Антиутопия Шелкопряд

Боль. Идущая вниз -яркая и обжигающая, холодная и ноющая- а затем обратно, и всё это в пределах одной секунды. Мои глаза обжигало; свет ударил в лицо, когда я подняла голову. Я напрягла спину — боль взорвалась в шее и лишь когда я легла неподвижно перешла в тихий гул. Я попробовала снова, начала качаться влево-вправо, и каждое новое движение обращалось возвышающейся и ниспадающей болью, зеркальной оборотам головы. Я приоткрыла глаза. Боль ушла из-за них, пульсируя вглубь, пока мои глаза адаптировались к свету. Потолочный вентилятор был покрыт толстыми гусеницами пыли, поддерживаемыми кромкой смещающихся лопастей из фальшивого дерева. Простые серые стены были замараны чем-то тёмным и сползающим прямо к полу. Уголки потолка были столь полны чёрной плесени, что ту уже можно было считать частью естественной окраски. Я вздохнула: медленно, слабо — ноздри заполнил густой запах, пробивший кашель сквозь моё стиснутое горло. Сухие скребущие хрипы сорвались с губ. Я повернула голову в сторону от потолочной лампы, слабой, но всё же достаточной, чтобы обжечь сетчатку. Сама комната была хуже потолка; углы полны мусора, заносы брендированных кружек и коробок из-под фаст-фуда на единственном столе. Разбросанные бутылки поблёскивали в свете лампы — крохи цвета посреди темноты и белизны остальной комнаты. Лишь постер на стене не был монохромен. «Настоящая вода?», Мой голос был слаб, столь же сухим, как и ощущался. Я подняла голову, игнорируя ноющую боль, вернувшуюся в это мгновение. Движение инстинкта, вспышка памяти и намерение, слепленные воедино. Жуки прятались в пустых стенах, без намёка на теплоизоляцию, способную преградить им путь; остальная комната была не лучше. Она смердела, глубоко укоренившаяся грязь и отбросы были набросаны тёмными логовами для незримых глаз. Я простонала, боль в шее ударила сильнее, когда я попыталась сесть. «Что за-», слова, как и всё прочее, были потеряны в боли сухих всхрипов. Я потянулась ниже и вцепилась в свой костюм, в те рваные тряпки, что ещё остались от него, и взглянула вниз. Каким-то образом я была хуже самой комнаты; костюм был вымаран чем-то бурым -засохшей кровью-, чем-то зелёным и таким слоем грязи, что я не могла понять, как на ней мне удалось разглядеть другие пятна. Я помню выстрел и… Где я? Воспоминания не были трюком какого-нибудь властелина, они не могли быть, и моя отсутствующая рука украла последнюю надежду на то, что они были. В самый центр груди, к толстой ткани была прикреплена записка. Я подняла оставшуюся руку и без всяких усилий оторвала её. Возможно здесь ты не почувствуешь себя столь маленькой. Не думай о возвращении домой, ты всё равно не сможешь. Г. Я втянула воздух, «Графиня… Блять.» Я почувствовала, как жуки в стенах двинулись, в считанные секунды организуясь в соответствии с волей проснувшегося разума. Я остановилась, когда увидела комнату рядом, каждое насекомое замерло вместе со мной. Комната эта была чище, едва ли, и был там некто спящий на соответственно грязной кровати. Только человек в действительно тяжком положении мог спать в подобном месте. Это мало волновало меня в сравнении с тем, что он был жив и свободен от меня. Я могла чувствовать колебания воздуха от его спокойного дыхания, но я не могла почувствовать его. Мои жуки были ясно видны, даже при учёте тревожащего обстоятельства, что радиус моей силы покрывал лишь область чуть больше этой комнаты, но этот человек был жив, он крепко спал, пока я была прямо рядо- Мысль умерла. Нет, я убила её. Прямо сейчас я не могла думать об этом, мне нужно было понять, что происходит и где я находилась. Графиня, выстрелы в голову… всё, что было до этого. Почему я до сих пор жива? Эта мысль была тупой, всё из-за Графини, но зачем стрелять мне в голову? Моя рука была замотана в чистые бинты, по крайне мере чище тех, которые я использовала раннее. Я не могла вспомнить, воспоминания были видны словно сквозь помехи телевизора, через целый коридор, во тьме и в солнечных очках. Однако я до сих пор помнила его, по крайней мере начало и… конец. «Такие маленькие…», я держала записку в своей здоровой руке, перчатки потерялись, и кожа моя чувствовалась замаранной. Изгнание — судьба, которая может оказаться хуже смерти. Графиня могла оставить меня в аду хуже того, из которого я едва спаслась. Тот парень в соседней комнате, в данный момент ворочающийся в грязных простынях, был прямым доказательством обратного. Я могла уловить звуки: далёкий бит басов, намёки на загруженную дорогу — звуки цивилизации. «Итак, спаси мир и в награду от тебя бесцеремонно избавятся?», то было шуткой, весьма безвкусной в числе прочего. Я упала на кровать, боль в шее вернулась отбойным молотком — не столь плохая, сколь могла бы быть. Мне нужно было подняться: инстинкты твердили мне спрятаться где потемнее, безопаснее. Если кто-либо найдёт меня прямо сейчас, в минуту за мной соберётся разъярённая толпа, и достаточно кейпов, чтобы задавить ме- Я подняла записку к глазам, белая бумага вступала в яркий контраст с вторгающейся в нос чёрной плесенью. «Не думай о возвращении?», я задумалась. Я не могла быть на Земле Бет. Я бы уже была мертва, предполагая, что хоть что-то осталось от неё. Я не могла быть на какой-либо другой Земле, которую я уже посещала или которая слышала обо мне иначе… иначе столько кейпов принялось бы охотиться за мной, что даже Графиня не смогла бы меня укрыть. Изгнание работало только при условии, что изгнанник не мог вернуться домой. Я подняла голову, серые жалюзи свободно свисали с окна, пропуская проблески неонового света. Насекомые собрались: тараканы, мухи, клопы — они навалились друг на друга в подобие башни. Шнур жалюзи сначала застрял, но в итоге поддался усилию, открывая вид на свет и цветное свечение множества вывесок. Свечение слишком яркое для моих глаз, а угол обзора не говорил мне ничего. Имевшиеся под рукой жуки так же не могли ничего увидеть. Моя шея уже начала раздражать меня, но, перебарывая боль, с большим усилием я снова смогла сесть. Медленно я повернулась и уставилась наружу, глаза большие и дикие от вида из окна. Обычные здания, большинство ярко освещены, чтобы заполнить пустоты тьмы, оставленные уличными лампами. За ними, огромные структуры, возвышающиеся над любым городом Земли Бет. Слишком угловатые, чтобы быть естественными, а летающие машины вокруг них убивали даже намёк на сомнения. Я провалилась в грязные простыни, уставившись на ленивое движение потолочного вентилятора, бросающего ленивые тени на весь потолок. Гудящий светильник, такой знакомый, тот тип света так привлекающий жуков. Не Земля, не та, в которой я бывала. Значит… Изгнание. Голос на границе разума твердил мне о необходимости подняться. Мне нужно было понять, где я нахожусь, кто я, и что вообще мне теперь делать. Я проигнорировала этот голос. Я устала, ментально и физически. Я потянулась за край кровати и проскрипела ногтями о стеклянное горлышко бутылки: бутылки воды, если верить моему рою. Я слабо подняла её и положила в углубление локтя, открутив крышку, вылила её в себя. Вездесущая боль жажды пропала. Я кинула бутылку в сторону, закрыла глаза и заставила их остаться именно в этом положении. Я не была голодна, поэтому этим я смогу заняться позже, уже без головной боли или этой шеи. Сон пришёл быстрее, чем ожидалось, даже когда мучительная мысль проникла сквозь тяжёлую завесу сна. Почему моя шея так болит? +++ И опять слепящий свет — первое, что я почувствовала. Звуки снаружи изменились, и свет был много теплее. Я повернулась, чтобы увидеть яркий день за окном: пасмурный, но всё ещё полный света. «У них есть солнце. Это… Хорошо?», голос чувствовался мягче, не таким разбитым, чего нельзя было сказать о моем теле, которое каким-то образом стало лишь хуже. С явным усилием, сквозь тупую, но гораздо более вездесущую боль я поднялась в вертикальное положение. Комната предстала передо мной в новом свете, и она, как и моё тело, выглядела хуже под дневным солнцем. Комната была смесью теней и грязи, столь укоренившейся, что даже тени не могли скрыть её. Жуки не были столь активными, но их было больше. Радиус моих чувств пронёсся по комнате, и чуть далее. Меньше чем на дюйм, сильно меньше, но всё же дальше, чем ночью. Потребность в движении потянула мои ноги за край кровати, а затем и на пол. Я уставилась на свои вещи, «Они даже не сняла с меня эти тряпки, или мои ботинки, с новыми дырами», сказала я, ощупывая вышеназванные дыры. Уперевшись о ночной столик -обычную серую коробку-, я поднялась на ноги. Пол состоял из липкой плитки, которая лишь более утверждала меня в желании найти нормальную пару ботинок. Помимо разбросанного мусора комната была пуста, тем не менее чужие глаза приметили ванную у дальней стены. Вялые ноги дрогнули, когда я сделала первый шаг, второй был уже устойчивее, и третий чуть не распластал меня по полу. «Прекрасно, и нога бесполезна», — нахмурившись, я сняла часть веса с левой ноги, неровной походкой пройдя к двери. Мои руки -рука- дёрнулась, когда без всякого побуждения с её стороны, дверь с тихим скрежетом раздвинулась. Я прошла порог и попала в комнату, которую с большой натяжкой можно было назвать ванной. Лишь слегка более чистые стены и полный чёрной плесени потолок аккомпанировали запаху ещё хуже полной мусора комнаты. Зеркало — серый камень, но оно прояснилось, когда я, оперевшись о раковину, впервые за долгое время посмотрела в своё отражение. Волосы подстрижены коротко, не более четырёх дюймов, лицо лишено маски и измазано в чём-то, о происхождения чего мне и думать не хотелось. Глаза были исправны, и лоб мой не был испещрён отверстиями. Я подняла руку, отсутствующую руку, проигнорировала это и подняла здоровую. Я перестану игнорировать руку, когда нужно будет заменить бинты, и не секундой раннее. Я выглядела ужасно, словно бы я только что прошла через войну, что я и сделала. Зеркало — это уже много для квартиры, подобной этой. Я бы сказала, что место было брошенным, если бы мой желательно ничего не подозревающий сосед не кричал в пустоту, будто бы говорит с кем-то: настоятельно жалуясь на грязь в комнатах и свои корпоративные счёта. Я наклонилась и повернула серую ручку. Пахнущая химикатами вода полилась из крана. Мне нужны были еда, знания и движение. Я не могла умереть, точно не сейчас; мне просто нужно было двигаться вперёд. Я ополоснула лицо, стерев с него грязь, и потратила пару минут, чтобы вновь стать похожей на человека. Оттолкнувшись от раковины, я включила душ и снова нахмурилась. У меня было предчувствие, что хмуриться я буду много. Вода пахла слишком отвратительно, чтобы даже думать о том, чтобы попробовать её, однако душ… Мне нужно было выглядеть хотя бы немного презентабельно, если я хочу выйти наружу. Кажется, эти простыни были достаточно чисты, чтобы послужить тряпками; они пойдут. Медленно я проследовала обратно, и посмотрела в окно. Город не был похож на что-либо виденное мной прежде; вздымающийся — единственное слово, которое могло описать этот вид. Слишком много зданий, слишком высоких, чтобы быть чем-то обычным. Точно не мой мир. Я вырвала достаточно негрязную часть простыни, чтобы вытереться ею. Снова в ванной я остановилась и повернулась; зеркало, до сих пор чистое и отражающее, показывало бинты с задней стороны шеи. Я кинула простынь в душ и потянулась потрогать их, несколько глубоких дыр с левой стороны шеи поймали кончики пальцев, «Что?» Я наклонила шею под углом и увидела блеск металла и сияние… долбанных компьютерных портов. Я тупо уставилась на… это, прежде чем потихоньку покачать головой, «Нет, сначала помойся, об этом позже.»