем работающий как лекарство феромон, — понимаю. Он успокаивает, помогает навести порядок в мыслях и на душе. Он защищает собой и вместе с тем делает уязвимым перед миром, от которого я пытаюсь себя защитить столько времени. Я только-только зализал старые раны, вычёркивая из памяти зарубцевавшееся прошлое. Только начал чувствовать себя не полностью цельным, но хотя бы на половину. Ещё утром, идя на работу, я ощущал устойчивую почву под ногами, зная, как проведу день: пациенты, интерны, пациенты, дом. Ни одного шага в сторону. А сейчас заканчиваю вечер, сидя в машине напротив подъезда дома, анализируя прошедший день-вечер в компании истинного, и не понимаю, что делать дальше. Меня будто разобрали в своё время, после спешно собрали, забыв про какую-то важную деталь, и сейчас эта деталь в лице другого человека нашлась, примагнитилась. Жестами, словами, взглядами. Просто голосом. И это пугает. Вводит в ещё большую растерянность, потому что я совершенно не знаю, как применять новые вводные. Потому что хочу продолжения и не хочу одновременно. — Давид? — отвлекаюсь от самокопания, скашивая взгляд вбок. Матвей пальцами отбивает по оплётке руля, смотрит на меня с ласковой улыбкой, от которой внутри опять становится тепло. — Так ты оставишь свой номер? На этот раз вселенная оказалась на моей стороне. Попроси он мой номер ещё днём, я, вероятнее всего, озвучил бы цифры, находясь под впечатлением от произошедшего. Сейчас всё несколько иначе. Я не возбуждён, не лежу, прижатый сверху телом, и чётко соображаю. Сначала думать — потом делать. Отличная привычка. Что нас ждёт? Порицание, осуждение со стороны и непонимание? Не беру во внимание незнакомых людей, их мнение меня не волнует давно. Меня заботит, как отреагирует семья Матвея на то, что его омега старше? Не на два, три и даже не на четыре года. Между нами — девять лет, совершенно разное прошлое и только одно общее — истинные-мудаки. Мой слабохарактерный и ссыкливый, его — пьющий и гуляющий по другим мужикам. Что я могу дать этому прилипчивому мальчишке, заслуживающего большего? Страдания свои постоянные? Жизнь на работе? Мысли только о Стиве? А как отреагирует Стив, узнав, что я встречаюсь с альфой на год старше Максима? И самое главное, имею ли я право на чувства, если до сих пор нечестен со своим ребёнком? — Наверное, нет, — отвечаю сразу на оба вопроса. — Извини. — Почему нет? — удивлённо спрашивает Матвей. — Ты ведь остался доволен. В яблочко. Что я делать буду с этим «понравилось», «доволен» и чувством «жизни», когда наши разговоры из «ни о чём» перейдут на другую ступень? Когда стать честным придётся? Откровенным? Про семью, про прошлое? Я не хочу открывать самую чёрную страницу о жизни бывшего наркомана, показывая её кому-либо вообще, но и скрывать не хочу тоже. Меня и без этого окружает слишком много недосказанности и разочарований. — Я давно так не отдыхал, это правда, и за это тебе спасибо. Дело не в том, остался я доволен или нет. Посмотри правде в глаза, Матвей. Какое у нас будущее? Тебе двадцать семь, мне — тридцать шесть. Глазом моргнуть не успею, как стукнет сорок. — В твои сорок мне не будет так же двадцать семь. Матвей поворачивается вполоборота, вытягивая руку к моему лицу. Запястье перехватываю раньше, чем пальцы успевают коснуться щеки. Хочется. Но позволить большего просто не могу, потому что потом не соберу себя обратно. И так уже слишком много нежности, заботы и ласки. — Верно, — сообщаю с сожалением, стараясь не обращать внимания на подрагивающий от волнения голос. — Тебе будет тридцать один. Просто вдумайся, насколько между нами огромная пропасть. — И меня она не пугает, Давид. Не отталкивает, наоборот тянет. Возраст — это не цифра в паспорте, а опыт и то, как ты себя чувствуешь и ощущаешь. Какие знакомые слова про возраст. Какое знакомое, поделенное на день и вечер, общение двух истинных. Только вот наполнение другое. Я ощущаю себя старой рухлядью, которой место где-нибудь на чердаке среди таких же старых, никому не нужных и забытых вещей. А у Матвея вся жизнь впереди. На истинных свет клином не сошёлся. Будет и на его улице праздник в лице действительно любящего и подходящего партнёра. Просто не может быть по-другому. — Я разрешил нам один вечер, как ты и просил… — пробегаюсь подушечкой пальца по тёплой коже запястья прежде, чем отпускаю его кисть и открываю пассажирскую дверь. — И он заканчивается. Не забудь про своё обещание. Спасибо, что подвёз. Доброй ночи. На ватных ногах выхожу из салона, без хлопка прикрывая дверь. Не оглядываясь, уверенным шагом от машины до подъезда, мысленно вручая оставшемуся в салоне медаль с гордым «молодец» за то, что не поплёлся следом. Ни к чему эти упрашивания и беготня. Пока поднимаюсь по лестнице, отвечаю на ждущее от Стива «добрых снов, дя» и, унимая внутреннюю бурю, блокирую смартфон. Ровно двенадцать ночи. Карета превращается в тыкву, а «золушка» спускается на землю, перестаёт витать в облаках, купаться во внимании прекрасного принца и возвращается к своим обычным делам. Не зажигая свет, прохожу в квартиру. Ботинки на коврик, верхняя одежда на крючок. Выученным маршрутом в ванную, включая встроенную в зеркале над раковиной подсветку. Контактные линзы в мусорку, вещи в стиралку, после этого в душевую. Нужно просто смыть с себя день, чувства, новые и пробудившиеся в сознании старые эмоции. Забыть неловкие прикосновения в зале кинотеатра, раскованные и уверенные в кабинете. Горячее дыхание на губах, на шее забыть. Вычеркнуть совершенно обычный, но предательски уютный вечер. Стереть из памяти каждый жест, вздох, взгляд, наполненный теплом и одновременно сосредоточенностью. Каждое слово, пропитанное уверенностью, иногда задумчивостью, и, боже, улыбку его, искрящуюся благодарностью. Забыть и утром вернуться к привычному укладу. Без Матвея и горящих серо-голубых глаз. — Так будет правильно, — упрямо говорю сам себе. После душа иду в комнату, попутно натягивая на влажное тело безразмерную футболку. В полной темноте. В абсолютной тишине. Как самый настоящий крот, копошащийся в своей норке. Зашторить окна, зажечь свечи, успокоиться и закончить этот день. Успокоиться определённо не помешает хотя бы потому что мысли, не останавливаясь, нескончаемым потоком гудят в голове. Каких-то пять часов, а закованный где-то внутри сознания мелкий Давид даёт о себе знать. Вопит, кричит, наружу вырывается, почувствовав тепло и внимание. Глупый и наивный дурак. Растираю пальцами веки, подходя к окну и вернув на переносицу очки, бросаю взгляд на парковку. Мимолётный, смазанный, но проходящий именно там, где до сих пор стоит Шевроле. Сглатываю ком в горле, когда фары загораются вместе с шумом заведённого мотора. Минута, две, десять. Мотор глохнет, погружая спящий двор в тишину ночи. Один вечер, и, если мне не понравится, отступит, да? Вижу, как отступает. И вроде взбешён до искр перед глазами за очередные пустые обещания, но уголки губ ползут вверх. Ещё в шестнадцать я думал, что мой истинный обязательно будет старше. Уверенный в себе, крупный, рядом с которым больше не будет страшно, больно и одиноко. Вселенная услышала крик о помощи, свела нас неожиданным толчком в плечо и разбросанными по асфальту книгам. На деле альфа, воспринятый тогда подарком судьбы, оказался трусом. Бог с ним, когда Серёжа не нашёл в себе смелости в двадцать два. Принимаю, что ублюдок Марк действительно мог запугать. А в тридцать три, когда узнал о Стиве? Не позвонил, не написал, не назначил встречу. Когда узнал о смерти Альбины, не появился тоже, решив действовать радикальнее. Плевать в очередной раз на себя, на свою пустую и серую жизнь. Но за то, что сломал психику моему мальчику — не прощу никогда. Сейчас мне тридцать шесть, и ко мне проявляет интерес молодой парень, который и жизни толком не видел, но считающий, что у нас что-то может получиться. Парень, не опустивший руки и пытающийся сделать хоть что-то, чтобы найти меня. Мальчишка, едва не разложивший меня на моём же столе и не делавший попыток к продолжению после. Упёртый, тактичный, совершенно другой. Молодой парень, рядом с которым и я начинаю чувствовать себя другим и хочу нарушить свою стабильность. Всего пять часов вместе, а я ловлю себя на мысли, что хочу впустить его в свою зону комфорта. Немыслимо! На самом деле это страшно. Лишать не только себя шанса на будущее, потому что боишься этого счастья и считаешь, что не достоин его. Страшно, когда привычные установки слетают от одного только появления другого человека в выстроенном мирке и распорядке дня. Страшно от мысли, что, доверившись, опять придётся падать, переламывая кости и отбивая внутренние органы. Страшно, что вопреки всем «не», я хочу сказать «да». Хочу довериться, поверить, упасть. Почувствовать ещё раз этот приток эйфории, нужность, значимость, даже если опять придётся падать. Хочу, потому что я устал от одиночества и холодной постели. Я раздавлен, растоптан, почти убит. Но я жить хочу. Чувствовать хочу. Опять заводится мотор. Вновь загораются фары, подсвечивая стремительно скрывающийся под толщей снега асфальт. По лобовому стеклу несколько раз проезжаются дворники. Всё те же десять минут — и тишина. Снимаю блокировку с мобильника, задёргиваю на окне штору, стараясь не выдать себя подсветкой экрана. Захожу в соцсеть, вводя знакомое имя в поиске, проваливаясь в его профиль. Замираю подрагивающими пальцами над клавиатурой в пустом диалоговом окне. А дальше? Текстом спросить, какого лешего он до сих пор стоит под окнами моего дома? Признаться, что приятно его внимание, но страх оступиться берёт верх? Записать голосовое, выражая и показывая своё кипящее недовольство? А недовольство ли? Я взволнован, восхищён его упрством. Странно чувствовать благодарность вместо привычной нервозности, когда кто-то плюёт на сказанное «нет». Нажимаю на иконку телефона в правом углу приложения, прикладывая мобильник к уху. Гудок — моментально учащается пульс, и сбивается дыхание. Второй — «не убегать от проблемы — решать её», — мысленно напоминаю сам себе. Третий — «нам просто одуреть как необходимо кое-что обсудить», — вспоминаю сказанное в коридоре клиники. Четвертый — а что будет потом? — Немного крипово, когда во втором часу ночи поступает входящий вызов с никнеймом «Призрак», — говорит динамик. Не здоровается. Не спрашивает, кто вызывает его. Но так решительно уверен, что звонящий именно тот, кто ему нужен. — Теперь понятно, почему я не мог тебя найти. Искал, значит. Не нашёл бы всё равно. Нет в интернете Хосо Давида Марковича. Есть профиль без аватарки, подписчиков и друзей. Совершенно пустой, никому не интересный «ghost-ghost» вместо имени и фамилии. Такой же, как и тот прошлый Давид, зарегистрировавший страницу. — Ты не выполнил часть нашего уговора, — сдержанно сообщаю в динамик, не уводя взгляда от окна. — Любишь раскидываться обещания, которые не собираешься выполнять? Почему от этого факта вместо реального негодования — заполняющее разум волнение, дарящее тепло? — Просто забыл, как выглядит педаль тормоза, а без этих знаний как-то не рискую заводить мотор, — тут же отвечает Матвей и тихо усмехается. — Ты дважды заводил двигатель. По-твоему это смешно? Езжай домой, Матвей. На самом деле правда смешно. Оправдание его нелепое, как и моё поведение. Вроде взрослый мужчина, а стою в темноте комнаты, смотрю на припаркованное авто и стараясь не выдать своё местоположение даже случайным шевелением тюля, прячусь, как подросток. Всё происходящее с момента встречи в коридоре клиники, заканчивая моим рычанием в трубку, за которым скрывается панический страх, что отнимут подаренный эфемерный огонёк нужности, сразу, как только он уедет, — смешно. — Не прогоняй меня, Давид, — просит жалобно. В динамике слышится шуршание, протяжный выдох, а после Матвей покидает салон. Он обходит машину со стороны капота и закидывает голову, вероятно пытаясь понять, какие из окон мои. — Не хочу опять тебя отпускать. Что за фанатизм? — Почему ты не хочешь хотя бы попытаться, а? Я не предлагаю сразу кидаться в отношения, можно ведь просто общаться. Ты же тоже этого хочешь, так зачем отталкиваешь? Потому что боюсь? Боюсь опять, как в свои шестнадцать, когда сломя голову несся к тому, кто обещал и не выполнил. Боюсь оступиться, ошибиться, рыдать после до боли в лёгких, сорванного голоса и опухших глаз. Боюсь, потому что запутался в самом себе, в мыслях, чувствах и желаниях, стоило только Матвею присесть рядом и поинтересоваться, каждому ли даётся второй шанс. Обычный вопрос, но после него по возведённой броне пошла брешь, посеяв первое, и, как итог, сотое сомнение. — С чего ты взял… — шепчу едва слышным даже для себя голосом. — Что я этого хочу? — Ты бы не позвонил. Забил бы конкретно сейчас. Утром наверняка устроил бы мне разговоры с пристрастием, наверное, пригрозив полицией. Но сейчас мы с тобой разговариваем, значит… Значит тебе не всё равно. Да? Выдыхаю, оставляя вопрос без ответа. А что говорить? Динамик затихает на некоторое время. Матвей, наваливаясь бёдрами на припорошенное снегом крыло машины, гулко сглатывает через некоторое время. Отнимает от уха мобильник, смотрит в экран, прикладывает обратно. — Я всё ещё здесь, — обозначаю своё присутствие тихим голосом. — Ты же сейчас смотришь, да? — сдавленно угукаю в трубку, прикрывая глаза. — Прости за моё поведение днём, ладно? Я обычно более сдержан, но когда тебя увидел, просто разум отъехал. То, что произошло днём — до тайфуна мурашек по всему телу приятно. Приятен напор его, совершенно обезумевший от желания голодный взгляд и то, как резко взял себя в руки, стоило только оттолкнуть. Как из возбуждённого дикаря он в момент превратился в спокойного и здравомыслящего Матвея, просящего дать нам шанс. И после не выходящего за рамки допустимого, обычного парня. — Я тоже хорош, — замечаю в трубку. — Мне понравилось, это было… Горячо, Дав, и приятно от мысли, что не только меня закоротило. Знаешь, ты снишься мне каждую ночь, начиная с четвёртого января. Не подумай ничего грязного или пошлого, всё культурно. Мы даже одеты. Просто разговариваем. Матвей усмехается, я усмехаюсь тоже. Я не особо в курсе, что обычно во снах видят двадцатисемилетние альфы, но уверен — явно не разговоры в одежде. — Я не запоминаю о чём, и не могу вспомнить, как бы ни старался. В первые секунды после сна ещё помню смысловую нагрузку общения, да и то лишь урывками, но даже мобильник разблокировать не успеваю, чтобы записать в память заметок, как она тут же теряется. У меня уже было похожее. Когда мелкий был. Тоже это состояние, когда видел во сне одного конкретного человека и… — Не в то русло уводишь разговор, — сдержанно перебиваю, морщась от укола где-то по рёбрами. В эту минуту мы говорим о нас, и только это имеет вес. А то, кого Матвей видит в своих мокрых снах, мне не интересно. Матвей шумно выдыхает, продолжая: — Хорошо. Я не помню, о чём мы говорим, но отчётливо помню твой голос, запах и улыбку. В моих снах ты всегда улыбаешься, Давид, и я мечтаю увидеть это в живую. Жаль, не удалось увидеть сегодня. А ещё очень хочу услышать твой смех. Какой он? Звонкий, наверное, да? Звонкий и смущённый. Мне почему-то так кажется. Его действительно интересует звучание моего смеха? Когда я вообще смеялся? Так, чтобы искренне, а не надломленно от переполняющей боли. Кажется, тогда Стиву было десять. Да. Подумать только, восемь лет назад я по-настоящему и искренне смеялся в последний раз. Не усмехался, не улыбался, а смеялся. — Не помню, — слушающему говорю другое. — Не знаю, почему ты так усердно делаешь вид, что тебе не понравился вечер, но я вижу обратное. Не знаю, какую боль тебе пришлось пережить в прошлом, из-за чего ты не можешь вспомнить даже свой смех, наверное, что-то очень ломающее изнутри. Ещё в январе я заметил, насколько ты одинок, совершенно потерян и разбит, и как сильно нуждаешься в тепле, поддержке и крепком плече рядом. На самом деле я сначала думал, может быть у тебя случилось что-то конкретно в тот день. Возможно, встреча неприятная или иные обстоятельства, но февраль заканчивается, Дав, а эта боль в твоих глазах исчезла лишь на несколько мгновений. Когда я в кабинет вошёл и к себе прижал, и когда ты картошку своими соблазнительными губами забирал из моих рук. Вот в эти моменты, сам того наверное не понимая, ты показал, что на самом деле хочешь того же, чего хочу я… Хмыкаю на услышанное, не влезая и не перебивая говорящего. — Чтобы о тебе заботились, — Матвей продолжает. — И я хочу того же. Заботиться о ком-то, и чтобы заботились обо мне. Просто слушаю и понимаю, что всё верно. Да. Одно большое кричащее «да». — А если я не умею заботиться? — Не поверю, что не умеешь. Ты ведь врач, и… — Матвей осекается, протяжно вздыхает и продолжает, возвращая голосу прежнюю уверенность. — Понимаю, другое совсем это же работа. И если правда не умеешь, я покажу, как надо. Научу тебя. Это не сложно, правда. Единственные, о ком я по-настоящему забочусь, это посетители клиники, потому что иначе нельзя. Нельзя лгать, скрывая тот или иной диагноз, увиливать от разговора об отклонениях в анализах или каком-то сбое организма. Нельзя, потому что я — врач, а они — пациенты, пришедшие за врачебной помощью и правдой, какой бы она не была. Я не умею заботиться просто о людях, упорно путая заботу с ошибкой. Будучи подростком, наполненный страхом от возможной разлуки с сестрой, терпел побои и унижения от чудовища вместо того, чтобы обратиться за помощью хотя бы к соседям. Так я заботился о её будущем. Чтобы росла, в какой никакой семье, а не в детском доме. Когда появился Стив, думал, что уходя из квартиры после каждой стычки с Марком, только бы мой малыш не слышал скандалов, не видел рукоприкладства, и оберегая от тригерного слова «папа» после, заботился о его психике. По факту — делал и продолжаю делать хуже в попытке обезопасить своего сына от ранящей правды. В настоящем я понимаю — забота проявляется в правде, но легче от этого не становится. И сейчас делаю очередную ошибку, отталкивая того, кто под окнами стоит, уговаривая хотя бы попытаться дать нашему будущему «старт», путая её с заботой о нём. О его будущем. Несколько раз безболезненно прикладываюсь лбом к углу откоса окна, анализируя услышанное. — Дав? Разреши мне научить тебя, пожалуйста. Разреши. Позволь. Пожалуйста. Приятно, чёрт возьми, когда не требуют, не заставляют и не ставят перед фактом, оставляя возможность самостоятельно принять решение. Просят и уговаривают. А я ещё в январе, сидя в кабинете Серёжи, считал, что меня давно не берут сантименты и заискивания, как оказалось — берут. Берут так, что хочется разрыдаться от этой обволакивающей приятным покалыванием заботы, потому что я забыл, каково это. Забыл? Или не знал? — Хочешь кофе? — неуверенно говорю в трубку, не открывая глаз. На улице — холодина, а мы… Мы уже минут двадцать говорим по телефону, и всё это время Матвей стоит на улице. Под снегом. В расстёгнутой куртке. Паром дышит, не отнимая телефон от уха, наверняка не чувствует руку уже. Хотя бы сменил, что ли, так нет. Левая так же покоится в кармане куртки. В динамике слышится облегчённый выдох. — Очень хочу. Когда? Сейчас. Пока я не передумал и не струсил в очередной раз. — Просто кофе. Без какого либо подтекста, лопатками в стол, кровать или в иную пригодную для этого поверхность. Держи свои руки при себе, понял? — Матвей согласно агакает и усмехается. — Код от домофона пятьсот сорок пять двести восемьдесят два. Третий этаж, квартира пятнадцать. Сбрасываю вызов. Не глядя в окно направляюсь к шкафу, с полки доставая домашние брюки и надев их, выхожу в коридор, отчётливо слыша сначала писк сигнализации, через несколько секунд — звук открывающегося домофона. Нервно одёргиваю ткань футболки, вслушиваясь в торопливый топот шагов на лестнице, и щёлкаю выключателем, зажигая в прихожей свет, на всякий случай прикрываю дверь комнаты. Поправляю очки за обе дужки и, несколько раз глубоко вдохнув, успокаиваю отбивающее рёбра, в заходящееся в истерике сердце, стоило только пространству квартиры заполниться трелью дверного звонка, проворачиваю замок, открывая дверь. Отступать некуда, незачем и не для чего. Я не имею и малейшего представления, что нас ждёт дальше и ждёт ли вообще. Мне до чёртиков страшно нырять в этот омут. Опять доверять себя, свою душу и сердце настырному, уверенному и будоражащему сознание альфе. Молодому, активному, внимательному и заботливому парню со своим печальным опытом и неудачами. Но знаю точно — если не попробую, никогда не узнаю, стоил этот шаг чего-то или нет. А потом… Потом будет потом.