Каштанка

Тогда

Март

Тем теплом на повторе

Я удивляюсь, как ты меня помнишь

Рисую картину «love story»

Чтобы было потом о чем вспомнить

И я никогда не забуду

Слова, чем напичканы фразы

Любил и любить буду

Тебя — предел моих фантазий

***

Иногда стоит рискнуть, чтобы изменить жизнь. Уволиться раньше, чем подвернётся новая вакансия, и в итоге найти то, что приходится по душе. Купить лотерейный билет на последние средства к существованию и выиграть неплохую сумму. Переехать в другой дом, район или страну и найти знакомых, рядом с которыми откроются новые горизонты. Или, несмотря на съедающие изнутри сомнения, во втором часу ночи пригласить в квартиру человека, о котором не знаешь ничего кроме того, что он твоя родственная душа. Матвей не дал усомниться в верности принятого решения ни на единый грамм ни тогда, ни после. Он интересовался работой и избегал вопросов о семье. Расспрашивал о любимых фильмах, книгах и делился своими, увлечённо рассказывая о сюжете недавно вышедшей биографической драмы, предлагая посмотреть вместе. Улыбался чеширским котом, без зазрения совести рассматривая, и с жадностью ловил каждое произнесённое мной слово или слетевший с губ выдох. А я делал вид, что не замечаю пронизывающе-изучающего взгляда, покрываясь приятными мурашками по всему телу от исходящей от него кротости, умиротворения и безобидности. От мелькнувшей мысли уже после, когда попрощались, предварительно договорившись о следующей встрече, и за его спиной закрылась дверь: ему удалось сделать то, чего не мог сделать я с момента покупки квартиры — за какие-то два часа, состоявших из диалогов и периодически повисающей за столом тишины, наполнить стены уютом. Он просто зашёл в прихожую, следом на кухню, занимая свободный стул, и стены перестали быть пустыми. Будто всё это время он являлся недостающим элементом. Взглядом скольжу по проплывающим, стремительно растущим сугробам за окном. Конец первого месяца весны на дворе, а зима не спешит отступать, то и дело возвращаясь аномально низкой температурой и осадками в виде бесконечных снегопадов, перерастающих в накрывающие город метели. Усмехаюсь сам себе, проводя параллель с уже испытанными когда-то похожими внутренними ощущениями. Холодное одиночество, бесконечная пурга из циркулирующих мыслей-сомнений и темнота. Только кратковременные моменты появления солнечного света в лице Дани и Стива не позволяли промёрзнуть до костей и самому стать этой темнотой. А потом появился Матвей, и на душе потихоньку наступает долгожданная оттепель. С ним просто стоять рядом, не касаясь даже, — тает корка льда, в которую я заковал сам себя. Говорить, — слетает одна маска за другой. Молчать, боги, с ним даже молчать комфортно — броня по швам продолжает трещать, а через бреши то и дело показывается настоящий Давид. Настоящий я. Тот, кто потерял детство и юность в вечной погоне за возможностью выжить. Молодость — во лжи и нереализованном отцовстве. В вечной спешке, поиске и автоматизированных действиях, помогающих не сойти с ума от потери. Тот Давид, которому на самом деле приятно, когда платят в кафе, придерживают дверь и пропускают вперёд. Тот, кто хочет быть услышанным, понятым и обласканным. Тот, кто где-то глубоко внутри хочет поверить в «навсегда» и мечтает ощутить себя нужным и любимым. Тот, кто хочет дарить это чувство в ответ. Ради него самого. Меня. Нас. Локтем опираюсь в пассажирскую дверь, основанием кисти растирая лоб в попытке сбросить навалившееся на плечи напряжение, и шумно выдыхаю, что не остаётся без внимания рядом сидящего. — Всё хорошо? — Матвей переводит на меня обеспокоенный взгляд. — Да, — без особого интереса рассматриваю мелькающие за окном фасады домов и, скашивая на него глаза, тихо прошу. — Не отвлекайся от дороги, пожалуйста. Кивает. Руку правую отнимает от руля, проезжается ладонью по оплётке, и прежде, чем опустить кисть на автоматическую коробку передач, мимолётно, будто случайно, касается костяшками моего бедра, от чего желудок сжимает приятным спазмом. Я не прошу, а он не настаивает на прикосновениях даже в качестве прощального или приветственного рукопожатия. Но стоит только в мыслях-переживания увязнуть, обязательно обозначает своё присутствие смазанными жестами: то предплечья коснётся вскользь, то ладонью по спине пробежит, делая вид, что убирает прилипшую к одежде мусоринку. Словно чувствует мою потребность в этих успокаивающих прикосновениях. То есть, конечно, чувствует. Так же, как и я — его плотный, сгущающийся до терпкости от сквозящей между нами недосказанности феромон. Мы видимся почти каждый день, но продолжаем держать дистанцию, слишком осторожничаем в словах и не говорим о нас. В рабочие будни Матвей с радостью примеряет на себя роль бесплатного водителя такси, отвозя и забирая меня со смены, вне зависимости — выходной он или нет. Отмахивается на уже не особо явные попытки оплатить бензин, заверяя, что новую «детку» так или иначе необходимо обкатывать, а в моей компании это проходит куда приятнее, нежели в одиночку, даже если мы всю дорогу молчим. В редкие моменты, когда не получается приехать, он звонит и беспокойно уточняет, нормально ли я добрался, а днём, по возможности, привозит обед, зная, что в ином случае я его просто пропущу. Первый совместный ланч ожидаемо закончился спорами. Матвей напрягался каждым мускулом, играл желваками и приводил тысячу и один аргумент, сдержанно парируя: его желание оплатить счёт — банальная вежливость. А я, отбивая подачу, приводил тысячу и один свой, заключая: я — работающий человек, и в состоянии заплатить за себя самостоятельно. Альфа всем своим видом показывал, насколько для него неприятна сложившаяся ситуация, но, тяжело выдохнув, согласился разделить счёт пополам. На следующий день не было кафе и споров. Был опущенный на колени контейнер и сконфуженные пояснения — Милана минувшим вечером слишком увлеклась готовкой, отчего порций получилось человек на сто, не меньше. Не пропадать же добру, в самом деле. После ситуация повторилась: парковка, домашняя еда, слова о маме Яна. На третий раз, замечая довольную улыбку и заигравший на щеках лёгкий румянец, стоило только попросить передать слова благодарности за восхитительную лазанью, я сложил два плюс два. И вечером, прежде чем покинуть салон, попросил его приготовить пасту карбонара, особенно чётко выделяя «если тебе не сложно». Сначала Матвей кивнул. Следом завис. А когда понял суть сказанного, распахнул в удивлении глаза и долго-долго извинялся, объясняя вынужденную ложь. Он старался сделать наше взаимодействие комфортным для обоих и, не встретив сопротивления в первый, привёз обед во второй и третий раз. Обеды в машине продолжают существовать, а в моменты прогулок всё чаще и чаще его банковская карта прикладывается к терминалам оплаты. Это не отнимает мою независимость, это делает приятно ему. И мне. До дрожи в коленках приятно. До встречи с Матвеем я был твёрдо убеждён — больше никогда не смогу подпустить к себе альфу, а сейчас заново начинаю верить. С осторожностью. Наверное, слишком медленно и нерешительно, но позволяю теплоте в груди разрастаться и вспоминать не хочу время, когда было иначе. Без Матвея, его готовки и комфорта, в который он окунул меня с первой полноценной встречи. Без голоса его и аккуратных действий. Когда без давления, но накрывает собой. Присутствием, феромоном. Он просто смотрит, улыбаясь, и уже успокаивает натянутые до предела нервы. Порой мягче, чем обычно, называет по имени или, сокращая до несуществующей формы имени, произносит «Дав» — по телу волнами жар расходится до пылающих щёк и странного, щекочущего желудок смущения. А четыре дня назад я понял, что привязался. Первый звоночек случился днём. Пока я проводил время со своим лучиком за бесконечными разговорами, практикой испанского и счастливой, мелькающей перед глазами улыбкой, поймал себя на мысли, что мне всё равно чего-то остро не хватало. Второй — вечером, когда, лёжа в кровати, набрал номер Матвея, и стоило только голос услышать, тело моментально обдало жаром, сердце зашлось в безумном ритме, а в груди сладко заныло. Хотелось, чтобы он приехал, рядом оказался и, вопреки обещанию не тянуть руки, протянул и обнял. По-хозяйски, не спрашивая разрешения, как не спрашивал в январе и феврале. В тот момент пришло озарение: ему я бы позволил вообще всё. Потому что я скучаю и мне его мало. Проблема в том, что я привязался раньше, чем мы начали говорить о том, что терзает. — Ну вот ты и дома. Устал? Матвей с мягкой улыбкой паркуется у подъезда и глушит мотор, зажигая в салоне свет, пока я вожусь с ремнём безопасности. Привычно. У нас в запасе ещё минимум полчаса, прежде чем он уедет домой, а я вернусь в пустую квартиру и сделаю вид, что всё хорошо. Но ничего не хорошо. — Так странно, — бросаю в спину стоящего у плиты Дани, подгибая в колене ногу. — Проснулся сегодня, как обычно полез в мобильник, но первым открыл не чат со Стивом, а с Матвеем… И, блять… Мне нравиться ему хочется, понимаешь? Я даже к очкам вернулся, потому что у него глаза бегают так забавно, когда видит меня в них. — Сейчас будет «но», я прав? — цокаю языком, закатывая глаза. Иногда его проницательность меня до чёртиков бесит. — Он симпатизирует тебе. Ты, как я понимаю, ему, и это классно. В чём проблема? В том, что мы не разговариваем. Мы общаемся как знакомые. Обсуждаем работу, погоду, иногда политику, фильмы. Он не задаёт первым вопросы о прошлом, я тоже молчу. Опять жду у моря погоды. Опять наступаю на старые грабли. Потому что страшно от одной только мысли, что узнав о пережитом, он просто исчезнет. А вместе с ним тепло и забота. — Я о себе молчу, Матвей о себе, потому что… Потому что чувство у меня такое дерьмовое внутри, Дань, будто ну не имею я права с кем-то сближаться, пока нечестен со Стивом. Это… Это сложно. Я, блять, сам себя уже не вывожу, правда. — Слушай, ты опять всё усложняешь и ищешь проблему там, где её нет, — Даня отвлекается от помешивания манной каши, выключая плиту. Кидает взгляд на настенные часы и подходит ко мне. Рядом садится, по-дружески приобнимая за плечо. — Вот честно, я давно оставил затею достучаться до тебя и донести, что ты должен рассказать своему ребёнку о вашем настоящем родстве, хотя бы потому, что только ты решаешь — узнает он или нет. Но сейчас я не буду молчать. Перестань топить себя и изводить, сконцентрируйся на настоящем, прекрати тормозить. К тебе с февраля тянется внимательный парень. Обхаживает, подступается со всех сторон, загоны твои бесконечные принимает. Хрен бы я позволил Кристине платить саму за себя в начале нашего пути. Фыркаю на сказанное. — И я безмерно рад, что ты начинаешь выползать из своего панциря, идёшь на контакт и перестаешь шипеть на обычные знаки внимания. Для тебя это действительно огромный шаг. Ты знаешь, я сужу исключительно по твоим словам, но убеждён: Матвей твой — отличный парень… — Вообще-то он не мой, — перебиваю, хмурясь от того, как сильно царапнуло по сердцу. — Истинность в счёт не берём. Как показал горький опыт, мы можем хоть на две сотни процентов подходить друг другу, но оставаться совершенно чужими и ненужными, а родная душа порой жалит сильнее Кубомедузы. Но почему-то кажется, что с Матвеем всё было бы… Иначе. Он интуитивно другой. — Но ты же хочешь, — Даня подбородок опускает мне на макушку. — Чтобы он был твоим. Хочу. Засыпать вместе и, просыпаясь, видеть Матвея рядом. Быт строить совместный, а не довольствоваться короткими периодами общения и изводящего ожидания. Готовить вместе завтрак, обед или ужин, уничтожая его под совместный просмотр фильмов или обсуждение планов на наш день. Хочу отвечать «твой» на его «мой» и говорить о нашем будущем. Хочу возвращаться с работы с чувством восторга, ведь дома ждут. На тихое «угу» он продолжает. — Дава, после всего пережитого, ты заслуживаешь счастья как никто другой. И сейчас это «счастье» ждёт от тебя первый шаг видя твою замороченность, почему ты сам этого не видишь-то, а? Перестань прятаться от него так же, как в своё время перестал прятаться от меня. Начни говорить о важном, завяжи диалог, дай ему зелёный свет, бестолковый ты мой. Иначе я свяжу тебя и самостоятельно на разговор привезу. Вот серьёзно. — Бантик мне на задницу прилепить не забудь, — с усмешкой бросаю в ответ и глаза прикрываю на короткое «отличная идея». Просто начать. — Извини, если лезу не в своё дело, — не особо уверенно, но начинаю, снимая и возвращая на переносицу очки. — Но мне кое-что не даёт покоя. Твой статус в социальной сети и фото с Яном. Кажется, на одном из них у тебя обручальное кольцо, или мне показалось? Последний вопрос задаю с лукаво-наигранной улыбкой, пряча за ней смятение. Ян его пусть и не родной, но брат и ничего больше. Знаю. Но отделаться от тянущего где-то за рёбрами ощущения чего-то сжимающего всё равно не могу. Не из-за Яна. — О-о, — протяжно выдыхает Матвей. — Ты лезешь куда нужно, золотко. В удивлении распахиваю глаза. Что ещё за «золотко», и почему это обращение кажется настолько уместным, что к щекам приливает кровь, а в груди раскачивающимися волнами гуляет восхищение? — На самом деле я поставил статус, как только сошёлся с Ильёй, хотя бы потому, что думал, что у нас есть будущее. А фото… Илья, значит. Теперь я хотя бы имя его знаю. Что мне это даёт? Ровным счётом ничего, но, по крайней мере, мы действительно начинаем сдвигаться с мёртвой точки. — Однажды мы очень сильно повздорили, и этот умник разместил мою анкету на сайте знакомств. Номер телефона слил, айди страницы в социальной сети, спасибо хоть паспортные данные и адрес прописки не указал. Матвей в кресле откидывается, проезжаясь плечами по обивке, а я в изумлении приподнимаю брови. Какой бы ни была ссора, но распространение личных данных — это, вроде как, статья. Как в голову вообще взбрело? — В итоге меня завалили звонками и сообщениями, — он морщится и продолжает. — Номер сменил, а вот со страницей сложнее. Я только-только начинал вливаться и нарабатывать свою базу, и ограничить доступ к личным сообщениям тогда значило потерять клиентов. Одно дело, когда ты зарекомендовавший себя специалист, другое как я — зелёный пацан. Никому не упало добавляться в друзья только для того, чтобы получить расчёт на покупку квартиры с учётом скидок и акций. Я долго терпел бесконечный спам, фотки какие-то непонятные, которых не просил даже. Сначала игнорировал, потом молча блокировал, а когда в очередном ненужном потоке сообщений потерялось одно от клиента, с которым впоследствии работал мой коллега, думал, придушу Илью. Через пару дней после этого Ян с Виталиком решили устроить послесвадебную фотосессию, а у меня родилась гениальная идея. В друзьях они у меня скрыты, как и я у них, так что… Янчик выслушал просьбу и согласился, Виталя пальцем у виска покрутил, но одолжил свою обручалку ради пары кадров. В общем статус, фотки, я стал неинтересным женатиком и выдохнул. Действительно гениальная. Именно из-за картинки слишком идеальной, как оказалось впоследствии, несуществующей семейной пары я и не написал. — И как к этому перфомансу с фото отнёсся Илья? — кидаю на него осторожный взгляд. — Или вы тогда уже разошлись? Разошлись ли вообще? Да, на нём нет постороннего запаха другого омеги, и всё своё свободное время Матвей уделяет мне. Звонит, пишет, приезжает. Но я не знаю самого главного: присутствует Илья в его жизни сейчас или нет? Это беспокоит. — Тогда ещё не разошлись, — Матвей фыркает с горькой усмешкой. — Но ему было всё равно. И на фотки, и на то, что мне писали и звонили с предложениями познакомиться. — Понятно. Взгляд увожу к лобовому стеклу, наблюдая за мерно кружащимися снежинками, и думаю. В какой момент уготованные самой судьбой идеально подходящие партнёры стали чужими? Сомневаюсь, что из-за отсутствия разговоров и узколобости альфы, как это было в нашей с Серёжей паре, но допускаю — замалчивание могло породить пренебрежение и равнодушие, но… Измены? Что стало толчком к тому, чтобы Илья начал обнажаться перед другим? К тому, чтобы выложить личные данные? Умом понимаю, вероятно, это форма защиты, но от чего? Реакция на психологическое насилие? Рукоприкладство? Не тянет Матвей на того, кто будет проявлять агрессию и поднимать руку на того, кто физически уступает. Да и вообще… Он на моих глазах всего дважды пошёл на поводу у эмоций. Первый, у бизнес-центра носом в шею вжимая, второй — роняя лопатками на стол. Сначала, думалось, старается для меня. Сдерживается, пытаясь произвести хорошее впечатление, показать себя с лучшей стороны, но Матвей не выругался даже в ситуации, подразумевающей это. Когда, возвращаясь домой, мы угодили в аварию из-за невнимательного автолюбителя с восклицательным знаком на заднем стекле. Машину занесло на нечищенной дороге, Матвей едва вырулил, чтобы не попасть под встречное движение, и всё, что его волновало после — не разбитый бампер, не вмятины на передней и задней двери и не зацепленные припаркованные автомобили. Его волновало в порядке ли я. Невозможно настолько вживаться в роль ради игры. — Уверен, ты ответишь «нет», — проезжаюсь вспотевшими ладонями по брюкам, от накативших воспоминаний смыкая пальцы на коленях. — Но я всё же спрошу, ты же не бил его? — Всего раз, — глухо отвечает Матвей. — Когда впервые застукал в койке с другим. Впервые. Сколько раз этот пленительный серо-голубой взгляд видел, как его истинный отдавался другому? Сколько не видел, но знал? Сколько раз плевали в душу, но, вопреки всему, он не растерял веру в лучшее? — У меня тогда был такой шок, если честно. Бараном стоял, наблюдая, как его дружок бёдра прикрывает, а Илья… Илья на подушки откинулся и простонал, что я испортил ему вечер. И у меня сорвало кран. Хахаля его за шкирку из квартиры выпроводил в чём мать родила, а Илья получил порцию довольно увесистых оплеух. Это не поступок альфы, понимаю, и мне искренне жаль, что я позволил эмоциям взять верх. Матвей кривит губы в виноватой улыбке. Ладонь к волосам тянет, зачёсывая назад чёлку, и замолкает. Смотрю на его профиль, анализируя услышанное. Ему изменили, и он ударил. Его унизили, и он сожалеет. Сожалеет о том, о чём, в общем-то, и не должен сожалеть на самом деле. Точно не в этой ситуации. Его спровоцировали, довели и предали, в конце концов. Я бы тоже ударил. Наверное. — Послушай… — облизывая губы, накрываю запястье ладонью. И мир… Останавливается. Кажется, даже падающие с неба снежинки зависают в воздухе, так и не коснувшись лобового стекла. Всего лишь касание к обнажённому участку кожи — сердце в груди в сумасшедшем ритме бьётся о рёбра, отдаваясь грохотом в ушах, и тепло расползается по всему телу. Приятное такое тепло, почти что из памяти стёртое. Матвей смотрит потемневшими глазами, не дышит почти. Медленно, не разрывая зрительного контакта, выворачивает кисть, раскрывая ладонь, растопыривая пальцы, и замирает. Секунда, две, пять. Ныряю с запястья к основанию кисти, скользя по тёплой коже, по сознанию пропуская вспышки давно забытого удовольствия, и сплетаю пальцы в замок. Потому что хочу. Потому что иногда нужно не думать, а чувствовать. Свою необходимость успокоить если не словами, то хотя бы прикосновением, как делал множество раз он. Его потребность в поддержке, быть услышанным и понятым — чувствую. Он ведь говорил — и чтобы заботились обо мне. — В первую очередь ты — человек, а не статус. А как водится, когда человеку делают больно, он защищается, — принимаюсь за пояснение и надежды не теряю, что голос не подведёт. Не дрогнет. Не выдаст пульсирующее в висках желание обнять. — Это нормальная реакция. Ты не должен винить себя в том, что поднял руку, потому что тебя спровоцировали на это. Понял? Кивок головы. Чёрт, как же хочется. — И я бы хотел… Нет, не так, — поправляю сам себя. Не мои желания, наши общие. — Если ты захочешь рассказать о том, что у тебя кипит, я буду рад, если поделишься со мной. И я постараюсь помочь. Не знаю, как и чем, но правда постараюсь. Я хочу в глазах его видеть счастье. Знать, что его беспокоит, терзает, и о чём думает, находясь один на один со своим прошлым. Хочу, чтобы окаменевшие в момент разговора о бывшем плечи расслабились, и на губы вернулась не наполненная сожалением улыбка, а та, которую он всегда дарит мне. Несколько робкая, порой застенчивая, и охренеть какая обворожительная. — Как же я мечтал об этом, — Матвей сжимает пальцы, пробегается большим по моему. — Прикасаться к тебе, чувствовать… Разговаривать о серьёзном. Я ведь правильно понял? Мы начинаем… Говорить? Касаться, да? Мечтал. Вымученный стон остаётся за поджатыми губами. Даня, как обычно, был во всём прав. Матвей не спешил, налаживал контакт и не лез в личное. Не спрашивал, кем и чем наполнены мои выходные, и почему мы не всегда видимся в эти дни. Не подталкивал к большему. Он брал осторожностью, уступками и бережностью. А я тупил, делая шаг вперёд, но, стоило увидеть ответный, отступал на три назад, вопреки логичному навстречу. — Поднимешься? — спрашиваю почти шёпотом. — Продолжим в тёплой квартире, а не в остывающем салоне? Я впереди иду к подъезду, он молча — позади. Только в руку вцепился, будто пресекая возможные попытки сорваться с места и скрыться за дверьми квартиры этим движением. В прихожей он щёлкает выключателем, мимолётно бросает взгляд на открытую дверь комнаты и, отмахнувшись от предложения надеть тапки, уверенной походкой проходит в кухню. В груди загорается странное щекочущее желудок волнение. Словно делаем мы это каждый день. Держимся за руки как подростки, в тишине поднимаясь по лестнице. Заходим в квартиру в конце рабочего дня. Вместе. — Кофе или чай? — ополаскивая в раковине руки, спрашиваю, снимая с крючка полотенце, уступая ему место. — Чай, — отвечает с довольной улыбкой. Пока он вытирает руки, я наполняю из фильтра-кувшина чайник, из ящика у раковины достаю чай, из тумбы у плиты — сахар и чашки. Матвей сдавленно кашляет, чешет затылок, переводя взгляд на меня, после поочередно на ящики. А я вопросительно вскидываю брови. — Что? — Тоже храню их отдельно друг от друга, — поясняет, склоняя голову вбок. — Предки привыкли, Ян вечно нос морщит, когда в гости приходит, мол, у меня на полках чёрт ногу сломит, а мне так удобно. Я так лет с одиннадцати делаю, просто проснулся утром, и меня перемкнуло. Свет на истинных клином не сошёлся? Кажется, именно так я думал, когда говорил «нет» после первого «не свидания». И только полный кретин был бы согласен с этим утверждением. Потому что истинность — это жизнь. Это не только физически, но и ментально один мир на двоих. Не только мыслями и внутренними ощущениями — похожими привычками, сформировавшимися не во время, а до встречи. В редких случаях. — Моя сестра тоже бурчала, когда я приходил в гости и устраивал свой порядок на полках, — признаюсь с натянутой улыбкой и добавляю тише. — Её забрал рак. Очень давно. А она у меня Стива. Не тогда, когда стала его мамой по документам, идя на поводу у чудовища, и не тогда, когда согласилась играть дальше, идя на поводу моих просьб. Когда к Серёже пошла, хоть и обещала никогда и ни при каких обстоятельствах. А мне уже тогда следовало открыть глаза и увидеть — она поступала как Марк. Действиями, когда улетела в Германию солгав, что попала в госпрограмму, и лечение будет покрывать страховая, слукавив, что и Стив вместе с ней, вопреки моим просьбам оставить его со мной. Потому что так лучше. Потому что Стиву нужна мама, а маме нужен сын. Тем более в такой сложный период. Постоянными отговорками, что он спит, гуляет или занимается с няней, стоило только спросить как моя точечка. Запрещая просить фото подрастающего без меня сына. Намёками, больше похожими на угрозы, что не позволит видеться, когда вернётся, если не прекращу просить хотя бы голос его услышать в телефонном разговоре. Мне нужно было быть твёрже. Не проглатывать новые и новые рвущиеся из груди просьбы, а надавить на неё так же, как она давила на меня. Но вместо того, чтобы перестать позволять делать из себя идиота и водить за нос, я упорно не замечал, насколько была огромна вера той, кто в конечном итоге предал. Ведь верил и цеплялся за неё. За младшую сестру, успокаивающую после стычек с чудовищем. Всецело поддерживающую во время беременности. Доверял ей. Пока не услышал на ломанном русском то, что вырыло мне могилу: «Примите наши соболезнования», и вбивающее в рыхлую землю надгробную плиту с выгравированной на ней эпитафией: «Ваша сестра на момент нахождения в клинике была одна». До боли в пальцах сжимаю чашку, рвано выдыхая через нос. — Мне жаль… — Матвей подходит ближе. — Всё нормально… Это не из-за неё. То есть, конечно, её смерть для меня болезненна, и я скучаю по ней. Несмотря ни на что и вопреки всему. — Я оступался. Много, — собственный голос кажется до ужаса пустым, но я продолжаю. — Поступал эгоистично, глупо и необдуманно. И некоторые поступки оставили отпечаток, который преследует меня до сих пор, и я никогда от него не отмоюсь. Меня предавали, и я предавал. Я забывал, прибегая к препаратам, только бы заглушить выворачивающие наизнанку воспоминания о моём единственном по-настоящему светлом и родном. Меня ненавидели, и я ненавидел. Ненавидел так сильно, что желал смерти каждому, кто отнял мой шанс просто жить. Даже меня пугают обуявшие мысли, поступки и действия. Я не хороший человек, каким меня, вероятно, видит Матвей. Но и не плохой, каким считаю сам себя. — И я ни в коем случае не буду торопить и подгонять тебя с откровениями, — перевожу на Матвея взгляд, он с мягкой улыбкой продолжает. — Я задам только два вопроса, а ты сам решишь, развивать диалог и рассказать что-то ещё или нет. Сейчас будет не один из них, где у тебя заварной чайник? — Внизу, — щёлкаю электрическим, опуская в чашки кубики сахара. Пока мы хозяйничаем на кухне, Матвей увлечённо рассказывает, как Ян всех по струнке строит, беспокоясь, что комната для крохи до сих пор не готова, а купленных вещей недостаточно. При этом его не тормозит факт, что вещами забиты два комода, а на малыша не успеют примерить и половины ввиду быстрого набора веса и роста после рождения. Я понимаю рвение Яна. В памяти ещё живы воспоминания, с каким восторгом я рассматривал лежащие на полках и висящие на вешалках магазинов маленькие боди, ползунки и кофточки, мечтая скупить все. Были бы деньги. Была бы возможность. — В холодильнике молоко, достанешь? «На днях купил для тебя» — оставляю висеть в воздухе неозвученным. Матвей любит чай с четырьмя кусочками сахара, разбавленный молоком в соотношении пятьдесят на пятьдесят, и когда я расхваливаю его готовку. У него в глазах искорки счастья, когда я успокаиваюсь и улыбаюсь не натянуто, а расслабленно. Он с лёгкостью может пожаловаться на плохое самочувствие или на порезанный в ходе готовки палец, и не боится быть настоящим. А я боюсь. Но больше не хочу. — Твои два вопроса… — Позже, — мягко перебивает Матвей. — Я бы хотел рассказать немного о себе и об одной важной для меня встрече, ладно? Киваю. Так, наверное, даже лучше. По крайней мере, у меня будет немного времени, чтобы понять: как и что о себе я расскажу Матвею сегодня. — Тогда начну с самого начала, чтобы ты всё понял. Мои родители развелись, когда мне было восемь. Сначала я жил с мамой где-то год или около того. По будням с папой я почти не виделся, но выходные мы всегда проводили втроём, и я часто оставался у него с ночёвкой. А потом маме предложили повышение на работе, и она начала метаться меж двух огней, выбирая между мной и карьерой, тогда папа предложил, чтобы я переехал к нему. Так у неё бы была возможность заняться карьерой и наладить свою личную жизнь, а он тогда уже жил с Миланой. В общем родители решили, что это хорошее решение, спросили моё мнение на этот счёт, а я что? Там же маленький Ян, и к Милане я хорошо относился. Да и с мамой мне никто не запрещал общаться. Наверное, подумаешь, что мы очень странная семья. — Тебе очень повезло с родителями, — тихо заверяю. — Не каждый может похвастаться тем, что после развода бывшие супруги остались в хороших отношениях. Они общаются сейчас? — Да, они дружат. Мама даже подружкой невесты была на свадьбе Миланы и отца, — с широкой улыбкой кивает Матвей. — Я благодарен им, что они выстроили между собой гармоничные отношения, и меня не ставили перед выбором: отец или мама, показывая, что родители — это родители, даже после развода. По сути мы являлись обычной семьей, только жили родители отдельно друг от друга и с другими партнёрами. Мама меня не прекращала любить и баловать, даже когда замуж вышла. Папа тоже, но всегда относился строже и хотелки мои детские если и выполнял, то обязательно проанализировав, а нужно ли мне это на самом деле? Чаще, конечно, нет, но я всё равно получал желаемое, стоило поплакаться маме. Вот и в десять лет произошло то же самое. Я вдруг решил, что мне жизненно необходим домашний питомец. Кошку с собакой отец забраковал сразу, потому что это шерсть, подранные обои и съеденные тапки. Я расстроился тогда, маме позвонил, рыдая в трубку и жалуясь на категоричное «нет». Смотрю на него, представляя десятилетним, ревущим в трубку и жалующимся на несправедливость этого мира, и губы растягиваются в улыбке. — Она приехала на обед, ещё раз уточнила, готов ли я к такой ответственности, не обращая внимания на попытки отца отговорить меня, а я кивал болванчиком, представляя, как гуляю с собакой или вожусь с кошкой. В итоге мы пришли к общему знаменателю — хомячки очень даже милые, а если отец будет доволен тем, как я слежу за питомцем, чищу его клетку и всё остальное, так и быть, он подумает на тему питомца побольше. Знаешь, я тот день помню так ярко, будто это было вчера. Пробки сумасшедшие, негодование отца, когда в нескольких магазинах не оказалось хомяков. Крысы, морские свинки были, а хомяков не было. Он тогда, наверное, больше меня и мамы расстраивался, хотя изначально был настроен скептически. Матвей усмехается и замолкает на некоторое время, задумчиво жуя губы. Я не подгоняю вопросами, не шевелюсь даже в ожидании продолжения. Он смачивает горло чаем, отставляет чашку на стол и продолжает. — Пока отец разговаривал с консультантом зоомагазина, куда мы решили заехать и попытать счастье прежде, чем вернёмся домой ни с чем, меня привлекла витрина с игрушками. Самолёты на радиоуправлении, машинки, — рай для пацана, какой там хомяк. Мама с продавцом разговаривала, то и дело спрашивая у меня, мол, может всё-таки игрушку, а не живое существо? И я почти согласился, когда отвлёкся на звонкий смех малыша. Сначала просто поглядывал украдкой, потом во все глаза, а когда малыш игрушку уронил, а мама решила поднять и вернуть владельцу, меня будто кто-то рукой невидимой подтолкнул. Игрушку поднял сам и пошёл к сидящим на лавочке. А чем ближе подходил, тем ярче ощущал самый лучший запах в моей жизни. Мне не нужен был уже ни хомяк, ни машинка на радиоуправлении. Где-то на задворках сознания жалится воспоминание. Такое острое, красочное и живое, что в миг учащается пульс. Это была осень. Ужасно промозглый день, и ближайший от места встречи, переполненный покупателями торговый центр. Счастье, греющее грудину, когда сидящее на коленях совершенство громко и заливисто смеялся от порции щекотки в животик от меня и в подмышки от Альбины. Я упустил момент, когда Стив, заходясь ещё большим хохотом, вскинул ручки, отбрасывая до этого держащую в кулачке игрушку куда-то в сторону, но помню, как до носа долетел аромат бергамота. Отдалённый, едва уловимый, тонкий-тонкий. Помню, как бешено бегал глазами по помещению и покупателям, в надежде отыскать среди них Серёжу, покрываясь волной пожара от возможной встречи, о которой бредил, но замер на подошедшем к нам мальчике. Он, впиваясь взглядом в ёрзающего на коленях Стива, тянул одной рукой игрушку, второй сжимал край тёплой куртки и только на тихое «спасибо» поднял на меня взгляд. Кажется, даже втянул носом воздух. — Дав? — Матвей касается ладонью моей руки, а я пошевелиться не могу от обрушившегося на голову понимания. Ему десять, мне — девятнадцать. Торговые центры, в которых мы встречались с Альбиной и сыном. Глаза серо-голубые, на мгновение показавшиеся знакомыми этим январём. — Ты ведь не хочешь сказать, что… — сиплю не своим голосом, и замолкаю, так и не закончив фразу. «А так? Достаточно ебанутый для тебя?» В момент нашей первой встречи он приехал за хомяком, и его интересовали машинки на пульте управления. А я настолько был повёрнут на Серёже, что не почувствовал моего тогда ещё маленького альфу. Достаточно ли ебануто происходящее? — Хочу, — поднимаю на него растерянный взгляд. — Именно это и хочу сказать. Когда я стоял под твоими окнами и говорил, что ты мне снишься так же, как кое-кто снился ещё в детстве, оба раза я говорил о тебе. Мне кажется, я лажаю с момента своего рождения. Во взаимодействии с Марком и сестрой. Во встрече с Серёжей. С сыном. Я напортачил в своё время даже в отношениях с Даней, подрывая его доверие. С Матвеем, которого столько времени мариновал из-за страха, неуверенности в самом себе и зажатости, изводя ожиданием. Пусть, когда ему было десять, наш союз в принципе был бы невозможен, но сейчас, встретившись во второй раз, я упустил столько времени, заставляя ждать того, кто и так слишком долго ждал. Уже даже не бестолковый, а форменный идиот. — Та девушка… — Матвей, придвигается ближе, осторожно соприкасаясь коленями. — Это и была твоя сестра, да? — Да, — тяжело выдыхаю, зажимая между бёдер трясущиеся ладони. — Почему не сказал раньше? Ещё тогда, у бизнес-центра, почему промолчал и не остановил меня при попытке бегства? А должен был вообще? Не ему стоило проявить больший напор, а мне — глаза открыть и вспомнить. — Я хотел, — Матвей сгибом большого пальца чешет переносицу и тяжело выдыхает. — Но не успел. А потом… Чем дольше смотрел на тебя, следил за эмоциями и разговаривал, тем больше убеждался, что в первую очередь ты нуждаешься в обычном общении и только после в альфе. Конечно, и сейчас продолжаешь нуждаться, но ты разрешил нам с тобой двигаться дальше, поэтому я рассказал. — Спасибо. За то, что он есть и глаза открыл. За терпение. Лёгкие и осторожные действия. За то, что крутился вокруг меня, всячески оказывал знаки внимания и ждал послушным псом, проглатывая рычание и недовольство. За то, что продолжал приручать меня, как того зверя, сидящего у двери хижины в лесу, о котором я говорил Стиву ещё в декабре, и, кажется, приручил. Но если он так терпелив ко мне, то… — Что на самом деле у вас произошло с Ильей? Матвей кивает на чай, к которому я даже не притронулся, полностью утонув в его рассказе. Послушно выполняю немую просьбу, всё так же дрожащей рукой поднимаю чашку и, уронив на скатерть несколько капель, выпиваю залпом. Только это кажется всё равно недостаточным, чтобы смочить пересохшее от волнения горло. — Я не совсем был честен перед тобой в той части, в которой это было необходимо… — Матвей губы облизывает и продолжает. — С Ильёй мы познакомились, когда мне было двадцать четыре. Он подрабатывал официантом в кафе, где у меня проходила встреча с клиентом. Клиент задерживался, я нервничал, случайно смахнул со стола стакан с водой, а он подошёл убрать осколки, и в общем… Начали общаться. Месяц, два, через три отказались от блокаторов, закрепились на запахах, договорившись, что метку поставлю только после свадьбы. Строили планы на будущее, обсуждали женитьбу, общались семьями. Не помню, в какой момент всё изменилось, и он начал избегать меня, прячась то у друзей, то у однокурсников, но я запомнил, что он сказал. Я приехал забирать с очередной тусовки пьяное, совершенно не соображающее тело, и он заплетающимся языком сказал, что всё происходящее между нами — исключительно моя вина. Утром извинился, мол, сам не понял, что ляпнул. Мы замяли недомолвку, пару недель всё было спокойно, а потом опять пьянка, обвинения, утром разговор, не приведший ни к чему. Это повторялось раз за разом, неделя за неделей. Свадьба отошла на второй план, на первый пришли постоянные скандалы и упрёки. До того момента, пока он мне не изменил, я упорно не видел своей ошибки. Визуально Матвей как скала. Он говорит чётко, без запинки и даже не морщится, вспоминая вероятно болезненное прошлое, но потяжелевший феромон выдаёт настоящее состояние. Он переживает, взволнован, и его тоже тянет на дно пережитое. Накрываю ладонью его, уверенно сжимая в надежде, что это хоть немного, но поддержит. Так же, как всегда поддерживает меня. — Я понял свою ошибку только через пару дней. Илья изменил мне с тем парнем потому, что он не пичкал его шоколадом, — он поднимает на меня потухший взгляд, а я, кажется, рассыпаюсь на части от этого глубоко засевшего сожаления в серо-голубых хрусталиках. — Гели для душа, шампуни, соли для ванн. Сладкое, которое Илья любит, в доме всегда было исключительно шоколадное. Конфеты, печенье, торты. Господи, я даже порошки для стирки белья выбирал по запаху, а не составу. Всё то время я пытался увидеть в нём того, кем он не являлся, — на последней фразе голос начинает заметно дрожать. Но Матвей не берёт паузу, не отводит от меня взгляда, только судорожно плечами передёргивает, продолжая: — Я тоже в своей жизни оступился, Дав. Все мы ошибаемся. Все кому-то приносим боль и страдания, желая или не желая этого. Я принёс страдания тому, кто этого не заслуживал, и мне очень стыдно. Стыдно, что тупил так долго, подминая под себя. Стыдно, что не увидел, не признался самому себе раньше, чем Илья начал меня ненавидеть. Стыдно, что когда понял, всё равно продолжал быть мудаком и целенаправленно не ставил метку. Знал же, что получив её, он уйдёт и сможет существовать без подпитки феромоном. Оттягивал момент, терпел истерики. Стыдно признаться, но я терпел даже побои. — Побои? — Омега, бьющий альфу, — нонсенс, да? — Матвей неловко чешет бровь пальцем левой руки, указательным правой оглаживает внешнюю сторону моей ладони. — Для нас это стало нормой. Знакомые глаза в удивлении распахивали, друзья на разговор выводили, мол, ненормально поведение, что-то решать и делать нужно. А я кивал, но ничего не делал. Единственные, при ком Илья не позволял себе подобного поведения — родители. И мои, и его. Наверное, если не участившиеся измены, мы бы так и существовали. Он лупил и ненавидел меня, требуя метку и чтобы в покое его оставил, а я, как баран, продолжал бы над нами издеваться. Полтора года абьюзивных отношений, в которых дай бог только четыре месяца были действительно тёплыми, закончились впервые нормальным разговором по душам. Илья получил метку, и мы разошлись. Такая вот история. — Это… — крепче сжимаю пальцы, не понимая толком, кого успокаиваю вообще? Матвея или себя? — Обескураживает. Всё происходящее в его жизни, моей и нашей — странно. Всё сказанное — нервно. Насколько переплетены и поломаны судьбы. Словами, действиями, просто встречей. Матвей затихает, впиваясь в меня взглядом, я на него смотрю, переваривая услышанное. И понимаю одно — Илья не заслужил быть задавленным и не принятым своим альфой только потому, что в его природном запахе альфе чего-то не хватало. Матвей не заслужил измен и побоев только потому, что в свои десять зациклился на мне. И мне искренне жаль, что он самостоятельно разрушил отношения, которые могли бы стать спасительными и одновременно… — Осуждаешь? Не жаль. Мне нравится его помешательство. — Нет, — отрицательно качаю головой. — Ты знаешь, как он сейчас? Вы поддерживаете контакт? Спрашиваю не потому, что хочу услышать чёткое «нет», а потому что беспокойно на душе за того, кто незаслуженно столкнулся с разочарованием. — Временами… — Матвей плечо к щеке подтягивает, морща кончик носа. — Мы дали друг другу слово заботиться о себе. Всё-таки метка, закрепление… Случись что-то, оба пострадаем. Поэтому иногда списываемся, интересуемся, как дела. Я рад на самом деле за него, он пережил психологическое насилие и дальше пошёл с гордо поднятой головой. Пить бросил, занялся спортом, с парнем тем, с которым мне изменял, расписался. Спрашивал периодически, нашёл ли я того, на ком помешался в своё время. Без издёвок спрашивал, спокойно, даже сочувственно как-то. Я бы не смог. Интересоваться жизнью того, кто эту жизнь испортил? Сочувствовать? Моё нежелание общаться с бывшим истинным, что это? Сила или трусость? Головой в песок или глоток свежего воздуха? — Потом перестал. А в январе я тебя увидел, вылетающего из бизнес-центра. Такого взъерошенного, раздавленного. Сначала не поверил глазам, столько лет прошло, ты уже не юноша, сидящий на скамейке, а мужчина. Подошёл ближе — и правда ты, и запах твой, в самое сердце въевшийся, самый лучший из всех, которые я ощущал когда-либо. Рядом сел, спросил про второй шанс, а ты… Ты с таким холодом говорил, отвечал на вопросы, и смотрел куда-то через меня, а я едва не взвыл от досады. Мой истинный меня не почувствовал. И я не нашёл ничего лучше, чем просто вжать в свою шею в надежде, что хотя бы так ты почувствуешь, расправишь сгорбленные плечи, улыбнёшься, но ты брыкаться начал, я едва успел подсунуть визитку тебе в карман. А потом ждал. Больше месяца ждал, Давид. И когда отчаяние захлестнуло с головой, а надежды рухнули, Виталик рассказал, что у ребёнка на УЗИ выявили патологию. Мы всем семейством объясняли Янчику, что невозможно это, врачи ошиблись, но без толку. Он вбил себе в голову, что сына без носа родит, и не спасали никакие убеждения. В итоге шерстили интернет, смотрели отзывы и рейтинги врачей других клиник, остановились на твоей. В регистратуре сообщили, что ближайшая запись только через неделю, но предложили оставить контакты, и если появится что-то поближе, нам сообщат. Долго ждать не пришлось, через час перезвонили, мол, у одного из врачей появилось свободное окно буквально на «завтра». И вместо Арсения, чьё появление в моей жизни стало судьбоносным, ко мне на приём пришёл не менее судьбоносный Ян. — На самом деле в тот день на приём Янчика должен был везти Виталик, но у них в квартире прорвало трубу, а у меня как раз был выходной. Я ещё в коридоре почувствовал знакомые нотки шоколада и каштана. Тысячи запахов в воздухе витали, но я всё равно уловил. Даже через закрытую дверь. Сидел, озираясь по сторонам, не по кабинетам же мне ходить, каждый открывая и заглядывая внутрь, да и уходить с места не хотелось. Ян же на приёме. А когда он из кабинета выпорхнул счастливый-счастливый, нахваливая тебя, мол, ты спокойный, по полочкам ему все разложил, анализы назначил, только расстроился, что к другому врачу его записал, и через пару минут ты вышел… У меня едва сердце не остановилось. От радости и разочарования, потому что вместо того, чтобы ринуться в объятия, ты начал отступать, намереваясь закрыться от меня в кабинете. — Блять, я просто думал… — Что Ян мой супруг, да, — Матвей понимающе кивает, приподнимая уголки губ. — Но я так рад, что несмотря на это ты позволил прикоснуться, поцеловать, почувствовать и… Хорошо, что остановил тогда это безумие. Я бы иначе не отпустил. Честно, я бы взял тебя прямо на столе, потому что пиздец, как хотел тебя, Давид. Хотел и хочу. Не только в сексе, да далеко не в сексе. В жизни тебя хочу. Поэтому попросил одну встречу. Сам не знаю, на что рассчитывал, но ты был такой растерянный и недоверчивый, и мне показалось в тот момент, если бы попросил чего-то большего, ты бы просто послал меня. В кино краем глаза за тобой наблюдал, и холодным потом обливался, замечая, как ты постоянно отвлекался от экрана на присутствующих в зале, дёргался, но досидел до конца. И эта картошка из моих рук, Дав, я чуть не кончил, когда ты её съел, на какую-то ничтожную секунду губами касаясь моих пальцев. Матвей протяжно стонет, прикрывая глаза, а я голову ниже опускаю, пряча непроизвольную улыбку. Я до сих пор понять не могу, что на меня вообще нашло. Возможно, усталость. Возможно, впервые за долгие годы появившаяся эйфория во всём теле в компании альфы. Возможно, сработавший феромон и тяга к истинному. Глаза отводил стыдливо уже после, когда смотрел на него, в воображении раз за разом рисуя картинку прошлого, а он чуть не кончил. Надо же. — И когда ты ушёл, я вводил твоё имя в поиске социальной сети во всех возможных вариациях и транскрипциях раз за разом, но ничего. На сайт клиники заходил, карточку твою нашёл, но, конечно, там нет номера. И в момент, когда готов был по квартирам пойти, понять, какая из них твоя, мне позвонил отец. Я рассказал о твоём отказе, а он напомнил про терпение. Мол, ты не подросток, и мой напор станет скорее триггером, нежели тем, что тебя бы проняло… — Твой отец обо мне знает? — вскидываю вопросительно брови. — Знает, и мама знает, Дав. В ту нашу первую встречу с тобой… Мы домой с родителями ехали, я сидел, сжимая клетку с хомяками, которых уже не хотел, и мама поинтересовалась моим подавленным состоянием. Я спросил, возможно ли это? Чтобы малыш так пах? Ведь думал, что меня привлёк запах ребёнка на твоих коленях, хотя и знал уже тогда, что это невозможно. Он же маленький совсем. Отец мотнул головой, мама в удивлении глазами захлопала, спрашивая, к чему это я? Тогда я признался, что, кажется, встретил свою пару. Не ребёнка, а юношу. Мы вернулись в торговый центр, но тебя там уже не было. — И их не смутило? — уточняю напряженно. — Я ведь старше и твои родители… Должны были не возвращаться в торговый центр, а увезти сына подальше, заранее убедив, что тому просто причудилось? — Мы — истинные, нас ведь природа не просто так создаёт, — логично замечает Матвей. — Не важно, кто старше — альфа омеги или наоборот. Если мы дополняющее друг друга — возраст ничто. Конечно, они сперва напряглись, но не стали делать поспешных выводов, а когда увидели пустую лавочку, даже огорчились. Знаешь, мы часто заезжали в тот центр, катались по району… Но безрезультатно. А мы с Алей никогда не встречались в одних и тех же местах, каждый раз меняя локацию. Тогда казалось, что это возможность быть не пойманными, сейчас — если бы отец узнал о наших встречах, возможно, тогда я бы вернулся домой, и некоторых моментов уже можно было избежать. В моей жизни и в жизни моего сына. — Я переживал, спать не мог, ел через силу, всё думал, думал. Потом смирился, внимая словам отца «твоё всегда возвращается»… В общем, Илья тогда был воспринят исцелением, а по факту… — Матвей задумчиво сводит брови на переносице. — Никогда не понимал, почему метка сдерживает внутреннее одиночество и тревоги при разрыве истинной связи, а не усиливает эти ощущения. — Потому что она работает не совсем так, как привыкли считать в современном обществе, и как начали думать мы сами, — тихо вношу немного ясности, отвлекаясь от коктейля из эмоций внутри. — Альфы и омеги всегда были зависимы от феромона своего партнёра и только от него. Почувствовал раз, и он проникает в разум, сердце, в кровь. Истинность всегда строится на запахах, а метка — последний этап закрепления связи. Имея её и находясь рядом друг с другом, конечно, в разы увеличивается влечение, эмоции, ощущения, но, если истинные не рядом, никто не начинает сходить с ума от одиночества и чувства покинутости в момент отсутствия рядом выбранного. Партнёр ощущается кожей. Ладонью провожу по основанию шеи, постукивая пальцами там, где стоит ненавистное мне клеймо, сейчас скрытое за высоким воротом свитера. — Не очень звучит для нас с тобой, да? — кривая улыбка трогает его губы. — Мы чувствуем друг друга, только находясь рядом. Только на запахах. Никакой полной привязки… Он бы хотел. — Истинных ведь природа не просто так создаёт, — повторяю сказанное ранее, нервно растирая затылок, и вернув руку на стол, зачем-то разглаживаю и без того разглаженную скатерть. — Мы не первые, кто дважды встретил свою судьбу. Ещё при первой официально зарегистрированной паре было проведено множество научных исследований, и… В общем, если поставить вторую метку поверх имеющейся, появится возможность чувствовать друг друга без вреда для здоровья и состояния первого альфы или омеги. Но, там много подводных камней. — Каких? — не без интереса уточняет Матвей, заглядывая в глаза. А я? — Как минимум ставить её, не уединившись в спальне, находясь во власти удовольствия, заглушающего боль от прокушенной плоти, а под наблюдением врачей и в полном сознании. Да и прокусывать старый рубец — это не то что больно, это очень больно. — Я не хочу делать тебе больно. Киваю. Это хорошо, это очень радует. Но почему-то кажется, что именно эта боль была бы… Приятной? Необходимой? Как очищение после всего плохого. За столом нависает тишина. Матвей рассказал то, что хотел рассказать и признался в том, в чём хотел признаться. Наверное, теперь мой черёд. Откровение на откровение. Прикрываю глаза, набирая в легкие побольше кислорода. — Ты сказал, что у тебя есть два вопроса, — если он доверился мне, то и я хочу тоже. — Спросишь? — Тот мальчик на твоих руках. Ты на него так смотрел, я помню… Как Милана всегда смотрела на маленького Яна, будто не ребёнок в руках, а божество, не меньше… Он твой…? Моя вселенная, галактика, млечный путь. Моё второе сердце, дублирующие лёгкие. Безусловная любовь с момента формирования и до сих пор. Он — мой наркотик, мой самый лучший и самый чистый кайф. Он мой… — Сын, — коротко выдыхаю, не открывая глаз. Матвей, если верить слуху и шевелению тела, кивает. — Мы редко проводим вместе твои выходные. Ты почти всегда занят и выходишь на связь только ближе к вечеру, но не делишься, как провёл день, — ни одной претензии в голосе, там только нотки беспокойства. — На детей на улице всегда смотришь с такой тоской, что у меня замирает сердце, а в квартире ни намёка на то, что когда-то здесь жил ребёнок, или присутствует кто-то, кроме тебя. Прав ведь. В родительском доме всегда остаются отпечатки детей, даже если они уже повзрослели и начали самостоятельную жизнь. Старые игрушки, которые рука не поднимется выбросить, поделки, развешанные на стенах или стоящие на столе, как напоминание о том времени. Но игрушки, как и детские вещи Стива, хранятся на антресоли в выделенной государством квартире вместо снесённого хруща. Квартиросъёмщикам они не мешают, а мне было бы слишком больно существовать с его вещами в одной квартире. Смотреть на них, трогать. Из осязаемого у меня только единственный рисунок с цветной россыпью крохотных ладошек. Но и он надёжно скрыт от посторонних глаз. — Прости, если этот вопрос окажется ранящим, но мне важно знать, — Матвей шепчет, а я вздрагиваю, открывая глаза, когда лбом прислоняется к моему. — Он жив? — Да. Жив. Я не знаю, как живут люди, потерявшие ребёнка. Как вообще можно существовать с дырой в груди от потери? И думал в своё время, что стал бы делать, если бы узнал? Когда шесть лет будто в коме, хватаясь за единственное — пока не увижу тело, мой сын существует, живёт, продолжает расти. Думал недолго, буквально пару минут, приходя к единственному правильному и закономерному выводу. Если бы мне только сообщили — я бы ушёл следом за ним. — Хорошо. Безумно рад это слышать, правда. Я просто думал, что ты с ним… На кладбище. Поэтому никогда не звонил, не писал, не спрашивал. Он жив, значит, что бы между вами ни произошло, всё можно исправить. Матвей замолкает, не спрашивая ни о чём, а я опять тону в сомнениях. Он задал свои два вопроса, как и обещал, и попал ими туда, куда нужно. В самое больное и изводящее, будто насквозь меня видит или вовсе живёт в голове. Всё можно исправить. Но как? Я только-только обрёл. Он только-только нашёлся. Как исправить и не потерять его вновь? — Я не знаю как. То, что происходит между нами — это трудно понять. Трудно исправить. — Помоги мне понять, Дав. Я очень хочу понять, что произошло. От волнения становится жарко и душно, лёгкие сжимает тисками. Я хочу рассказать, хочу поделиться тем, что кровоточит. Это ведь не сложно. Ведь уже рассказывал, делился, душу свою открывал. — Его зовут Мстислав, и все мои выходные я действительно провожу рядом с ним. Летом ему исполнится девятнадцать, и он… Со дня рождения, он воспринимает мою сестру, как свою маму, а меня — как дядю. Стив — моё всё, и больше всего на свете я не хотел с ним разлучаться, но мне не оставили выбора. Сглатываю ком под горлом и продолжаю раньше, чем очередное сомнение закрутит в свой водоворот. О ненависти Марка и моих жалких попытках противостоять ей. О беременности и выборе, который у меня отняли в юности и молодости. Говорю, и с сожалением замечаю, что мой сын всегда был средством для достижения чужих целей, идей и желаний. Для чудовища, решившего, что с помощью моего ребёнка он подарит своей родной дочери материнство, которого она была лишена, и почувствует себя дедушкой. Для Альбины, посчитавшей, что с помощью моего сына сможет помочь себе и спастись от неминуемой смерти, возможностью. Для Серёжи, из-за слепой ненависти и своего страха перед разговором, расставившим бы всё на свои места, средством мести. И больше всех я ненавижу себя. Потому что в свои двадцать, так сильно зацикленный на его душевном спокойствии, я не остановил запущенный Марком механизм уничтожения моей жизни. Я позволил ему работать дальше, разрушая жизнь моего ребёнка. — Половина его жизни… Всё прошло мимо меня. Сейчас я смотрю на него и понимаю, что хочу время вспять обернуть, только бы прочувствовать это. Заботиться о нём, как о сыне, а не племяннике. Шаги его первые увидеть вживую, а не по видео, всё это… Это ведь моё, понимаешь? Моё, но не для меня. Это убивает. Изнутри съедает одна только мысль, что мой ребёнок не знает меня, а я в его восемнадцать только начинаю с ним знакомиться и узнавать. О его увлечениях, о том, чем он живёт и что любит… — И ты во всём этом винишь себя, да, Дав? — Матвей подушечкой пальца проезжается по скуле, размазывая влагу по коже. И я только сейчас понимаю, что взгляд ещё более нечёткий не из-за того, что с переносицы куда-то вдруг делись очки. Губы сжимаю в плотную линию, отворачиваясь. Не вижу, но чувствую — сканирует, рассматривает, изучает. — Я отказался от своего сына. Я его бросил. — Тебе было шестнадцать, когда ты остался один на один с проблемой. Семнадцать, когда ты поступил так, как смог бы не каждый, — голова возвращается в прежнее положение, придерживаемая за подбородок пальцами Матвея. — Ради возможности тихой, спокойной и комфортной его жизни ты отказался от себя. Не от него, золотко. Тебе нужно понять это. — Не идеализируй меня, Матвей. Это последнее, что я от тебя жду. — Сейчас только не рычи на меня, ладно? — хмыкаю утвердительно, но Матвей не в ответ на сказанную фразу просит. Ладони кладёт на колени, медленно подбираясь к бёдрам. Замирает на секунду под слетевшее с губ удивление, уверенно сжимает бока. Одно движение, вместо жесткой сидушки стула под ягодицами — ноги Матвея. От мысли, что меня, как маленького ребёнка, затащили на колени, лицо пылает пожаром от… Неловкости? Смущения? — Что ты… — в плечи его упираюсь, предпринимая попытку встать. — Я не идеализирую, а чувствую, — Матвей мягко перебивает, удерживая на месте. Ладонь на поясницу смещает, чуть надавливая, прижимая к себе теснее. Так близко, что почти губы в губы, глаза в глаза и от этого становится ещё более неловко. — Тебе говорить не нужно, я сам всё вижу. То, как сильно ты измучен, изранен и устал. Ненависть к самому себе, Дав, проскальзывающую в движениях и словах, за ошибки других людей. Ты их должен ненавидеть: отчима, сестру, альфу, но не себя. И твой сын… Он поймёт и услышит тебя, когда увидит твою любовь. Как? Как он может чувствовать настолько? Как он может знать наверняка? — Так себе из меня помощник в твоих делах, да? — устало выдыхаю через несколько минут тишины, роняя голову на плечо. Позвал ведь на разговор, собираясь, выслушать и помочь ему. А в итоге… В итоге это я на его коленях, это меня успокаивают и поддерживают. — Ты помогаешь мне тем, что доверился, Дав.

***

Утро наступает странно. Взгляд устремляю на пустую половину кровати, вспоминая вечер, плавно переросший в ночь. Не было упрёков, которых я неосознанно ждал. Не было дополнительных вопросов, к которым я, объективно, был не готов, открывая и так слишком многое. Откровенное, личное, моё. Были осторожные просьбы показать фото Стива, восторг от цвета глаз и тихая реплика о том, как колоритно они с Максимом смотрятся. Странная лёгкость, гуляющая по телу после предательских слёз. Тёплая ладонь, скользящая по спине, дыхание горячее в ухо, мурашки по телу и едва слышная просьба остаться этой ночью рядом. Нечёткий силуэт укрытого пледом Матвея, лежащего поверх одеяла, пальцы в моих волосах и шёпот: «Больше не нужно сражаться в одиночку». Вера, возникшая в груди. Наивная и отчаянная вера в каждое слово. Было. Через плотно закрытую дверь комнаты слышится постукивание чайной ложки о чашку. Ладонь опускаю поверх пледа, хранящего его запах, сглатывая вязкую слюну. Есть. Возвращаю на переносицу очки, отправляю своему лучику пожелания хорошо провести выходные. Лениво выползаю из-под одеяла, поправляя на бёдрах домашние брюки, направляюсь в ванную. Умываюсь дольше обычного и отбросив попытку расслабить мышцы лица и отогнать с лица глупую улыбку, бреду в сторону кухни. Кажется, только в этот момент различаю тихие голоса. Оба мужских, и оба знакомых. — Доброе утро, — первым голос подаёт Матвей. Он со стула поднимается, уступая мне место, и, стоит упасть на сидушку, встаёт позади, укладывая руки на спинку. Будто обозначает своё положение. Ничего себе, кто-то собственник? — Доброе, — смотрю на сидящего напротив с дебильной улыбкой Даню, подпирающего голову ладонью. — Привет. Ты как тут? — Дашку в садик отвозил. Ну, и решил по пути заехать на кофе, ты же выходной, — он на спинку стула откидывается, косясь на Матвея. — Хныкала всю дорогу, к тебе просилась, даже не попрощалась со мной в саду, потому что у принцессы на поводу не пошёл. Видимо, не зря… И хорошо с одной стороны, что на поводу у дочери не пошёл, потому что Даша со своей детской непосредственностью и болтливостью сходу разболтает о незнакомом мужчине в моей квартире Стиву. Я, может, и рад был бы, но всё-таки самостоятельно хочу рассказать. Только вот сделать это нужно после того, как сын узнает правду. Вмешивать в эту «игру» и ложь ещё и Матвея не хочу. — Заеду завтра. Я буду свободен, вроде как. Стив с Максимом у друзей на даче, — Даня брови вскидывает вопросительно. — Рассказал вчера, — поясняю, зарываясь ладонью в волосы на затылке, исподлобья наблюдая за реакцией. Даня ожидаемо кивает. — И как? — на Матвея смотрит с прищуром, спрашивая. — Мои мысли по поводу наличия ребёнка или в целом о ситуации? — Второе. — Буду помогать Давиду выплывать из этого пиздеца, — сходу отвечает Матвей. — Я на подхвате, если что, — кивает Даня, вытягивая в сторону альфы раскрытую ладонь. — Номер мой запиши. — Отлично, — соглашается, принимая рукопожатие Матвей, склоняясь к столу. Так, что грудью касается моей спины. — Диктуй. — Я не мешаю? Складывая руки на груди, обращаюсь к обоим. Даня на меня смотрит неотрывно, Матвей, стоящий за спиной, уверен тоже. А мне впервые чувство собственной слабости и беспомощности кажется не таким неловким и разъедающим. Даня уходит, взяв с меня обещание вечером обязательно позвонить Дашке хотя бы по видеосвязи, иначе мозг выедается чайной ложечкой в геометрической прогрессии на протяжении каждого дня, потому что она скучает и по мне, и по Стиву. Матвей хмыкает на услышанное, жмёт руку Дане, прощаясь, и когда дверь за его спиной закрывается, осторожно уточняет. — Внеси немного ясности, Дав. Я правильно понимаю, Даня и его семья знают, что Стив твой сын? — Даня с Кристиной знают, — киваю. — А Даша… Стив называет меня дядей, так что… Выключаю в коридоре свет, проходя в кухню, Матвей плетётся следом. Пока мы доедаем тосты и допиваем кофе, он как-то неловко спрашивает о моём самочувствии, явно намекая на эмоциональное состояние, а мне тепло внутри от мысли, что пусть случайно, но лучший друг познакомился с альфой. Единственное, что не даёт покоя, почему я звонка дверного не услышал и почему Матвей вообще кого-то впустил в квартиру. Он мягко сообщает, что я не проснулся от первого звонка, и он не хотел тревожить мой сон, поэтому открыл дверь. Обещает в следующий раз при повторении ситуации больше так не хозяйничать и обязательно меня разбудить. А я цепляюсь мыслями за это «в следующий раз» и киваю, поднимаясь со стула, сгружая посуду в раковину. — Спросил у Дани, а он с темы резко съехал, да и ты не особо откровенен в этом плане, — Матвей вытирает последнюю тарелку, убирая её в шкафчик над раковиной, пока я прячу остатки еды в холодильник. — История вашего знакомства — секрет? От услышанного вопроса зависаю, с открытой дверцей холодильника. Знал же, что рано или поздно он спросит, поинтересуется. Особенно после вчерашнего согласия говорить. Обо мне, о Матвее, о нас. И сейчас бы сказать — да, секрет. Закрыть вопрос, попросив не возвращаться к нему, но это черта. Черта, через которую необходимо переступить, переползти, даже если пульса уже нет. — Он спас мне жизнь, — говорю с выдохом, спиной прислоняясь к холодильнику. — Поделишься? — Мне было девятнадцать, — тело накрывает нервная дрожь, и потеют ладони, но я продолжаю на одной ноте: — Я жил в его подъезде неделю и хотел покончить с собой. Когда Даня вышел на лестничную клетку… Не знаю, хватило бы мне духу на самом деле, сделать задуманное, но игла от шприца уже почти коснулась вены. Не уточняю, чем именно был наполнен шприц, но Матвей и сам понимает. Кидает наполненный удивлением взгляд через плечо. До побелевших пальцев впивается в края столешницы, напрягает челюсти и молчит. Я молчу тоже и жду. Жду этого вопроса, не чувствуя в груди ничего из того, что чувствовал минутой ранее. Спокойствие вытесняет пульсирующая в висках паника. Она бьёт по нервам, усиливает вцепившийся в рёбра страх, что сейчас что-то решит сам себе, обуется и уйдёт. — Знал где достать, да? — сдавленно угукаю на вопрос. — И сколько? Плюнет, забудет, вычеркнет. — Что — сколько? — переспрашиваю дрогнувшим голосом. Сколько времени употреблял? Сколько грамм вынюхивал или какое количество колес глотал за раз? — Сколько ты чистый? — он спокоен. Спокоен настолько, что становится страшно. — Шестнадцать лет. — Это много, — заключает тем же ровным тоном. Действительно много. Отличный срок научиться держать себя в руках. Не существует бывших наркоманов, есть «неактивные», есть «спящие», как угодно, но не «бывшие». К сожалению, мозг устроен так, что волей-неволей мыслями возвращаешься к тому, что когда-то приносило чувство успокоения и дарило свободу от болезненных воспоминаний. Особенно в моменты глубокого отчаяния. У меня этих моментов было слишком много. — Не тот омега, ради которого стоило столько времени страдать, да? — выходит резче, чем ожидалось, но скажи чуть мягче, голос опять бы сорвался от повисшего в воздухе искрящегося напряжения. — Всё ещё хочешь вытягивать меня из этого пиздеца? Матвей разворачивается, наваливаясь бёдрами на стол. Голову набок склоняет и опять молчит. Анализирует услышанное, вопросы в себя впитывает, а мне кажется, если уйти захочет, я даже остановить не смогу, потому что тело парализовано, сковано животным, привычным уже за столько лет, рука об руку идущим со мной на протяжении всей жизни, страхом. От этой тишины, которая раньше ощущалась комфортной, а сейчас мёртвой, оглушающей и пустой. От нервозности в каждой клеточке тела. Единственное, что есть из звуков — сердечный ритм, циркулирующая по венам кровь, бегущая с такой скоростью, что ещё чуть-чуть и собьётся в пену. Отвисает. Делает первый, неуверенный шаг. Не шаг даже, едва уловимое шевеление тела. Второй — более уверенный, и я вспоминаю, что забыл, как дышать. Третий — ладонями опирается по обе стороны от моей головы и, нависая, сканирует взглядом. Каждую эмоцию считывает, нервно сглатывая. Я сглатываю тоже. — Даня сказал, что если ты захочешь опять залезть в свой панцирь или дашь заднюю, он будет не против, если я тебя к себе цепями прикую. Намертво, насовсем, чтобы не оторвать было. И знаешь… — замолкает. Будто намеренно тянет с продолжением фразы, будто издевается. Но нет, просто переводит дыхание. — С удовольствием воспользуюсь этим предложением, золотко. Шелестящий выдох теряется в подставленной груди в районе солнечного сплетения. Ладонь, опущенная на затылок, его тепло. Две мои самые сокровенные тайны озвучены, выставлены напоказ, услышаны и… Приняты. Больше не нужно сражаться в одиночку. Не один. Я больше не один.