На грани фола.

Июль 1985. Хоста. Краснодарский край. Виноградные листья густо оплетали деревянную решетку беседки, создавая живую, дышащую тень. Солнце пробивалось сквозь зелень золотистыми пятнами, дрожащими на дощатом полу, на старом дубовом столе, покрытом новой, выцветшей за месяц на солнце, клеенкой в мелкий цветочек. В воздухе стоял густой, сладкий запах прогретой зелени, нагретой коры старой яблони, что росла у самого забора, и еще чего-то неуловимо-южного. Не то цветущего жасмина, не то морской соли, долетающей сюда с легким ветерком. Баба Нюра сидела на лавке. Рядом с ней, подперев щеку ладонью, сидела баба Соня, бабушка Даны, с быстрыми карими глазами и вечной полуулыбкой на лице. Она только что налила гостье компота в старую фарфоровую чашку с отбитым краешком, подвинула глубокую тарелку с хворостом, поглядывала на подругу с тем особым выражением, какое бывает у людей, знающих друг друга полжизни и умеющих читать настроение без слов. — Устала нынче, — проговорила баба Нюра, беря чашку обеими руками и шумно прихлебывая. — Жара такая, что воздух плавится. Мои-то все на море с утра подались, а я чего-то раскисла. Дай, думаю, до Соньки дойду, посидим в холодочке. — И правильно, Нюра, и правильно, — закивала баба Соня. — Куда нам по такой жаре на пляж-то? Сиди тут, у меня хорошо, виноград вон как разросся, никакое солнце не пробьет. Сейчас девки мои придут с моря, я тебя обедом накормлю. Холодник сделала, холодненький, самое то. — Да я не голодная, — отмахнулась баба Нюра. — Чайку вот попью, и ладно. Она отпила еще глоток, поставила чашку на блюдце и вдруг подняла голову, прислушиваясь к чему-то. — Идут твои девки-то, — сказала она спокойно. — Уже близко. Сейчас калитка скрипнет. Баба Соня прищурилась, прислушалась, но ничего не услышала, только цикады звенели в траве, да где-то далеко, в порту, протяжно прогудел теплоход. Она хотела было усомниться, но не успела, калитка и вправду скрипнула, и по дорожке, усыпанной мелким гравием, захрустели быстрые шаги. — Ну, Нюрка, ну у тебя и слух! — покачала головой баба Соня. — Я бы ни в жисть не услыхала. Баба Нюра ничего не ответила, только уголки губ чуть дрогнули в тени платка. Слух тут был ни при чем, и обе они это знали. По дорожке, переговариваясь и смеясь, шли две девчонки. Дана — высокая для своих пятнадцати, с уже намечающейся женственной фигурой, которую пока не мог скрыть даже просторный сарафан, накинутый поверх купальника. Темные волосы, пигмент которых не выцветает даже на сорокоградусной жаре, были еще влажными после моря и собраны в небрежный пучок на затылке. В одной руке она держала пляжную сумку с облупившимся рисунком, в другой — резиновые тапки. Загорелые ноги были припорошены мелкой пылью, но походка оставалась легкой, летящей. Света, ее подруга, шла чуть позади — пониже ростом, но тоже девка хороша. Рыжеватые волосы были чуть ли не до талии, и сейчас, высохнув после купания, они торчали в разные стороны смешными кудряшками. Она размахивала мокрым полотенцем и что-то увлеченно рассказывала, то и дело сбиваясь на смех. Они уже подошли к беседке и, заметив гостью, разом притихли. — Здрасьте, теть Нюр, — сказала Дана, чуть запыхавшись, и улыбнулась открытой, приветливой улыбкой. — Здрасьте! — эхом повторила Света, поправляя на плече сползающую лямку сарафана. — Накупались, русалки? — пропела баба Нюра, разглядывая их с каким-то особенным, оценивающим вниманием. — Вода теплая? — Теплая! — хором ответили девчонки и переглянулись с довольным видом. — Как парное молоко, — добавила Дана. — Мы с утра там. Сначала на диком пляже были, потом перешли на городской. Там сейчас народу, не протолкнуться. Курортники, курортники, везде курортники. — А то, — кивнула баба Соня. — Август скоро, самый сезон. Со всего Союзу понаехали. — Да ну их, — отмахнулась Света. — Ходят, глазеют. Один сегодня к нам приставать пытался. Говорит — девушки, а не пойти ли нам в кафе-мороженое? А сам ста-а-арый, лет тридцать, наверное! — Тридцать — это старый? — усмехнулась баба Нюра, и в ее прозрачных глазах мелькнула искорка. — Ну-ну. А тебе, выходит, жениха лет шестнадцати подавай? — Ну, хотя бы восемнадцать, — со знанием дела заявила Света. — Чтобы уже взрослый, но не старый. Дана только плечами пожала. Ей в последнее время вообще мало кто нравился из местных мальчишек. Все они казались какими-то мелкими, глупыми, с вечными разговорами про мотоциклы и Высоцкого. А те, что постарше, из курсантов или приезжих, были какими-то скользкими, нахальными, смотрели так, будто раздевали глазами. Дана, войдя в прохладу беседки, с наслаждением выдохнула и плюхнулась на скрипучую скамейку, тут же вытянув уставшие от долгой ходьбы с пляжа ноги.  — Жарко просто, сил нет. Пока на гору эту поднялись, опять вспотели. И зачем вы, бабуль, дом на горе построили? — Чтобы вы, егозы, стройнее были, — усмехнулась Софья, наливая девушкам суп. Света энергично принялась за еду, ее курносый нос смешно наморщился. — Правда, теть Нюр, что вы будущее можете видеть? Говорят, вы с такой точностью... Вот Зойка из пятого дома рассказывала, что вы ей двух сыновей и перевод мужа в Ленинград напророчили. И ведь сбылось же! Нюра усмехнулась, отодвигая от себя пустую тарелку. - Язык без костей у твоей Зойки, - проворчала она, но без злобы. — Гадание, девоньки, это не развлечение. Это вроде как в воду глядеть. Можно свое отражение увидеть, а можно и корягу со дна, что вас же и утопит. Бабушка Софья, которая до этого со снисходительной улыбкой слушала болтовню подруги, перестала улыбаться. Она хорошо знала Нюру. Та никогда не бросалась словами. За свою жизнь Нюра предсказала соседу смерть в море — утонул через год, аптекарше — рождение тройни — родила, а самой Софье — тяжелую болезнь, от которой та слегла через месяц после того разговора, но выкарабкалась. Поэтому Софья, обычно любившая посмеяться над «цыганскими штучками», сейчас сидела молча и напряженно следила за лицом старой подруги. — Ладно, — медленно произнесла Нюра, вытирая руки о передник. — Только уговор: что скажу — не реветь, не переспрашивать. Идет? Девчонки, затаив дыхание, синхронно кивнули. В беседке повисла тишина. Стало слышно, как где-то на участке соседей лает собака и как ветер шуршит листьями кукурузы за забором. Солнце сместилось, и теперь один из лучей упал прямо на руки женщин, высветив каждую морщинку на темной коже женщины и каждую голубую жилку на молодой руке Даны. Прошла минута, другая. Дане стало не по себе. Рука, зажатая в холодных пальцах, начала затекать, но она боялась пошевелиться. — Ишь ты, — усмехнулась баба Нюра, но усмешка вышла не веселая, а скорее озадаченная. — Интересная у тебя жизнь намечается. Не то что у нас, старух. Богатой станешь. Света, не выдержав, прыснула и толкнула дану локтем в плечо. — Ой, Данка, слышишь? Богатой! Может, за директора магазина замуж выйдешь? Или в лотерею выиграешь? Будешь нас, подружек, конфетами шоколадными кормить! — Да ну тебя, — шикнула Дана, хотя сердце у нее против воли забилось быстрее. Ей было и смешно, и жутковато. — Какая лотерея? Выдумки. — Не выдумки, — строго сказала баба Нюра, и Света тут же прикусила язык. — Я глупости говорить не буду. Я вижу, что вижу. Деньги у тебя будут большие. Не просто зарплата или накопления. Серьезные деньги. Влияние будет. — А еще, — продолжала баба Нюра, переворачивая ладонь Даны и рассматривая ее ребро, — красивой будешь. Ну, это и так видно. Порода чувствуется. У тебя, Соня, внучка-то в мать пошла, в Елену, но кость твоя, крепкая. Уход за собой будет, шмотки дорогие, машины... Женихов буде-е-т — хоть лопатой отбивай, — повторила баба Нюра. — Да только толку от них? — Как это? — не поняла Дана, чувствуя, как по спине пробежал холодок, хотя воздух был прогретым. — Неужели ни один не понравится? — Понравится, — кивнула Нюра.  — Конечно понравится, - фыркнула Света. — Если женихов будет лопатой отбивать, хоть один да пробьётся. — Слишком сильно понравится. Но не из тех, кого лопатой будешь отбивать. Серьезный будет мужик. Очень серьезный. С характером, со сталью внутри. Богатый, при деньгах, при власти. Упрямы-ы-й, ты ему Данка, в подметки даже не годишься со своей упрямостью. Сразу захочет тебя. Не посмотрит на других женихов, растолкает всех. Она остановилась, всматриваясь в линии на руке, которые в том месте, где кончается сердце, сплетались в странный узел. Дана подалась вперед. Сарафан прилип к влажной спине. — И я? — И ты его полюбишь, — голос бабы Нюры упал до шепота. — Так полюбишь, как бабы любят, которые голову теряют. Будет у вас не просто любовь, девонька. Будет пожар. Страсть бешеная, такая, что люди вокруг шарахаться станут. Он ради тебя горы свернет, но и ты ради него себя по кусочкам раздаришь. Красиво будет все, дорого, с размахом... Она снова замолчала, и тишина стала невыносимой. Дана сглотнула вязкую слюну. Слова падали тяжелыми камнями, рисуя в воображении картинки, от которых кружилась голова. Богатство, страсть, красота. Это было похоже на бразильский сериал, который они со Светкой тайком смотрели у кого-то из одноклассников. — Но? — тихо спросила Дана, и сама удивилась своему вопросу. Она уже поняла: идиллия на этом не закончится. Глаза бабы Нюры стали предательски странными. — Есть же «но», теть Нюр? Я чувствую. — Есть, — выдохнула та. — И большое «но». Страдать будешь. Сильно страдать. Слез будет... больше, чем моря. Он тебя, этот твой серьезный мужик, и на руках носить будет, и в грязь лицом окунет. Бабник он будет, каких свет не видывал. Не потому что тебя не любит, а потому что натура у него такая — псовая. Власть у него, деньги, а на такое бабы сами вешаются. Ты будешь мучиться страшно. Ревность тебя будет душить. Уходить будешь, потом возвращаться. Он прощения просить будет, а потом снова за старое. Нервотрепка, скандалы... Дана выдернула руку, не в силах больше выносить этот холод и эти слова. По телу прошла дрожь, как будто она искупалась в ледяной воде после парилки. Пожар и слезы. Страсть и боль. Ей пятнадцать лет, она еще даже не целовалась по-настоящему (не считать же того замухрышку Сашку из параллельного класса в пионерлагере?), а ей уже пророчат шекспировские страсти. — Ну и гадание, — пробормотала Света, чей энтузиазм заметно поутих. Она смотрела на подругу с опасливым любопытством. — Ничего себе. Повезло, так повезло. Бабушка Соня вздохнула, пододвигая к Дане кружку с теплым чаем. На ее лице снова появилась улыбка, но Дане показалось, что она какая-то натянутая. — Ай Нюрка, напугала мне ребенка. Женихи... Ей пятнадцать всего. Рано ей о женихах думать. Пусть лучше об учёбе думает, она у нас в медицинский собирается. — В медицинский? - тётя Нюра снова посмотрела на руку. — Нет. Не пойдёт она туда. Другая у неё стезя. Бумаги, документы... Много бумаг. И подпись свою она будет ставить на важных бумагах. Очень важных. Откуда она могла знать про документы? Дана терпеть не могла заполнять всякие бланки, даже на почте, когда просила мама. А про подпись... Она недавно сама придумала себе красивую подпись и тренировалась выводить её на обратной стороне тетрадки по алгебре. Но это было совпадение, конечно. — Теть Нюр, — осторожно спросила Дана, кусая губы. — А чем все закончится? Ну, с этим... бабником? Мы разойдемся? На этот раз пауза затянулась мучительно долго. Баба Нюра смотрела в сторону. Потом она подняла глаза на Дану, и в этих прозрачных глазах промелькнуло что-то, похожее на жалость, смешанную со страхом. Лицо ее, и без того темное, словно окаменело. Она открыла рот, и ее тонкие губы дрогнули. — Не скажу, — отрезала она так резко, что Света икнула. — Не спрашивай. Не вижу. — Ну теть Нюр! — взмолилась Дана. — Что вы как в сказке? Самое интересное не договариваете! Это же моя судьба. — Именно потому и не скажу, — она поджала губы в жесткую линию. — Узнаешь, когда время придет. Иди лучше, смой соль с тела. И не думай много. Я уже не молодая, могу и ошибиться. Может линии старые перепутала. Все. Закончили. Нюра демонстративно развернулась к столу и взяла блюдце с компотом, давая понять, что разговор окончен. Но за этим показным спокойствием Дана слишком явно чувствовала напряжение. Знала она что-то еще. Что-то, что не хотела или боялась озвучивать. И это «нечто», как показалось Дане, было гораздо страшнее, чем бабник и слезы. По лицу бабы Нюры, когда она замолчала, пробежала тень. Это выражение лица не вязалось со ссорами и разводами. Это было что-то глубже. Какая-то обреченность. — Ладно, пойдем, Светка, — Дана поднялась со скамейки. Ноги были ватными. Она чувствовала странное опустошение, будто из нее выкачали воздух. — Пойдем в летний душ. Девушки вышли из беседки. Гравий под босыми ногами уже не казался таким горячим — солнце начало свой путь к закату. Как только они скрылись за кустами жасмина, Света схватила Дану за руку. Глаза у нее были круглые, как блюдца, ей богу. — Данка, это что вообще было?! Ты поняла?! Богатый мужик, страсть бешеная! Это же не наша жизнь, это прямо кино какое-то! Ну, бабник — это, конечно, минус. Но, может, ты его перевоспитаешь? В кино всегда так бывает. Приходит она такая вся из себя, и показывает ему, хулигану, что такое настоящая любовь. И он исправляется, бросает свою шайку, и они уезжают в колхоз доить коров. Дана невольно улыбнулась наивности подруги. — Свет, по-моему, если мужик «серьезный» и «опасный», как говорила баба Нюра, то коровы явно не его профиль. И потом, ты видела ее лицо, когда она замолчала в конце? В беседке тем временем висела совсем другая тишина. Как только шаги девочек стихли, баба Нюра со стуком поставила блюдце на стол и сжала руки в замок. Костяшки пальцев побелели. Софья смотрела на нее, не произнося ни слова. Она знала этот взгляд. Так Нюра выглядела, когда предсказала беду аптекарше, мол риски при родах могут быть. Когда знала что-то ужасное, но не хотела говорить при людях. — Ну? — поторопила Соня, понизив голос до шепота. — Выкладывай. Чего ты перед девкой спектакль устроила? Мне-то можешь не врать. Я видела, как у тебя руки тряслись. Что там в конце, чего ты не досказала? — Соня, — голос ее прерывался. — Ты только не ругайся. Ты знаешь, я никогда тебе не врала. И Дане твоей зла не желаю, ты знаешь. Она мне как внучка. Но то, что я увидела... — Да говори ты! — сердце Сони пропустило удар. Она сжала руку подруги. — Не тяни кота за хвост. — Я про конец ей не сказала специально, — зашептала Нюра, оглядываясь по сторонам, будто в пустом саду их могли подслушать. — Нельзя ей такое слышать. Молодая, горячая, решит еще, что раз судьба, то и бояться нечего... или, не дай Бог, испугается до смерти и сломается раньше времени. — Что в конце? Разведутся?. Ты сказала, страдания будут. Может, разведутся, и дело с концом? Перемелется — мука будет. — Какое там «разведутся», — горько усмехнулась Нюрка. — Они друг от друга не смогут отказаться, это на крови замешано будет. Не разведутся они. Она погибнет. Слова упали в тишину беседки тяжелыми, холодными камнями. Бабушка Даны побледнела. Краска отлила от ее лица, и она стала похожа на ту мраморную статую, что стоит у санатория. Губы ее беззвучно зашевелились, повторяя страшное слово. — Как... погибнет? — выдохнула она, и голос ее сорвался в хрип. — Ты что несешь? Как погибнет? Она ж ребенок еще совсем. Ей жить да жить. — Тихо, тихо, — замахала руками баба Нюра, оглядываясь на кусты, за которыми слышался плеск воды и смех Светы. — Не кричи. Я тебе говорю, что видела. Видение у меня было, прямо когда ее руку держала. Как вспышка. — Рассказывай. Все подробно. Что за видение? Баба Нюра прикрыла глаза, и ее лицо исказилось, словно она заново переживала увиденное. Она начала говорить медленно, глухо, будто читала по бумажке. — Я видела ее... лет через десять-пятнадцать. Красивая, уже не девочка. Волосы такие темные, гладкие. Одета... как королева. Машины, шоферы, дома огромные. Я же не вру про деньги. Денег у нее будет — куры не клюют. И рядом с ней... он. — Тот самый бабник? — уточнила Софья. — Да. Я его лицо видела отчетливо, будто на фотографии. Красивый, сволочь. Высокий, светловолосый, глаза прозрачные. Опасные глаза. Холодные, как лед, но когда на Дану смотрит — горят. Мощный, не просто богатый, а очень серьезный человек. Я в тех кругах не разбираюсь, но вокруг него аура темная, Сонь. Человек, который закон сам себе пишет. Я видела их вместе, — продолжила баба Нюра, и ее голос задрожал. — Сначала все красиво. Обнимает он ее, на руки берет. Она на него смотрит, как на Бога. Светится вся. Я уж подумала: может, ошиблась? Может, счастье у нее будет? Но потом картинка сменилась. Я увидела кровь. Много крови. Темнота, выстрелы, крики... Она лежит на чем-то белом, и это белое красным становится. Он рядом на коленях стоит, орет что-то... но поздно. И я точно знаю — это из-за него. Может, не он сам спустил курок, но его жизнь, его дела, его враги... все это привело к этому моменту. Она за него погибнет. Примет пулю, которая ему предназначалась, или просто окажется не в том месте не в то время. Конец страшный, в муках. И он, будет жить. И будет страшно мучиться. Но ее уже не вернет. Софья молчала. В висках стучала кровь. Ее Данечка, ее маленькая внучка, которую она еще вчера держала в крошечной пижамке, которая сегодня прибежала с пляжа с мокрыми волосами и соленой кожей... Ее смерть была предсказана так буднично, так подробно. Кровь на белом. Крики. Бабушка сглотнула комок в горле, который мешал дышать. — Ты уверена? — спросила она сдавленным голосом. — Ты же знаешь, видения штука обманчивая. Ты сама мне говорила: будущее пластилиновое. Меняется каждую секунду. — Меняется, — согласилась баба Нюра, устало потирая переносицу. — Это я сейчас увидела, а что там будет дальше, одному Христу известно. Дай Бог всё переменяется. — Но почему ты ей про бабника рассказала, а про это молчишь?Может, если она будет знать, она его оттолкнет, когда встретит? Может, если ты ей скажешь, кто он такой... — Бесполезно! — перебила Нюра. — Не оттолкнет. Это судьба. Я их видела вместе, я видела, как она на него смотрит. Это не просто влюбленность. Это магнит. Если я ей сейчас скажу: «Ты погибнешь от рук бандитов», — что она сделает? Она же молоденькая, она решит, что сильнее судьбы. Или, наоборот, со страху за первого встречного прыгнет, испортит себе всю молодость, а от судьбы не уйдет. А может... я надеюсь на это... может, если она не будет знать, то интуиция ее сама поведет немного по другой дорожке? Видения меняются, если человек предупрежден, но не о главном. О главном лучше молчать. — Значит, я должна смотреть, как она идет к своей погибели? Видеть этого... и молчать? — А ты узнаешь его, — горько усмехнулась баба Нюра. — Я тебе его описала. Имя у него такое... звучное, мужское. Сразу поймешь, что это он, когда на пороге появится. И я тебя умоляю, Соня, — она схватила подругу за руку и посмотрела ей прямо в глаза, — ты не гони его палкой. Не делай глупостей. Если ты сейчас Дане расскажешь или ее начнешь отговаривать, когда он появится, она тебя возненавидит. А он все равно ее получит. Судьба, она, знаешь, как резина. Сожмешь в одном месте — выстрелит в другом. Может, если мы не будем вмешиваться, что-то изменится в конце. Может, я увидела не конец, а лишь предупреждение? Может, у нее есть шанс выжить, если пройти этот круг до конца? В беседке надолго повисло молчание. Было слышно, как на летней кухне закипает вода в чайнике, оставленном на керогазе. Софья Владимировна смотрела на виноградные гроздья, на которых уже начали появляться первые янтарные прожилки скорой осени. Как жить с этим знанием? Как кормить Дану завтраками, смеяться над шутками Светы, отпускать их на море, зная, что впереди у ее внучки: богатство, красота, безумная любовь и страшная, кровавая гибель? Это было похоже на проклятие. Лучше бы Нюра молчала. Лучше бы она ничего не видела. Из-за кустов раздался новый взрыв смеха, приближающиеся шаги и Светкин голос: «Данка, дай мне тоже это полотенце! У тебя их два!». Жизнь продолжалась. Беззаботная, летняя, юная. Дана и Света влетели в беседку. Свежие, пахнущие мылом и летом, с мокрыми волосами, зачесанными назад, они были похожи на двух русалок, выбравшихся на сушу. Дана сразу плюхнулась на скамейку, где только что сидела бабушка, и придвинула к себе вазочку со сгущенкой. Света села напротив бабы Нюры и смотрела на нее с суеверным восторгом. — Ну что, нагадались? — весело спросила Дана, но, взглянув на бабушку, вдруг осеклась. Та была слишком бледной. — Ба, ты чего? Тебе плохо? Давление? — Да нет, — Софья поспешно замахала рукой, и голос ее звучал почти нормально, разве что чуть выше обычного. — Сидели с Нюрой, компот пили, видать, перегрелись. Сердце прихватило немного. Сейчас пройдет. Духота просто невозможная, к грозе, наверное. Баба Нюра смотрела на Дану долгим, изучающим взглядом. Девушка уплетала оставшийся хворост, даже не подозревая, какой груз только что лег на плечи ее бабушки. Она болтала ногой, строила рожицы Светке и была абсолютно, совершенно счастлива. — Теть Нюр, — вдруг спросила она, облизывая ложку от сгущенки и хитро прищурившись. — А как его зовут? Ну, того... бабника моего будущего. Вы видели, да? Баба Нюра и Софья обменялись короткими, мгновенными взглядами, полными паники. — Не рассмотрела, — солгала старуха, отводя глаза. — Лица не видела. Только ауру. Аура властная, но имя скрыто. — Жалко, — вздохнула Дана. — А то я бы уже сейчас начала смотреть по сторонам. Вдруг он где-то рядом ходит? — Не ходит, — резко ответила баба Нюра. — Ты его пока не знаешь. Он далеко. Но когда время придет — встретитесь. Не пропустишь. И она замолчала, потому что боялась сболтнуть лишнего. Этот человек, кем бы он ни был, принесет неземную любовь и лютую смерть. И единственное, что сейчас могла сделать баба Нюра, — это молиться, чтобы ее видение оказалось ошибочным. Или чтобы Дана оказалась сильнее своей судьбы. Солнце, наконец, скрылось за вершинами гор, и на Хосту стремительно, как это бывает на юге, опустилась южная ночь. В беседке зажгли лампу, и мотыльки тут же начали свой безумный танец вокруг горячего стекла. Дана смотрела на их трепыхание и думала о том, что сказала старуха. «Богатой станешь. Любовь будет бешеная. Страдать будешь сильно». Она не могла знать, что бабушка уже смотрит на нее другими глазами, глазами человека, который пытается сберечь в памяти каждую мелочь, каждую улыбку, пока время не истекло. Гроза, предсказанная бабушкой, разразилась глубокой ночью. Дана проснулась от удара грома. Окна были распахнуты настежь, и в комнату врывался влажный, пьянящий ветер, пахнущий озоном и мокрой землей. За окном лил дождь, и молнии, рассекая небо, на секунду выхватывали из темноты мокрые стволы кипарисов и блестящие листья магнолий. Света безмятежно спала на соседней кровати, свернувшись калачиком под легкой простыней. Ей даже гром не был помехой. Дана встала и босиком подошла к окну. По стеклу стекали потоки воды, искажая и без того призрачный ночной пейзаж. Сердце колотилось в груди, но вовсе не от страха перед грозой. Ей снова вспомнились слова бабы Нюры о «бешеной страсти». Утром, когда солнце залило сад и все вокруг засверкало умытой зеленью, Дана, выйдя на крыльцо, увидела бабушку и тетю Нюру, о чем-то тихо перешептывающихся у старого колодца. Завидев Дану, они тут же замолчали и натянуто улыбнулись. Дана заметила это. Вчерашняя сцена в беседке, предсказание, а теперь эти перешептывания... Она не была глупой. Она понимала, что от нее что-то скрывают. Что-то о ее будущем. — Доброе утро! — бодро крикнула она, спускаясь с крыльца. — Теть Нюр, а вы не передумали? Может, еще разок на руку посмотрите? А то мне вчера такое нагадали, а конец не сказали. Может, сегодня скажете? — Нет, Дана, — тихо, но твердо сказала она. — Второй раз смотреть нельзя. Судьбу пытать нельзя, озлится она. Живи и не думай. Что будет — то будет. Она развернулась и медленно, чуть прихрамывая, пошла к калитке. А Дана осталась стоять у колодца, чувствуя, как в душе растет уверенность: она знает. И от этой мысли почему-то хотелось жить еще сильнее, дышать полной грудью и ждать. Ждать встречи, которая разделит ее жизнь на «до» и «после». Бабушка подошла и молча обняла ее за плечи. Рука у нее была тяжелая и теплая. — Пойдем, завтракать пора. Светка твоя уже, наверное, все оладьи съела. Дана кивнула, но, уходя в дом, обернулась. За забором, на пыльной дороге, медленно удалялась фигура бабы Нюры. И казалось, что она уносит с собой ответы на вопросы, которые Дана еще даже не научилась формулировать. Ответы, которые изменят все.