Солнце, что погасло

«Она не заметила, когда перестала быть человеком. Она просто начала действовать так, как будто правила перестали существовать. Потому что для неё они действительно перестали существовать.» I. Ночь перед первой охотой Сансет не спала уже трое суток. Она сидела на полу своей квартиры, окружённая разложенными вещами, которые собирала последние дни. Там были: скальпель из школьной лаборатории, набор кухонных ножей, плоскогубцы, молоток, паяльник, строительный степлер, бутылка с ацетоном, толстая игла с суровой ниткой, несколько метров проволоки и бутылка соляной кислоты, украденная из химической лаборатории. Она разложила их аккуратными рядами, как хирург перед операцией, и смотрела на них с улыбкой, которая не касалась глаз. Оливер сидел в углу и не подходил к ней. Кот чувствовал, что что-то изменилось. В воздухе пахло железом и напряжением, и даже животные инстинктивно избегали её — она стала хищником, который ещё не выбрал жертву. На стене напротив неё висела карта города с красными кружками. Она обвела дома каждого из них: Тви, Рэйнбоу, Флаттершай, Пинки, Эпплджек, Рарити, Трикси, директора Селестию, завуча Луну, Шайнинга Армора, Спайка и даже второстепенных, которых она помнила по насмешкам или косым взглядам. У каждого имени был свой план. Свой уровень боли. Свой способ сломать их так, чтобы они никогда не восстановились. Она взяла тетрадь и перечитала последнюю запись: «Они предали меня все. Каждый по-своему. Теперь я покажу им, что такое предательство в моём исполнении. Я не хочу их убивать — я хочу, чтобы они жили. Жили и помнили каждую секунду того, что я с ними сделала. Чтобы каждый день их существования был адом. А когда они будут молить о смерти — я улыбнусь и скажу: "Вы просили у меня прощения? Я его не даю".» Она отложила тетрадь и посмотрела в окно. За стеклом начинался рассвет — серый, холодный, без солнца. Идеальный день для того, чтобы начать. II. Рарити — первая жертва Бутик Рарити находился в центре города, на второй линии от главной улицы. Это было дорогое заведение с витринами, за которыми красовались манекены в изысканных нарядах. Сансет знала, что Рарити почти всегда работает допоздна — она вечно перешивала платья, доводила детали до совершенства, боролась за каждую складку. Именно там Сансет и нашла её в два часа ночи. Она вошла через чёрный ход, который Рарити постоянно забывала запирать — слишком занята была своей красотой, чтобы думать о безопасности. Ступеньки скрипели под ногами, и Сансет двигалась бесшумно, как тень. В маленькой мастерской горел свет, и оттуда доносилось шипение утюга. Рарити стояла у гладильной доски в элегантном халате, поправляя платье на манекене. Её идеально уложенные волосы переливались под лампой, и она тихо напевала мелодию, которая доносилась из старого радио. — Ты всегда была так красива, — сказала Сансет, появляясь в дверном проёме. Рарити вздрогнула и обернулась. На её лице мелькнул страх, но она быстро взяла себя в руки — слишком привыкла быть хозяйкой положения. — Сансет? — её голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь? Уже поздно, и если ты пришла поговорить... — Я пришла не говорить, — сказала Сансет, делая шаг вперёд. — Я пришла отдать тебе долг. — Какой долг? — Рарити попятилась, упёршись спиной в гладильную доску. — Если ты о том, что случилось с Рэйнбоу, то это была случайность... — Я не о Рэйнбоу, — Сансет улыбнулась той улыбкой, которую Рарити никогда раньше не видела — холодной, мёртвой, без единой искры жизни. — Я о том, как ты смотрела на меня. Как ты перестала приглашать меня на свои посиделки. Как ты шепталась с остальными, что "Сансет никогда не изменится, мы зря тратим на неё время". Ты думала, я не слышала? Рарити побледнела. — Я... я не хотела, чтобы ты пострадала, — сказала она. — Я просто... я боялась, что ты снова... — Что я снова стану злодейкой? — перебила Сансет, приближаясь. — Ты боялась, что я испорчу твой идеальный образ. Твой мир, где всё красиво и правильно. Ты не хотела марать свои руки, защищая меня, потому что это могло испортить твою репутацию. Ты променяла дружбу на моду. Она остановилась в двух шагах от Рарити и заглянула ей в глаза. — Знаешь, что я думаю? — тихо сказала она. — Я думаю, что ты заслуживаешь быть красивой. По-настоящему красивой. Я помогу тебе стать такой. Она действовала быстро. Рарити не успела даже вскрикнуть, когда Сансет схватила её за волосы и с силой ударила головой о гладильную доску. Раздался глухой стук, и Рарити обмякла, на мгновение потеряв сознание. Этого времени хватило, чтобы Сансет связала ей руки за спиной проволокой, которую она принесла с собой, и заклеила рот скотчем. Когда Рарити пришла в себя, она уже сидела на стуле в центре мастерской. Сансет стояла за её спиной, держа в руках ножницы для ткани. — Не двигайся, — мягко сказала она, проводя ножницами по волосам Рарити. — Я сделаю тебя красивой. Она начала отрезать волосы — медленно, методично, прядь за прядью. Золотистые локоны падали на пол, и Рарити издавала приглушённые звуки за скотчем — плач, мольбу, страх. Её глаза были широко открыты, и в них плескалась паника. — Ты всегда думала, что твоя красота — это твоя сила, — говорила Сансет, продолжая стричь. — Ты пряталась за ней, использовала её как щит. Но настоящая красота внутри, правда? Ты сама так говорила. Так давай проверим, что у тебя внутри. Она закончила стричь. Голова Рарити была обрита почти наголо, остались только короткие, неровные пучки. — Теперь кожа, — сказала Сансет, откладывая ножницы и беря скальпель. Она подошла к лицу Рарити и кончиком лезвия провела по её щеке — неглубоко, до первой капли крови. — Ты боишься, что я испорчу твоё лицо? — спросила она. — Ты права. Я испорчу его. Но я сделаю это с искусством. Она начала вырезать на правой щеке Рарити первый лепесток цветка. Она работала медленно, с хирургической точностью, снимая тонкие слои кожи, формируя узор. Кровь стекала по щеке, по подбородку, капая на белоснежный халат. Рарити задыхалась от боли, её тело сотрясали судороги, но проволока держала её крепко. — Ты когда-нибудь задумывалась, что такое искусство? — продолжала Сансет, вырезая второй лепесток. — Это когда ты создаёшь что-то прекрасное из того, что есть. Я создаю красоту из твоей боли. Она вырезала пять лепестков — цветок, который распускался на щеке Рарити, глубокий, до мышц. Кровь текла уже ручьём, заливая халат и пол. — Теперь глаз, — сказала она, поднося скальпель к веку Рарити. Рарити начала бешено мотать головой, издавая отчаянные звуки. Сансет остановилась и посмотрела на неё с искренним любопытством. — Что? Ты хочешь что-то сказать? — она сорвала скотч с губ Рарити. — Пожалуйста, — прошептала Рарити, её голос был сломлен. — Пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что ты скажешь. Я признаю, что была неправа. Я помогу тебе. Только не трогай мои глаза... — Ты поможешь мне? — переспросила Сансет, наклоняя голову. — Как мило. Но ты уже опоздала. Ты должна была помочь мне тогда, в коридоре. Ты должна была сказать: "Сансет, я верю в тебя". Но ты промолчала. Она вставила скальпель под верхнее веко Рарити и рывком отделила его от глазницы. Крик был таким пронзительным, что стекла в витринах задрожали. Рарити билась в проволоке, её тело выгибалось дугой, и кровь заливала её лицо. Сансет держала отрезанное веко в пальцах и рассматривала его. — Какая красивая кожа, — задумчиво сказала она. — Очень эластичная. У тебя действительно уход за лицом превосходный. Но глаз теперь всегда будет открыт. Он будет видеть всё. Каждую секунду. Она проделала то же самое с левым глазом, и Рарити потеряла сознание от боли. Сансет не остановилась — она взяла ёмкость с соляной кислотой и вылила немного на открытые глазные яблоки. Те начали дымиться, и Рарити очнулась в новом приступе агонии, её крики перешли в нечеловеческий вой. — Не волнуйся, ты не ослепнешь полностью, — сказала Сансет, заживляя магией повреждённые ткани. — Я хочу, чтобы ты видела. Видела себя в зеркале каждый день. Следующим этапом были зубы. Сансет взяла плоскогубцы и начала вырывать их один за другим — сначала резцы, потом клыки, потом коренные. Кровь лилась рекой, и Рарити уже не кричала — она только хрипела, её тело конвульсивно дёргалось. — У тебя останутся только десны, — сказала Сансет, выдёргивая последний зуб. — Ты будешь есть только жидкое. Ты никогда больше не сможешь говорить внятно. Идеально, правда? Никто не будет обращать внимания на твои слова, потому что ты будешь звучать как беззубая старуха. Она взяла ожерелье, лежавшее на столе, высыпала из него бусины и начала вставлять их в пустые лунки, где были зубы. Крупные бусины из стекла — красные, как кровь, — плотно входили в дёсны, разрывая их ещё больше. — Теперь улыбнись, — сказала она, поднимая лицо Рарити за подбородок. — Ты же всегда хотела быть особенной. Теперь ты особенная. Рарити всхлипывала, и из её глаз, лишённых век, катились слёзы, смешиваясь с кровью. — Но это ещё не всё, — сказала Сансет, отходя к столу и беря толстую иглу с суровой ниткой. — Ты носишь красивые вещи, которые привлекают внимание. А что, если ты не сможешь их надеть? Что, если твои руки больше не смогут шить? Она подошла к Рарити и аккуратно, с хирургической точностью, проткнула иглой сухожилия на обеих ладонях. Рарити закричала — крик был булькающим из-за отсутствия зубов, и Сансет зашила её рот суровой ниткой, чтобы заставить замолчать. — Ты больше не будешь шить, — сказала она, когда игла прошла сквозь кожу в четырёх местах на каждой руке. — Твои пальцы не смогут держать нитку. Ты будешь смотреть на свою работу, но не сможешь её тронуть. Это будет длиться вечность. Она сделала последний стежок и завязала узел. Рарити сидела на стуле, привязанная к нему проволокой, с зашитым ртом, выколотыми зубами, вырезанными веками и цветочным узором на щеке. Кровь засохла коркой на её лице и теле. Сансет осмотрела свою работу и удовлетворённо кивнула. Затем она достала из кармана свой телефон и сделала несколько фотографий. — Теперь ты всегда будешь помнить, что такое настоящая красота, — сказала она. — Когда тебя найдут — а я позабочусь, чтобы тебя нашли быстро, — все увидят, что ты больше не "милая Рарити". Ты будешь просто изуродованным напоминанием о том, что бывает с теми, кто предаёт. Она наклонилась к уху Рарити и прошептала: — Я даю тебе шанс. Ты будешь жить. Ты будешь видеть своё лицо каждый день. Ты будешь помнить, как я работала над тобой. И когда ты увидишь меня в следующий раз — а ты увидишь, — ты будешь знать, что тебя ждёт, если ты не будешь меня слушаться. Я не убью тебя. Я сделаю тебя ещё уродливее. Она оставила её, выходя через чёрный ход. Звуки приглушённых рыданий преследовали её, пока она шла по пустынной улице. III. Трикси — вторая жертва Через два часа Сансет стояла перед домом Трикси — маленьким трейлером на окраине города, где она жила одна после того, как родители выгнали её за постоянные проблемы и кражи в магазинах. Трикси считала себя великой волшебницей, но на самом деле она была просто неудачницей, которая умела делать несколько дешёвых фокусов. Сансет не стала заходить через дверь. Она разбила окно, перелезла внутрь и оказалась в захламлённой комнате, заставленной коробками с картами и пластиковыми палочками. Трикси спала на диване в одежде, поверх которой были накинуты какие-то тряпки. Она проснулась от того, что её грубо схватили за волосы и стащили на пол. — Что за?! — закричала она, но Сансет уже прижала её лицо к полу. — Тихо, — сказала Сансет. — Это я. Твоя старая подруга Сансет. Помнишь, как ты смеялась надо мной в школе? Как ты распускала слухи, что я "бывшая злодейка, которой место в психушке"? Как ты рассказывала всем, что я притворяюсь хорошей? — Отпусти меня! — Трикси попыталась вырваться, но Сансет была сильнее. — Я отпущу тебя, — сказала Сансет. — Когда закончу. Она привязала Трикси к ножке дивана за ноги, а руки связала за спиной. Затем она отошла, чтобы рассмотреть её. Трикси была одета в футболку с надписью «Великая и Могущественная Трикси» и джинсы с дырками на коленях. — Ты всегда хотела быть великой, — сказала Сансет, открывая свою сумку. — Ты хотела, чтобы все смотрели на тебя. Ты хотела быть в центре внимания. Но ты никогда не была великой. Ты была жалкой. И я собираюсь это доказать. Она достала из сумки маленькую металлическую коробку, в которой были иглы — самые тонкие, какие она смогла найти. Она взяла одну из них и подошла к Трикси. — Ты любишь показывать фокусы, — сказала она. — Твои руки всегда в движении. Но что, если они перестанут двигаться? Она воткнула иглу под ноготь большого пальца правой руки Трикси. Та закричала, пытаясь вырвать руку, но верёвки держали крепко. — Это только начало, — сказала Сансет, втыкая вторую иглу под ноготь указательного пальца. — Я хочу, чтобы ты чувствовала каждую. Она втыкала иглы под все ногти на обеих руках Трикси — одну за другой, методично, с интервалами в несколько секунд, чтобы Трикси успевала ощутить каждую отдельную вспышку боли. Кровь текла из-под ногтей, и Трикси уже не кричала, а просто хрипела, извиваясь на полу. — Теперь заклинания, — сказала Сансет, беря паяльник. — Ты же всегда говорила, что твои "волшебные палочки" — это настоящее волшебство. Я покажу тебе настоящую магию. Она включила паяльник и подождала, пока кончик нагреется до красного цвета. Затем она прижала его к ладони Трикси — прямо в центр, оставляя круглый ожог, который шипел и дымился. Трикси забилась в конвульсиях, её лицо исказилось от боли. Сансет держала паяльник несколько секунд, затем убрала и прижала к другой ладони, потом к запястью, потом к локтю. — Твои руки больше никогда не будут показывать фокусы, — сказала она, когда закончила. — Они будут покрыты шрамами, которые будут напоминать тебе о том, что ты всегда была ничем. Она отложила паяльник и взяла скальпель. — Но это ещё не всё. Ты смеялась надо мной. Ты называла меня сумасшедшей. Что ж, я покажу тебе, что такое настоящее безумие. Она начала вырезать на лбу Трикси буквы — одну за другой, глубоко, до кости. «ПРЕДАТЕЛЬНИЦА». Когда она закончила, кровь заливала лицо Трикси, и та не могла ничего видеть. — А теперь твой голос, — сказала Сансет. — Ты так любила кричать на публике, выступать, рассказывать всем, какая ты великая. Я думаю, тебе стоит помолчать. Она взяла бутылку с соляной кислотой и открутила крышку. — Открой рот. Трикси, обезумев от страха, попыталась сжать губы, но Сансет зажала её нос, и когда она открыла рот, чтобы вздохнуть, вылила кислоту внутрь. Дым пошёл из горла Трикси, её крик превратился в булькающий, хриплый стон. Кислота разъедала ткани, и Трикси задыхалась в агонии, её тело выгибалось в неестественных конвульсиях. — Теперь твой голос будет звучать как шелест, — сказала Сансет. — Ты будешь пытаться говорить, но из тебя будет выходить только сиплый шёпот. И никто больше не будет слушать тебя. Идеально, правда? Она оставила Трикси на полу, привязанную к дивану, сожжённые руки, вырезанный лоб и разъеденное кислотой горло. Она улыбнулась и сделала ещё несколько фотографий. — Ты думала, что я никто? — сказала она на прощание. — Теперь ты никто. IV. Шайнинг Армор — третья жертва На следующую ночь Сансет пришла в участок полиции, где работал Шайнинг Армор. Она знала его расписание — он нёс ночную смену и часто оставался один в дежурной части после полуночи. Она вошла через чёрный ход, используя магию, чтобы открыть замок, и оказалась в коридоре, где пахло кофе и старыми документами. Шайнинг сидел за столом, склонившись над каким-то отчётом. Когда он услышал шаги, он поднял голову — и увидел Сансет, стоящую в дверном проёме. — Сансет? — он нахмурился. — Что ты здесь делаешь? Уже поздно, и... — Я пришла поговорить с тобой, — сказала она мягко, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — О твоей сестре. О том, что она сделала. Шайнинг насторожился. Он знал, что случилось — Тви рассказывала ему о дневнике, о магии, о Рэйнбоу. — Если ты пришла угрожать ей... — Я пришла не угрожать, — перебила Сансет, приближаясь. — Я пришла спросить. Почему ты не защитил меня? — Что? — он уставился на неё, не понимая. — Ты знал, что Тви предала меня. Ты знал, что она отдала мой дневник директору. Ты знал, что я осталась одна. Но ты ничего не сделал, — сказала Сансет, и её голос был ровным, почти ласковым. — Ты просто пожал плечами и сказал: "Она сделала правильно". Я слышала. Ты разговаривал с ней по телефону. Ты сказал: "Ты не виновата. Она сама виновата в том, что с ней случилось". Шайнинг побледнел. — Это был не твой разговор... — Мой, — сказала Сансет и в три прыжка оказалась рядом с ним. Она ударила его в солнечное сплетение, и он сложился пополам, потеряв дыхание. Затем она схватила его за волосы и с силой ударила головой о стол. Раздался хруст, и Шайнинг обмяк. Она связала его наручниками, которые висели у него на поясе, и прикрутила к батарее, стоящей у стены. Затем она закрыла дверь и забаррикадировала её стулом. Когда он пришёл в себя, она сидела на его стуле, положив ногу на ногу, и рассматривала его с лёгким интересом. — Очнулся? — спросила она. — Хорошо. Я не хотела, чтобы ты всё пропустил. — Что ты делаешь? — прохрипел он, пытаясь вырваться. — Ты не имеешь права... — Права? — перебила она, усмехаясь. — Ты говоришь мне о правах? Ты, который знал, что я страдаю, и просто сидел сложа руки, потому что твоя сестра сказала, что я "опасна". Ты должен был меня защищать. Ты был полицейским. Ты клялся защищать людей. Но ты не защитил меня. Она встала и подошла к нему. — Поэтому я буду наказывать тебя за то, что ты не сделал свою работу. Она достала из сумки электрошокер, который стащила из этой же дежурной части, и прижала к его груди. Тело Шайнинга выгнулось дугой, и он закричал. — Это за Тви, — сказала она, давая ему отдохнуть несколько секунд, и снова ударила током. — Это за то, что ты не сказал ей, что она была неправа. Она била его током снова и снова, не давая ему прийти в себя. Когда его тело перестало реагировать, она отложила электрошокер и взяла ножницы. — Ты защищал её честь, — сказала она, расстёгивая его брюки. — Ты думал, что ты мужчина, который может защитить сестру. Но где была твоя сила, когда она предала меня? Где был твой авторитет? Она взяла его член в руку — он был мягким, и Сансет холодно улыбнулась. — Ты даже не можешь поддержать эрекцию, когда тебя насилуют. Какой же ты мужчина? Она начала резать — медленно, ножницами, без наркоза, без пощады. Он закричал, когда лезвие коснулось кожи, и его крик перешёл в вой, когда она отрезала его целиком. — Теперь ты будешь помнить, что такое настоящая беспомощность, — сказала она, поднимая отрезанную часть и показывая ему. — Это был твой символ силы. Теперь его нет. Она бросила отрезанный член в мусорную корзину и взяла калёное железо — она принесла с собой маленький паяльник. Она прижала его к тому месту, где было отрезано, прижигая рану. Шайнинг уже не кричал — он потерял сознание. — Проснись, — сказала она, брызгая ему в лицо водой. — Я ещё не закончила. Она вставила ему в анус ручку от его же полицейской дубинки — не сразу, а по миллиметру, разрывая ткани. — Ты хотел быть героем, — говорила она, продолжая проталкивать дубинку. — Ты хотел быть сильным. Но сильный не сдаётся. Ты сдался, когда не защитил меня. Ты слаб. Теперь ты будешь всегда об этом помнить. Она оставила дубинку внутри и заклеила его рот скотчем. Затем она взяла его пистолет из ящика стола и приставила к его виску. — Я не убью тебя, — сказала она. — Это слишком легко. Ты будешь жить. Ты будешь работать в полиции, но все будут знать, что ты больше не мужчина. И когда будешь засыпать, ты будешь вспоминать меня. Она убрала пистолет, разблокировала дверь и ушла, оставляя его прикованным к батарее, с зашитым ртом, отрезанными гениталиями и дубинкой внутри. V. Директор Селестия и завуч Луна — четвёртая и пятая жертвы Сансет вошла в школу через чёрный ход — она знала все входы и выходы, потому что провела здесь много часов, убегая от прошлого. Внутри было темно и тихо, только шум вентиляции нарушал тишину. Она поднялась на второй этаж, где находился кабинет директора. Она знала, что Селестия часто оставалась допоздна, разбирая бумаги. Сегодня не было исключением — свет горел под дверью. Сансет зашла внутрь без стука и закрыла дверь на ключ. Селестия подняла голову от бумаг. На её лице промелькнуло удивление, сменившееся тревогой. — Сансет, что ты делаешь в такое время... — Я пришла поговорить с тобой, Селестия, — сказала Сансет, и её голос был ледяным. — О том, что ты сделала. — Я не понимаю... — Ты получила мой дневник. Ты знала, что я изучаю магию. Ты знала, что я пытаюсь защитить себя и других. Но вместо того чтобы поговорить со мной, ты отдала его ученикам, позволив им травить меня. Ты сказала: "Вы правильно сделали, что пришли ко мне". Ты одобрила моё изгнание. Селестия медленно встала из-за стола. — Я хотела как лучше... — Ты хотела как удобнее! — крикнула Сансет, ударяя ладонью по столу так, что бумаги разлетелись. — Тебе было удобно, когда я была хорошей. Когда я не доставляла проблем. Как только я стала "сложной", ты меня выбросила. Ты — директор школы, ты должна была меня защищать, а ты меня предала. Она обошла стол и схватила Селестию за руку. — Ты хотела власти и контроля? Теперь ты будешь знать, что такое потеря контроля. Она заломила ей руки за спину и толкнула к стулу. Селестия упала на колени, и Сансет быстро связала её скотчем — руки за спиной, ноги к ножкам стула. — Я могла бы сделать с тобой то же, что и с другими, — сказала Сансет, садясь перед ней на корточки. — Вырезать глаза, отрезать конечности, сжечь твою кожу. Но я придумала кое-что получше. Она взяла из сумки маленький мешочек и высыпала содержимое на стол — там были её волосы, вырезанные у Рарити, и зубы Трикси. — Я буду заставлять тебя смотреть, — сказала она. — Смотреть, как я уничтожаю всё, что ты любишь. Как я разрушаю твою школу, твой мир, твою репутацию. Ты будешь жить только для того, чтобы видеть, как я забираю у тебя всё. Она достала телефон и показала Селестии фотографии — Рарити с изуродованным лицом, Трикси с вырезанным лбом, Шайнинга в луже крови. Селестия закрыла глаза, но Сансет силой открыла их. — Смотри! — заорала она. — Смотри на то, что ты сделала! Это ты виновата! Это ты позволила этому случиться! Если бы ты поговорила со мной, если бы ты дала мне шанс, их не тронули бы. Но ты выбрала своё удобство, и теперь они страдают из-за тебя! Она отбросила телефон и схватила Селестию за лицо. — Теперь ты будешь сидеть здесь и смотреть, как твой мир рушится. А когда закончится — я вернусь к тебе. И мы продолжим. Она вышла из кабинета, оставляя Селестию привязанной к стулу, и направилась к кабинету завуча — Луны. Та была сестрой Селестии, и они работали вместе, и Луна всегда смотрела на Сансет с подозрением. Сансет вошла в кабинет Луны. Та сидела за столом и читала какую-то книгу. Она подняла голову и нахмурилась. — Сансет? Ты что здесь делаешь? — Пришла поговорить, — сказала Сансет, закрывая дверь. — Ты всегда говорила, что я "подозрительная". Ты говорила, что "из таких, как я, редко выходят хорошие люди". Ты сеяла сомнения. Ты настраивала всех против меня. Луна встала из-за стола, но Сансет уже была рядом, и у неё в руке был электрошокер. Она прижала его к шее Луны, и та обмякла на пол. Сансет связала её, сняла одежду и привязала к батарее. Затем она взяла бритву — она всегда носила её с собой — и начала сбривать её волосы, медленно, полоса за полосой, оставляя порезы на коже головы. — Ты всегда была "тенью" Селестии, — говорила она, срезая волосы. — Ты боялась быть в центре внимания, но при этом плела интриги. Ты думала, что если будешь шептать за спиной, никто не узнает. Но я узнала. Она закончила брить, и голова Луны была покрыта кровоточащими царапинами. Затем Сансет взяла перманентный маркер и начала рисовать на её теле — на груди, на животе, на бедрах. «ПРЕДАТЕЛЬ», «ТРУС», «СЛАБАК». — Теперь ты будешь носить это на своей коже, — сказала она. — Все увидят, что ты внутри. Ты не "завуч Луна", ты просто слабая женщина, которая боится своей сестры и ненавидит тех, кто сильнее её. Она встала и посмотрела на свою работу. Луна лежала на полу, наполовину голая, с обритой и расцарапанной головой, с надписями на теле. — Я оставлю тебя здесь, — сказала Сансет. — Когда Селестию найдут, она увидит тебя. И она будет знать, что вы обе виноваты. Она вышла из кабинета, оставляя за собой тишину и запах крови. VI. Возвращение Сансет вышла из школы, когда уже начинало светать. Небо было серым, как всегда, и на улицах никого не было. Она шла по пустынным улицам, чувствуя, как внутри неё пульсирует что-то новое — не гнев, не боль, а холодное, ровное удовлетворение. Она думала о том, что сделала. О Рарити без век, о Трикси без голоса, о Шайнинге без мужского достоинства, о Селестии в ловушке её собственной вины, о Луне с обритой головой и надписями на коже. Она не чувствовала сожаления. Она чувствовала пустоту — такую глубокую и ровную, что в ней не оставалось места ни для чего другого. Только потребность продолжать. Только желание сделать ещё больше, ещё страшнее. «Они ещё не все, — подумала она. — Это только начало. Они ещё не поняли, что такое настоящая боль. Они ещё не знают, что я только разминаюсь». Она прошла мимо старой библиотеки, где когда-то сидела и читала книги о туманностях. Она остановилась на мгновение, глядя на вывеску, и на её лице появилась улыбка — невесёлая, почти безумная. «Туманности, — вспомнила она. — Облака межзвёздного газа и пыли, в которых рождаются звёзды. Я тоже рождаюсь заново. И этот мир ещё увидит, как я сияю». Она пошла дальше, и утренний ветер трепал её волосы. Она не знала, что когда она придёт домой, Оливер будет ждать её у двери, и в его глазах будет страх. Она не знала, что её руки всё ещё покрыты пятнами крови, которую она забыла смыть. Она не знала, что в её дневнике уже появились новые записи — имена и планы, слишком жестокие для того, чтобы их можно было прочитать вслух. Она знала только одно: она ещё не закончила. И когда она закончит, мир запомнит её имя.