Gossamer/Вуаль

В утро одиннадцатого декабря дом ещё спал наполовину, лишь редкие тени от голых ветвей шевелились на стенах, а за окнами тихо кружился мелкий снег. Кухня была наполнена ароматом свежезаваренного кофе и корицы, которой Гермиона щедро посыпала тосты. Беллатрикс сидела за длинным столом в своём неизменном чёрном халате, с агатовыми королевскими кудрями, с одной рукой, лениво придерживающей щёку, а другой переворачивающей страницы потёртого фолианта по древней магии. Уютную тишину нарушил резкий, но певучий стук в окно, там билась серебристая сова, с перетянутой лапой чёрной лентой и большим свёртком в клюве. – Грейнджер, будь лапочкой, – даже не глядя на стекло, лениво протянула Блэк, с командной интонацией, – открой ей, пока она мне тут стекло не расколошматила. Девушка подошла к стороне терассы, распахнув мелкую створку, и сова, стряхнув с крыльев снег, величественно прошагала на стол рядом с камином, оставив на скатерти мокрые следы лап. Лента сама собой развязалась, и в руки бывшей гриффиндорки выпал конверт, украшенный золотыми искрами, которые мерцали, словно крошечные звёзды. – Ну, что там? – раздался бархатный голос из-за спины, когда младшая уже машинально прочла первые строки, и в ярко-карих глазах отразилось и удивление, и лёгкая растерянность, одновременно. – „ С днём рождения, моя милая Белла! Пусть этот год будет более ярким, чем предыдущие. И я имею ввиду не количество выпитого тобой алкоголя, от которого рвёт голову и помещение вокруг, а частоту радостных события. И всё же… сегодня твой день, и я не могу не напомнить: ты для меня не только сестра, но и самый упрямый, непредсказуемый, но любимый человек в моей жизни. Я всё ещё помню, как мы с тобой таскали у мамы платья, и ты клялась, что «никогда не наденешь это нелепое голубое тряпьё». Забавно, ведь на балу на пятом курсе я сама собиралась его надеть. Ты слишком редко появляешься на семейных ужинах, Белла. А я хочу, чтобы в скором времени ты пришла к нам. PS. Если не придёшь – я лично пришлю за тобой Люциуса. И да, он будет в своём самом строгом камзоле, так что не говори потом, что я не предупреждала. Affectueusement, Ta Cissy “ – Гермиона подняла взгляд, закончив прочтение пергамента, в голове смешалось тысяча вопросов. – У тебя… день рождения? Беллатрикс застыла с поднятой чашкой кофе ещё с первых строк. Мгновение — и на её лице появилось что-то между раздражением и едкой насмешкой. Она медленно поставила чашку на блюдце и, как пантера, поднялась со стула: – О, Мерлин… только не ты, – женщина двинулась к столу, где была Всезнайка, и в каждом её шаге сквозила уверенность, как будто она уже знает, чем всё кончится. – Дай сюда. – Даже не подумаю, – Гермиона инстинктивно отодвинула письмо от её руки, прижимая к собственной груди, как дитя. – Грейнджер, – голос Блэк стал тише и опасней, и в нём было что-то кошачье, почти мурлыкающее, – ты же знаешь... что привычка лезть туда, куда не просили, может плохо кончиться? – А ты знаешь, что скрывать такие вещи — это… странно? – вскинула брови младшая девушка, выходя из себя. На секунду два карих взгляда сцепились. За окнами ветер поднял целое облако снежной пыли, а в доме вдруг стало так тихо, что было слышно, как на кухонных часах отстукивается каждое мгновение. Бывшей гриффиндорке показалось, будто профессор ЗОТИ сейчас прыгнет на неё, атакуя, как хромую антилопу. Беллатрикс, наконец, ухмыльнулась уголком губ, чуть склонила голову набок и, не сказав больше ни слова, резко выхватила письмо из холодных рук – движение было быстрым и хищным, как взмах клинка. – Считай, что этого разговора не было, – сердито пробормотала она и, пряча конверт в карман халата, вернулась к своему фолианту, словно ничего и не случилось. А юная ведьма так и осталась стоять, чувствуя, что только что прикоснулась к чему-то очень важному… и тщательно спрятанному. «Какого чёрта?!» Весь прошедший день Гермиона вела себя так, будто действительно «разговор о письме», который был утром, просто растворился в воздухе. Она работала за кроватью в спальне, разбирая стопку бумаг для Министерства, время от времени хмурясь, делая пометки пером… и ни разу не упомянула про праздничную дату. Беллатрикс же, устроившись в гостиной после полудня, то листала книгу, то дремала, то, казалось, просто слушала, как тикают часы, практикуя лёгкие заклинания от скуки. Идти на ужин к Нарциссе не хотелось, а конкретнее, видеть гнусную рожу её муженька, в полном смысле этого слова, поэтому она откинула эту идею далеко в своём сознании. Ближе к вечеру снег за окнами падал гуще, пряча сад в мягком белом тумане, а в камине потрескивали смоляные поленья, насыщая комнату терпким ароматом хвои. Под вечер, когда Блэк вернулась в гостиную после долгого купания, с мокрыми тёмными кудрями, в своём бархатном халате и с бокалом огневиски в руке – её ждало кое-что странное. На низком столике перед диваном стояла единственная чёрная коробка, перевязанная тонкой серебряной лентой. – Что за… – женщина наклонилась, пальцы легко потянули за ленту, и та с шелестом упала на ковёр. Утро выдалось таким тихим, что дом казался зачарованным. Снег за окнами лежал мягкими слоями, и свет, проникающий в гостиную, был холодно-голубым, как на старой акварели. Преподаватель, лениво перебирая страницы «Ежедневного Пророка» за чашкой крепкого кофе, заметила, что Грейнджер, едва позавтракав, исчезла в своей комнате. Дверь закрылась, и с тех пор оттуда доносились лишь странные звуки — то лёгкое потрескивание магии, то приглушённый шелест ткани. Иногда, если прислушаться, можно было различить тихое, напряжённое бормотание заклинаний. Беллатрикс, разумеется, делала вид, что её это ни капельки не интересует. Хотя пару раз оказывалась в коридоре второго этажа, проходя мимо, чуть дольше, чем требовалось, задерживая взгляд на тёмной деревянной двери спальни, бывшая гриффиндорка сидела там, не выходя за пределы камерного помещения. Старшая ведьма было, даже подумала, что юная особа обиделась и не собирается разговаривать с первой до конца её жизни. А за дверью общей спальни особняка Беллатрикс происходило волшебство… Гермиона сидела на полу, окружённая хаотичной россыпью магических принадлежностей. По кругу вокруг неё плавали в воздухе тонкие мотки серебряной и золотой нити, каждая — зачарованная так, чтобы сиять мягким, неярким светом. На коленях располагался кусок глубокого чёрного бархата, плотного и чуть прохладного на ощупь. Она двигала палочкой короткими, чёткими взмахами, словно дирижёр большой труппы, и нити сами ложились на ткань, вытягивая из хаоса аккуратные линии. Поначалу это был простой рисунок, завитки и орнаменты. Но вскоре начали вырисовываться очертания герба. Всезнайка останавливала работу каждые полчаса, чтобы поправить детали, шепча исправляющие чары. Но всё же ближе к сумеркам, золотые нити складывались в сияющую корону, серебряные в острые линии, стремительные крылья, что расправлялись из-за спины женской фигуры в центре композиции. В воздухе стоял стойкий запах магии — тонкий, электрический, с лёгкой примесью озона. Иногда вспыхивали искры, и они, кружась, оседали на ковёр, словно миниатюрные звёзды. Девушка работала весь день, и даже не заметила, как за окном стремительно стемнело. Только когда последние французские слова «Toujours Pur» были выведены внизу полотна, тонко поблёскивая, она выдохнула и аккуратно, почти трепетно, свёрнула гобелен в рулон, перевязав тонкой чёрной лентой. Старшая женщина, прищурившись, взяла свёрток в руки. Он был неожиданно тяжёлым и тёплым, будто хранил внутри созидательную магию. Внутреннее чутьё шептало проверить, и поэтому она, с ленивым взмахом палочки, пробормотала: – Репаро... Ревелио... Специалис Ревелио. Слабое мерцание чар показало очевидное: чёрной магии нет, хотя плетение заклинаний было тонким, почти ювелирным. Она уже хотела отложить его в сторону, но заметила, что под лентой спрятан кусочек пергамента. «С днём рождения, Белла. Надеюсь, ты простишь меня за этот подарок... Г. Г. ». «Грейнджер...» Взгляд Блэк чуть дрогнул. Лента тихонько соскользнула с ткани, и гобелен развернулся на её коленях, мягко переливаясь золотыми и серебряными нитями. В центре ей ухмылялась миниатюрная копия самой Беллатрикс Друэллы Блэк, гордая и насмешливая, с маленькими чёрными крыльями за спиной. Но стоило ей чуть сдвинуть свёрток, как её маленькая копия повернула голову и бросила на хозяйку взгляд — абсолютно в её манере. Объём крыльев расправилась, в волосах мелькнула тень электрического света. Профессор замерла, а затем, понимая, что изображение реагирует на её эмоции, изогнула губы в опасной ухмылке. Миниатюрная копия сделала то же самое, но чуть резче, чуть колючее. Гобелен был выткан из тяжёлой, почти бархатной ткани глубокого ночного синего цвета, по краям окантован широкой рамой из чёрных и серебряных узоров, напоминающих старинные рунические вязи. В углах мерцали вышитые в золоте миниатюрные звёзды, вплетённые так, что при свете камина казалось, будто они едва заметно движутся. В центре виднелась сложная композиция: словно старинный герб, разделённый на три сегмента. В середине, на фоне полумесяца, гордо стояла миниатюрная Беллатрикс в привычном чёрном платье с развевающимися волосами, и за её спиной раскинулись тёмные крылья, переливавшиеся оттенками воронова пера. В нижнем левом сегменте было изображено древнее дерево с серебряными листьями, а в нижнем правом – горящий факел, пламя которого было соткано из нитей тёплого янтаря и рубинового шёлка. Беллатрикс долго рассматривала подарок молча. Её пальцы скользнули по ткани, ощущая каждую выпуклую ниточку, каждое колдовское плетение. Взгляд её задержался на миниатюрной фигуре самой себя, на этом едва заметном, но таком узнаваемом изгибе губ, на дерзкой линии плеч… и вдруг что-то защемило в груди. Она провела ладонью чуть выше, касаясь серебряных листьев дерева, и почувствовала, как магия отзывается тихим, почти ласковым теплом, разливаясь по коже. И в этот момент Беллатрикс поняла — Грейнджер каким-то образом, без лишних слов и громких жестов, сумела проникнуть глубже, чем кто-либо до неё. Она увидела то, что обычно пряталось за колкими насмешками и остротой слов, и попала точно в самое сердце черноты. Блэк стояла так ещё долго, пальцы её едва заметно дрожали, а в глазах горело странное, неясное пламя. И впервые за многие годы она позволила себе не отталкивать этот жест, не искать в нём подвоха, а просто принять, как редкий, драгоценный подарок, который можно хранить всю жизнь. Затем она, не сказав ни слова, направилась к свободной стене у камина. – Вингардиум Левиоса, – гобелен мягко взмыл в воздух, повинуясь палочке хозяйки. – Фианто Дури, – ткань легла идеально ровно на деревянную поверхность и зафиксировалась, подсвечивая предмет чар желтоватым оттенком, словно всегда была здесь, вписавшись в обстановку, но при этом притягивая взгляд лишь к себе. – Ммм… – поражённо выдохнула Белла, медленно развернувшись, быстрым, но бесшумным шагом направилась к лестнице. Доски пола слегка скрипели под её лёгкими, но уверенными шагами. Она поднималась, почти мурлыча себе под нос, а тёмные кудри мягко скользили по её плечами и спине. Дверь в спальню была прикрыта. И женщина толкнула её так, чтобы та чуть приоткрылась, и на миг замерла в проёме, наблюдая за Львёнком, который, устроившись с книгой на кровати, явно не ожидал гостей, отошла к окну, всматриваясь в старые крыши домов напротив. Старшая ведьма встала в проёме, кидая на юную особу опасно-весёлый взгляд. – Ты… – в голосе Блэк на миг дрогнула нота, похожая на удивление. Она закрыла дверь, подходя ближе к девушке. – Ты сама это сделала? – Хотела, чтобы у тебя был герб, который… про тебя, а не про то, что от тебя хотят другие, – тихо пробубнела Грейнджер, уставше закатив глаза, убирая остатки тканей с помощью чар Эванеско. – У меня было не так много времени, поэтому... я вспомнила про девиз Крэббов в столовой, про твою семью, и... Извини меня, Беллатрикс, – понимающи и с толикой сочувствия грустно улыбнулась она, осторожно присаживаясь на кровать. Именинница довольно долго молчала. Потом резко усмехнулась, опасно и красиво, но в глазах на секунду мелькнуло что-то, что она не дала бы себе назвать. – Мне не за что тебя извинять. Это действительно проблема, я с самого детства не люблю отмечать свой день рождения и... Мерлин Всемогущий, очевидно, мне не стоило так категорично общаться с тобой этим утром... Я просто... – тихо начала было женщина-огневиски, однако была прервана правой рукой Всезнайки, которая нежно коснулась её левой. – Я понимаю каково это. Мне... жаль, – до ушей старшей женщины донёсся сладкий шёпот, и она увидела слезливые глаза. Беллатрикс чуть прищурилась, рассматривая ладонь на своей руке, будто решая, стоит ли позволить этой дерзкой Всезнайке так просто коснуться её мира. Губы изогнулись в хищной усмешке: – Жаль?.. – протянула она с мягким смешком, откинув тело на простыни, дугообразно выгибая затёкшую спину. – Ты говоришь это так, словно собираешься взять на себя мои грехи, Львёнок. «О.Боже... Клянусь Горгоной, она делает это намерено...» – открыла рот в удивлении, откровенно глазея на извивающееся тело рядом, поспешно закрыв его, пока старшая ведьма не обнаружила то, какое влияние оказывает на младшую. – Ну уж нет, Беллатрикс. С тебя хватит и собственных, – выдохнула в конце концов Всезнайка, но глаза не отвела. – Ах, вот как? – тихо хрипнула Блэк, ловля глаза напротив, в голосе звякнула сталь, но на губах осталась игра улыбки. – А я уже было подумала, что ты собираешься исправлять меня, как очередное эссе по Трансфигурации... – Ты неисправима, – сдержанно усмехнулась Гермиона, сжимая пальцами её ладонь чуть крепче. – Но это не значит, что я не могу хотя бы попытаться понять близкого мне по духу человека. – В таком случае, – Блэк наклонилась ближе, опрокидывая юное тело на простыни, губами почти касаясь уха, когда бархатный голос выдохнула низким, тягучим порывом, – мне стоит тебя отблагодарить… «Что? Она же не...?» В следующее мгновение женщина двинулась ближе, и тёплый свет лампы ложился на её лицо так, что каждая тень делала глаза ещё глубже, а едва заметную улыбку ещё опаснее. Её руки, привычно уверенные, скользнули вдоль плеч Гермионы, не придавая никакого давления. Бывшая гриффиндорка почувствовала лёгкую дрожь, но не от страха — оттого, как Беллатрикс пахнет, как движется, как излучает силу и контроль одновременно. Она обвела взглядом Блэк, пытаясь понять, что на этот раз задумала бывшая наставница. – Ты такая нежная, Грейнджер, – тихо, почти шёпотом поделилась та, касаясь кончиком пальца линии подбородка девушки. – Никто не делал такого для меня... Гермиона замерла, боясь спугнуть эту женщину, сердце сжалось и разжалось в противоречивом ритме, ускоряя свой путь. Блэк наклонилась чуть ближе к персиковому лицу, почти касаясь лбом, и улыбка скользнула в её глаза, будто она играла с мыслями молодой особы, жонглируя ими, оставляя место только для доверия и желаний. Неожиданно старшая схватила мягкий шарф Всезнайки, который та накинула на плечи, и быстро, с едва заметным смехом, опутала его вокруг хрупких рук младшей, словно создавая невидимую игру — ловушку, где были только они вдвоём. – А теперь… – заявила уверено Блэк, обсидиановые глаза блестели чересчур игриво, – ты будешь отвечать мне за всё, что успела натворить за этот день. Гермиона чуть не рассмеялась от только что сказанной фразы, но дыхание неровно уловило едва слышный трепет: она знала, что Беллатрикс никогда не повторяет предыдущих шагов, и сейчас ожидалось что-то неожиданное, интимное. Профессор ЗОТИ провела рукой вдоль запястья девушки, будто проверяя спешный пульс, и нежно притянула молодое тело к себе, позволяя почувствовать силу и тепло одновременно. Их лица были близко, дыхание пересекались, позволяя дышать единым воздухом, а в комнате царила только тёплая тишина и ощущение, что весь мир замер. Фарфоровые пальцы коснулись щеки Гермионы, оставляя лёгкий холодок от серебристого кольца на её пальце. Её взгляд был неподвижен, словно она читала мысли в гриффиндорской голове, и в нём таилась игра –опасная, дерзкая, но мягкая одновременно. – Ты выглядишь слишком серьёзной, – предположила Белла, едва касаясь губ младшей ведьмы своим дыханием. – А я знаю, насколько ты любишь веселье, Все-знай-ка, – последнее слово было сказано по слогам и именно это стало последним аккордом. Гермиона не успела ответить, как профессор ловко обвила её пальцы своими, слегка потянув к себе, оставляя ощущение поголовного контроля. При этом движение было настолько плавным, что казалось почти случайным, но каждая мышца в теле бывшей гриффиндорки реагировала на него. – Гермиона, – тихо промурлыкнула Блэк, проводя ладонью по спине девушки, когда та поддалась к опытному телу. – Иногда мне кажется, что твоя искренность способна сжечь весь мой контроль… «Гермиона...» – вторила начальному звуку юная особа, прикрывая глаза. «Мерлин, что со мной?» В следующий миг Грейнджер ощутила, как сердце ёкает, затмевая свет фонарей в ярко-карих глазах, дыхание сбилось, а кожа на шее стала особенно чувствительной, поскольку бывший преподаватель склонилась чуть ниже, обдавая персиковое лицо лёгким ароматом дикой розы и огневиски, и провела пальцем по линии плеча, оставляя после себя едва ощутимое тепло. – Я так устала… – раздался бархатный голос Блэк, и в её голосе мелькнула искра озорства. – От самой мысли, что ещё один год прошёл, а в моей жизни особо никаких изменений, не считая нового комплекта архивов по ЗОТИ. Гермиона невольно улыбнулась, слегка дрожа, когда Белла неожиданно обхватила её сзади руками, прижимая к себе вплотную, и едва заметно поддразнила пальцами шею и плечо. Упругая грудь Давида на хрупкую грудную клетку тела снизу. Каждое движение было аккуратным, продуманным, как будто Блэк одновременно проверяла границы и наслаждалась моментом. – Ты уже знаешь, что сегодня мой день, благодаря моей любимой сестрице, не так ли? – хриплый голос был мягок, но в нём мелькнула искра игривости, почти вызова. – И у именинницы есть желание, – перевела дыхание Блэк, и полные тёмно-вишнёвые губы едва коснулись уха младшей особы, вызывая лёгкий дрожащий вздох. В комнате снова воцарилась тёплая тишина, только дыхание и слабый аромат свечей подчеркивали интимность момента. Профессор ЗОТИ смеялась тихо, играючи, а Гермиона чувствовала, как внутри неё загорается тихий огонь – смесь волнения, доверия и... восторга? – Хмм… благодарность за подарок, –пробормотала женщина, её пальцы провели по линии шеи Грейнджер, оставляя лёгкое тепло. – И знаешь… я могу использовать этот повод, чтобы попросить кое-что более… личное, чем гобелен. Гермиона замерла, а губы слегка приоткрылась в удивлении, пользуясь моментом, старшая ведьма медленно наклонилась, оставляя лёгкий, едва ощутимый поцелуй на уголке поджатых губ, словно проверяя реакцию. – Я могу полагать, что это желание не только именинницы, да, Львёнок?– тёмный взгляд был дерзким и одновременно мягким, и неоспоримо флиртующий, когда Белла отклонилась назад, однако Грейнджер, чувствуя этот вызов, хитро улыбнулась и, не отступая, поддалась вперёд, подыгрывая, позволив мисс Блэк сесть на её колени. Спустя секунду, девушка почувствовала, как её собственное тело слегка вторило весу, сидящей сверху особы, и в этот момент между ними вспыхнула сладкое напряжение. Беллатрикс мягко, но уверенно подтянула бывшую гриффиндорку ближе, что их лица оказались почти в одном уровне. Их дыхания смешались, сердца бились в унисон. Медленно, как будто растягивая момент, они снова встретились губами — поцелуй был глубже, страстнее, наполненный нежностью и игрой, словно каждая секунда была испытанием и подарком судьбы одновременно. «Она кусает мою нижнюю губу, словно хочет оставить свою роспись» – нервно пробубнело подсознание Всезнайки, когда старшая ведьма истязала её плоть. Гермиона отвечала на дерзость Беллы своей мягкой напористостью, обвивая руки вокруг фарфорово-белой шеи, чуть прижимаясь ближе, позволяя себе быть увлечённой в этот беспорядок. Поцелуй становился всё более смелым, их тела почти сливались в объятиях, двигаясь в такт своим желаниям, мягко скользя по матрасу, создавая тихую гармонию страсти и доверия. Когда они оторвались для набора такого необходимого кислорода, взгляды их встретились: ярко-карих глаза сияли лёгкой смелостью и удивлением, а когда-то тёмные глаза, заполнили весь спектр зрачками, делая глаза без остатка обсидиановыми. – Вот так… именинница получила своё... – прошептала Пантера, и её голос был низким, тягуче бархатным, с лёгкой хрипотцой, которая заставляла замерить, пока грудные клетки женщин ходили ходуном от быстрых вдохов и выдохов. – желание. Комната погрузилась в полумрак: огонь в камине шептал треском, а мягкий свет свечей отбрасывал длинные тени на оливковые стены. За окном кружились аккуратные снежинки, тихо опускаясь на покрытые инеем деревья, а уличные фонари бросали холодное, серебристое сияние сквозь морозное стекло. – С днём рождения, Беллатрикс… – глухо произнесла бывшая гриффиндорка, едва слышно, кивая в неумолимом потрясении, хихикнув, когда старшая слезла с неё и растворилась в фиолетовым клочкем материи, решительно трансгрессируя.

***

Тяжёлые двери распахнулись с протяжным, почти церемониальным скрипом, впуская в зал дыхание морозного утра. Лучи бледного зимнего солнца прорезали туман, струясь через высокие окна с витражами, где серебрились фигуры старинных магов. Свет ложился на пол из отполированного мрамора, разбегаясь по тонким золотым линиям рун, врезанных в камень. Они дрожали от скрытой магии, словно реагируя на приближение участников. Шаги множились эхом, будто зал вбирал их в себя. С десяток юных ведьм и волшебников вошли внутрь, мантии их слегка развевались от холодного сквозняка, а лица были полны той напряжённой сосредоточенности, что бывает перед поединком. В воздухе витал запах старой бумаги, пыли и чего-то едва уловимого. Высоко, над полукруглой ареной, тянулся балкон наставников. Перила из чёрного дерева, отполированного до блеска, отражали блики луны, ещё не успевшей скрыться за утренним небом. Там стояли взрослые – профессора, наставники, мастера, каждый в своей манере. Одни склонились вперёд, переговариваясь, другие же – молча наблюдали, как охотники за дичью перед началом погони. Среди них была и профессор Блэк. Она стояла чуть в стороне, оперевшись локтём о перила, и едва заметная, насмешливая полуулыбка играла на её аккуратных губах. Волосы, тёмные и слегка взъерошенные, блеснули в свете фонарей, а в глазах отражался зал – и, возможно, чья-то конкретная фигура внизу. Пальцы её лениво барабанили по дереву, но в этой вялости была хищная собранность, как у кошки, готовящейся к финальному прыжку. Со временем шум голосов стих, и в центре арены магические кристаллы зажглись мягким золотым светом. Он залил участников, выделяя их из полумрака ледяного утра, и на мгновение показалось, что каждый из них стоит один на один со всем этим залом, с его тысячелетними сводами и безмолвной историей. В центре арены появился высокий мужчина, в мантии цвета спелого граната и с серебряным шевроном на плече. Его шаги были медленными, выверенными, словно он шёл не просто к середине помещения, а в точку, где сходились все взгляды и вся магия этого зала. Когда он остановился, воздух вокруг него чуть дрогнул, а золотые руны под ногами вспыхнули ярче. – Добро пожаловать на Турнир Торквилла, самое успешное интеллектуальное соревнование для волшебников со всей магической Британии, – его статный голос разнёсся по стенам, мягкий, но несущий в себе властную тяжесть, от которой даже самые самоуверенные участники невольно нервозно распрямили плечи. – Сегодня будет проходить первый этап. Испытание памяти, сообразительности… и умения оставаться спокойным там, где этого меньше всего ждёшь. В толпе участников кто-то тихо зевнул, словно тут давали указания первокурсником о табу посещения Запретного леса без преподавателей. Гермиона стояла в третьем ряду, стараясь изо всех сил держать плечи ровнее, а взгляд твёрже. В конце концов, если не для себя, то для Беллатрикс, которая, казалось, прожжёт в бывшей студентке дыру. Перо и пергамент девушки были убраны в потайной карман мантии, но в голове явно мелькали десятки мыслей — как быстро оценить задачу, как выстроить план, и что ещё могут придумать организаторы. Ведь Блэк так и не объяснила ей, сам процесс работы данного состязания, гневно отнекиваясь, что Макгонагалл и сама толком не знает, что будет происходить. – Перед вами, – главный маг сделал жест, и прямо из воздуха начали вырастать три арки, каждая из чёрного камня, покрытая спиралями древних магических рун, – двери в разные задачи. Вы не знаете, за какой скрывается именно ваша. Выберите одну… и войдите. Но помните: выйти вы сможете только, выполнив условие, и условия эти будут меняться внутри помещения. – Это испытание — не аттестация СОВ или ЖАБА, – мужчина прищурился, оглядывая лица десятков участников, – а задание на гибкость ума и умение действовать под опереденным давлением. Здесь нет дуэлей… но есть ловушки. И есть те, кто будет мешать вам, выполнять свои задачи. Верхний балкон стоял настолько неподвижно, словно на них применили Аресто Моментум, причём, на всех повально. Преподаватель ЗОТИ школы Хогвартса стояла всё в той же позе, скользила вальяжным взглядом по участникам, и задержала его на Грейнджер. Тёмные глаза блеснули в отблесках магического света. Она знала, что сейчас та выберет определённый путь, и наблюдать за этим будет… интересно. – Итак, – волшебник поднял правую руку, уставившись прямо на девушку с волнистыми волосами. – У вас есть десять секунд на выбор арки. Время пошло! В зале раздался ропот, несколько человек метнулись к разным направлениям, а золотые руны за их шагами вспыхивали. Гермиона глубоко вдохнула, взглядом скользнула по трём проходам... и пошла в крайнюю левую. Не торопясь, но без тени сомнения. Тьма внутри арки без промедления обрушилась на Всезнайку, как густая ткань, пахнущая пылью и старым пергаментов. Первые неуверенные шаги отдавались глухим эхом от мраморного пола, словно она шла не по камню, а по чьим-то костям. Через несколько секунд мрак начал рассеиваться, и перед ней открылся круглый, высокий зал с куполом, уходящим в непроглядную тень. В центре стоял стол, чрезвычайно похожий на астрономический, коих было предостаточно в округах школы волшебства и чародейства. На нём располагалась раскрытая книга, страницы которой перелистывались сами по мере приближения девушки, будто ветер дул только в эту точку пространства. По кругу, прямо на полу, сияли три сложные магические печати: синяя, зелёная и ало-золотая, каждая со своим уникальным узором. Грейнджер сделала ещё один шаг вперёд – и тут же замерла. Из тени у дальней стены отделились силуэты. Это были не люди, а великаны, похожие на ожившие прозрачно-синие фрагменты текста, из тонких строк и букв, складывающихся в фигуры стражей. Их лица были пусты, но они явно видели свою жертву. – Назови четыре заклятий, которые можно соткать без вербальной формулы… и докажи их применение, – голос, глубокий и холодный, раздался прямо из стен, в то время как бывшая гриффиндорка подошла к порогу. – Каждая ошибка забирает у тебя время… и память о том, что ты уже успела сделать. Если ты не успеешь, то начнёшь всё сначала, отставая от своих соперников. Гермиона почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это было хуже обычной задачи, ошибка могла стереть её собственные действия, выбив почву из-под ног. Она быстро обвела взглядом печати на полу: каждая явно отвечала за тип заклинаний. «А что если попытаться...?» Буквенные фигуры начали двигаться, извиваясь, словно змеи и приближаясь всё ближе. С каждым шагом они меняли форму, то вытягивались, превращаясь в высоких магов в мантиях, то превращались в змеиные силуэты, шипящие из строк латинице. Молодая девушка стиснула зубы, подняла палочку, создающую ощущение, что небольшие проросшие виноградный листья обвились вокруг дерева, создавая свой собственный дом, и мысленно пролистала в голове все свои знания. Сердце стучало быстро. Здесь нельзя было спешить и действовать бездумно, иначе — провал. Всезнайка неимоверно боялась подвести декана своего факультета, теперь занимающую должность директора Хогвартса, да ещё и мисс Блэк... На верхнем балконе профессор Защиты от Тёмных Искусств, склонившись вперёд, вглядывалась в происходящее через магическое зеркало, огражающее наблюдателей от возможных уронов. Её взгляд был лениво-хищным, будто всё это представление служит ей развлечением, вместо урока ЗОТИ у второго курса Слизерина. «Интересно, о чём она думает?» – нахмурилась Грейнджер, ловля испепеляющий взгляд старшей женщины, бегом возвращая свой взор на рунических колдунов. Юная особа глубоко вздохнула. Мрак купола давил, стражи мерцали угрожающим светом, а сердце било в висках, отбивая свой остывший ритм. Она рискнула выбрать синюю печать первой. Сделав шаг внутрь круга, мир вокруг будто сжался. Воздух стал гуще, каждое движение стало вязким. Одна из фигур рванулась к участнице, расплескавшись на лету в россыпь руническихс символов. Те, в свою очередь, словно стая остроклювых птиц, закружили вокруг, царапая стены тонкими порезами. «Силенцио Перпетум» – мысленно произнесла Гермиона, направляя энергию сквозь палочку. Голос в голове звучал отчётливо, чётко, а магическийо объект был в центре всепоглощающего внимания, и именно этого требовало условие: невербальное заклинание. В голове всплыло воспоминание, как Гарри на пятом курсе безостановочно учился невербальной магии у Снейпа. Он очень изматывал себя для оттачивания такого вида волшебства, но у юной Гермионы – это получалось всегда мощнее и проще. Один раз она даже пробовала эту методику на тренировках с Блэк, и она была удивлена, хоть и умело это скрывала. Буквы осели на пол, лишившись движения, словно чернила, разлитые по камню. Она почувствовала, как с печати срывается слабый отблеск света. «Первый успех!» – радостно заявила у себя в голове девушка с ярко-карими глазами, улыбаясь во все тридцать два. – Шесть, – бесцветный голос отозвался эхом, прерывая радостные мысли. Нужно было действовать, и делать это в ритме вальса. Следующая печать была зелёная. Её линии светились мягче первой, но в воздухе тут же запахло тиной и мокрыми листьями. Из темноты зашевелились новые силуэты, уже плотнее, с торсами, обросшими мхом и корнями, переплетёнными литерами. Они двигались медленнее, но тянулись к ней сразу со всех сторон. «Протего Максима» – без звука, с чётким выдохом промямлила бывшая гриффиндорка. Щит вспыхнул полупрозрачной стеной, на миг отразив отражённый в куполе лунный свет. Существо ударилось о защиту, разлетевшись на клочья текста, как бумага в костре. – Пять… – голос снова отсчитал, и на этот раз в нём прозвучала тень насмешки. В груди неприятно кольнуло, время ускользало сквозь пальцы, как песчаные камешки. Она метнулась к ало-золотой печати, но стоило ступить внутрь, как всё вокруг потемнело до угольного оттенка, а тишина стала почти осязаемой. Здесь уже не было фигур, взамен них ползли тонкие тени, тонкие, как линии в почерке карапуза, но от них веяло опасностью. Гермиона сглотнула, ладонь на палочке была влажной. Вдох. Выдох. Она выбрала заклинание, которое редко применяла: Люмос Инвизибил. Невидимый свет распахнул пространство, как занавес, обнажив, что тени на самом деле – те же символы, только мелкие. Ещё один отблеск срывается с печати. – Четыре… – эхом сказал тембр, и теперь он был доволен. На галерее Блэк почти незаметно склонила голову набок, уголки губ заметно дрогнули. Это была та же игра, что она помнила ещё со школьных времён девчонки: дать сложнейшую задачу и смотреть, как Всезнайка рвётся доказать, что справится. Воздух внутри купола стал горячим, как будто сама арка решила ускорить время, подгоняя участницу. С каждой секундой движения утолщались, обретая свойства почти человеческой плоти, но не теряя своей текучей, живой природы. Они закрыли ей путь к любой из печатей, образовав сплошную стену, которая переливалась тёмными красками. – Три… – голос отсчитал, и теперь в нём скользнул хищный интерес. Всезнайка буквально ощущала, как паника подбирается к горлу. Щёки горели, в груди стучало так, будто сердце собиралось выломать нежные рёбра. Её рука с палочкой дрожала. Она понимала: ещё пара секунд, и тьма сожмёт её, забрав возможность адекватно мыслить. «Думай, Грейнджер, думай» И вдруг она заметила, что все фигуры, как бы они ни менялись, имеют общий центр: вокруг их шеек, плеч и талий постоянно скользили одни и те же фразы. Это была слабое место. Староста Гриффиндора встала прямо, стиснула зубы и вдохнула полной грудью. «Инверсио Скриптум» – ухмыльнулась Гермиона, направив палочку точно в центр плетения движущихся рун. Заклинание ударило и литеры начали разворачиваться, ломая собственный порядок, руша логику фраз. Стена из текста вздрогнула, потеряла форму и, как рваный пергамент, разлетелась в стороны. – Два… – голос теперь не скрывал одобрения. Грейнджер, не теряя ни секунды, шагнула к последней печати. Её линии горели, как раскалённое золото, но внутри уже ждал привратник, куда опаснее прежних: из чёрных витиеватых заглавных букв поднялась фигура в мантии, держащая в руках огромное перо, остриё которого сверкало, как стальной клинок, направленный ровно в переносицу девушки. Тень быстро метнулась вперёд и Гермиона едва успела уйти в сторону,, пригнувшись, чувствуя, как воздух у лица разрезало остриё. «Темпус Фрактура» Мир на миг дёрнулся, как плёнка винтажной магловской кассеты, снятый неровными кадрами. Движения силуэта замедлились, буквы начали осыпаться, превращаясь в чёрную пыль. Она использовала заклинание, которое почти не применяла в своей практике, но оно получилось на отлично, слишком опасное для обычных ситуаций, ведь оно ломало ход самого времени. Печать вспыхнула, и свет от неё разошёлся по залу, выжигая остатки тьмы, сваливая младшего работника Министерства Магии на колени. – Один… испытание завершено, –произнёс голос, на этот раз скорее с оттенком уважения. Гермиона валялась в центре, тяжело дыша, пальцы всё ещё сжаты на виноградной палочке до белизны на суставах. На балконе Беллатрикс Друэлла Блэк откинулась в кресле, скользнув взглядом по стеклу. Улыбка у неё была не явной, но зрачки блестели обсидианом, как у кошки, только что наблюдавшей, как её котёнок впервые сам поймал добычу. Грейнджер вышла из-под купола, словно прорываясь сквозь вязкий сон. Её волосы спутались на лице, щеки всё ещё пылали от прилива крови, а дыхание не успевало догнать сердечный ритм. Она моргнула, позволяя глазам привыкнуть к более мягкому свету зала ожидания. Там, у края мраморной колоннады, уже стояла её профессор. Не спеша, как будто и не было этой давящей тишины конкурса, она отхлебнула глоток из бокала с чем-то тёмно-морковным из фляги, и, не сводя с неё взгляда, медленно двинулась навстречу. – Ну что ж, моя Всезнайка, – голос был непривычно мягким, почти мурлыкающим. – Смотрю, ты не сгорела на первом же испытании. Должна сказать, я уже готовила пламенную речь над твоим пеплом. Львёнок фыркнула, догоняя старшую женщину, и отбирая сосуд, отпивая... «Огненные виски?! Чёрт!» – скривилась бывшая гриффиндорка от жгучего алкоголя, откашливаясь в попытках хоть на чуть-чуть уменьшить давление, только что оказанное по незнанию, пряча дрожь в руках. Блэк шагнула ближе, забирая жидкость из рук девушки и безудержно посмеиваясь, применяя на несчастной Анапнео, очищая дыхательные пути и горло. Тонкие фарфоровые пальцы коснулись её подбородка, чуть приподняв лицо девушки, чтобы заглянуть прямо в стеклянные глаза. – Ты была чертовски хороша там, Грейнджер, – прошептал бархатный голос, и на мгновение уголок губ Беллатрикс дрогнул в тени улыбки. – Я горжусь своей бывшей ученицей, а вот с алкоголем нужно быть по-осторожнее, милая, не всегда я нахожусь поблизости, – размашисто ухмыльнулась волшебница. – Перестаньте, – выдохнула смущающаяся особа, и в голосе смешались усталость, раздражение и... приятная нежность от действий преподавателя. – Как Вы это пьёте? – обошла старшую Всезнайка, направляясь к выходу. – Вы?.. – тихо хмыкнула Блэк, отстраняясь и приподняла бровь, как будто девчонка только что предложила ей носить вязанный свитер с оленями. – Мерлин милосердный, Грейнджер, неужели я опять постарела в твоих глазах? Может, мне ещё «профессор Блэк» говорить в постели, мм? – её тёмные глаза скользнули по лицу Львёнка с почти ощутимым электричеством, – И да, – она состроила грустную мину, оставив после себя запах дикой розы и горького шоколада. – это талант, которым я не делюсь с теми, кто мне выкает. – В постели?! – расширила свои испуганные глаза девушка, еле успевая за темпом старшей ведьмы, громче, чем ожидала, воскликнула Всезнайка. Некоторые участники обернулись на возмутителя спокойства. «Гермиона!» Беллатрикс обернулась, и в свете мягких золотых софитов её лицо засияло как отлитое в бронзе – эти резкие скулы, хищный изгиб губ, тень ресниц. Она ухмыльнулась заторможенно, почти неохотно, но с той хищной уверенностью, что рушит границы между дерзостью и соблазнов. В её взгляде было понятно, что она уловил мысль, о которой подумала молодая девушка. Чёрные глаза хитро блеснули, будто она прочла каждую чёртову извращённую мысль Гермионы до последней буквы. «Мерлиновы кальсоны, что если за этой изящной ухмылкой скрывается опытный легилимент и она сейчас...?» – неопытный мозг плавился, словно цветной металл. Женщина замерла на полшага, и её тень легла на лицо напротив. Длинный палец нарочито коснулся алых губ и блеск чёрных глаз стал почти колдовским. Она слегка склонила голову, как голодная пантера, прислушивающаяся к кроличему шороху, и беззвучно, одними губами, произнесла: – Тише… В этот миг даже потрескивание факелов показалось слишком громким. Не медля ни секунды, ведьма взяла девушку за запястье, а в следующее мгновение багряный шёлковый вихрь мантии скрыл их в темноте трансгрессии.

***

После первого испытания дни словно замедлили шаг. Зима окончательно вступила в свои права, и в саду за окнами снег лёг на ветви аккуратными кружевами, искрящимися в бледном свете декабрьского солнца. В доме стоял особый, тихий уют — тот, что появляется, когда все обязательства временно отступают и можно просто наслаждаться жизнью, в крайнем случае, пытаться это делать. По утрам женщин будил запах корицы и свежесваренного кофе: Гермиона всегда вставала первой и, ворча на скрип старых половиц, спускалась на кухню. Беллатрикс неизменно появлялась спустя полчаса —полусонная, негодующая, с растрёпанными волосами и в какой-то невозможно-открытой шёлковой рубашке, совершенно не подходящей для зимы... и глаз бывшей ученицы. Профессор ЗОТИ садилась за стол, делала вид, что не замечает, как Грейнджер аккуратно подкладывает на её тарелку чуть больше тостов, чем себе, и принималась молча листать утреннюю «Ежедневный пророк». Днём они иногда гуляли по саду: Беллатрикс, конечно, ворчала, что «снег – это веселье для скучающих девиц», но всё же шла рядом, засовывая замёрзшие руки в карманы длинного пальто. Младшая девушка как-то уговорила её лепить снеговика – и, хотя Блэк демонстративно заявила, что «это унизительно занятие для старшей представительницы благородного дома Блэков», заметно скривившись, однако через полчаса обе хохотали, отряхивая снег с плеч, после того как мисс Блэк тайком зачаровала голову снеговика, чтобы она поворачивалась и подмигивала прохожим. Вечерами они часто сидели вдвоём в гостиной. Гермиона за большим столом корпела над формами и бумагами для Министерства, подрабатывая над проектами, которые поручила ей бывшие коллеги. Старшая женщина же — то полировала свою палочку, то лениво перебирала пергаменты с черновиками письма, которое они вместе готовили для снятия ограничений с её магической лицензии. Письмо, надо сказать, вышло почти безупречным, каждое слово, выверенное её Всезнайкой, сочеталось с остроумными и резкими вставками Беллатрикс, так что, прочитав, любой чиновник одновременно почувствовал бы уважение и лёгкий страх. Дом постепенно начал меняться к Рождеству. В углу гостиной появился зачарованный праздничный венок, что тихо искрился в темноте, а на каминной полке Гермиона сама поставила пару крошечных стеклянных фигурок фениксов. Блэк, увидев это, хмыкнула, назвав их «сентиментальной чепухой», но на следующий день сама вернулась из магического Лондона с набором из двенадцати сверкающих звёзд, которые теперь плавали под потолком, мерцая, словно кусочки зимнего неба. Это была странная, но тёплая рутина, чередующаяся короткими перепалками, смехом и редкими долгими молчаниями, в которых им обеим было комфортно.

***

День стоял тихий, из тех, что кажутся почти вырезанными из старой акварельной живописи: бледное зимнее солнце пробивалось сквозь кружевные узоры инея на окнах, и тени от ветвей сада ложились на пол длинными ломаными линиями. В камине потрескивали поленья, отдавая в комнату мягкое, густое тепло, а свежий воздух пах смесью кофе, корицы и виски. Гермиона сидела за письменным столом у окна, склонившись над стопкой бланков с гербом Министерства. Перьевая ручка эпизодически мягко шуршала по пергаменту, а в промежутках она поджимала губы, перечитывая написанное, и привычно касалась пальцами края кружки с горячим шоколадом. Беллатрикс расположилась на диване у камина, небрежно развалившись, как будто сама конструкция было выдумано ради её царственной кошачьей позы. В руках у неё был какой-то старинный том по теории боевых чар в авторстве Сэмюэля Журне, но в какой-то момент взгляд скользнул с букв к Грейнджер, к её слишком сосредоточенному лицу, тонким персиковым пальцам, аккуратно держащим перо, и к мягкой линии плеча, чуть дрожащего от холода, когда пламя в камине на мгновение приглохло. – Знаешь, – тихо сказала преподаватель, щёлкнув пальцами, произнося невербальное Инсендио, чтобы огонь взвился ярче, – Минерва на днях отправила мне сову и... подняла любопытную тему. – И какую же? – Всезнайка не отрывалась от пергаментов ни на секунду, поэтому в попытках посмотреть на женщину, случайно перевернула чернильницу, внезапно заливая серое влагостойкое дерево. – Экскуро, – почти лениво прошептала Блэк, но в уголках губ мелькнула тень ухмылки. – Святочный бал в Хогвартсе. Четвёртый курс, иностранные гости, танцы, музыка, ученики в нелепых мантиях, слишком много сладостей и слишком мало здравого смысла, – скучающе заявила старшая женщина. – И?.. – Гермиона всё же подняла взгляд на мисс Блэк, слегка нахмурившись. – И она полагает, – Беллатрикс отложила книгу, теперь неотрывно смотря на бывшую ученицу, – что раз второе испытание конкурса будет только после праздников, а я, как видишь, ещё не выгнала тебя, – она склонила голову вправо, чуть прищурив свои тёмные глаза, – то ты можешь поехать туда, если у тебя нет других планов. Провести пару недель среди кромешного ада детей, не уехавших за пределы школы. А я, –пауза, – могу помочь тебе собрать вещи. Грейнджер замерла, недоверчиво глядя в глаза напротив. В бархатном голосе не было ни привычной насмешки, ни обычного язвительного укола, лишь тихое, безэмоциональное предложение, словно она... «Не хочет, чтобы я уезжала?» – А Вы поедете? – спросила юная особа после паузы, вставая из-за стола, и направляясь к одному из кресел, чтобы быть ближе к старшей ведьме. В камине снова весело щёлкнуло полено, а за окном ветер тронул ветви, и от их теней на стене казалось, что в комнате кто-то тихо танцует. Беллатрикс еле слышно хмыкнула, покачав ногой в воздухе, как будто сама мысль об этом вызывала у неё лёгкую аллергию. – Моя дорогая, клянусь пресвятым Мерлином, если ещё хоть раз, ты обратишься ко мне на "Вы", то я выкину тебя из этого дома, быстрее, чем ты успеешь произнести "Мозгошмыги", – начала она с издевчивой мягкостью, – А говоря о церемонии, святочные балы в Хогвартсе – это... толпа шумных подростков, липкий пунш, мерзкий оркестр и девицы в платьях, которые через час уже обмениваются слюнями в туалетах с их кавалерами. Я там, знаешь ли, была не раз. И в прошлом году чуть не убила того идиота, что пролил мне на мантию тыквенный сок. «Нет, дело точно не во мне» – Это потому, что у тебя мантия стоила дороже его ботинок? – сдержанно улыбнулась Гермиона краем губ. – О, нет, – хитро прищурилась женщина, – потому что он ещё и попытался пригласить меня на танец, – она откинулась на спинку дивана, демонстративно открыв книгу, но взгляд вновь скользнул к юной особе. – В любом случае, я могла бы чудесно провести эти дни здесь, без громкой музыки и назойливых чужих проблем. – Могла бы, – ровно согласилась Грейнджер, вернувшись к пергамент, всем видом показывая своё безразличие к этому вопросу. – Но профессор Макгонагалл будет рада, если мисс Блэк будет там. – Почему ты говоришь, как мой домашний эльф? – хихикнула старшая ведьма, изогнув бровь. – Минерва всегда рада, когда я делаю то, что она хочет. Не уверена, что это работает в обе стороны. В комнате воцарилась короткая пауза. Всезнайка продолжала министерскую работу, а Беллатрикс, как ни старалась, не могла сосредоточиться на страницах книги. Тонкие пальцы её Львёнка мелькали над бумагой, лоб был чуть нахмурен, она решила поехать на этот никчёмный бал.

***

... Святочный бал в 1967 году сиял, как драгоценный камень, вставленный в корону старого короля. Величественный Большой зал, укрытый магическим снегом, медленно кружил снежинками, что таяли в воздухе, не долетая до плеч. Хрустальные люстры мерцали сотнями свечей, отражаясь в полированных до зеркального блеска плитах. Звук струнных вплетался в мягкий гул голосов и тихие смешки, словно каждая нота была сладким вином, подаваемым в золотых кубках. Старшая дочь Блэков вошла позже большинства учеников. Толпа успела заметить её появление, и этого было достаточно. Она никогда не позволяла себе быть частью общей массы – только отдельным, ярким штрихом в ней. На ней было платье глубокого винного цвета, почти чёрное в тенях, с узким канзу, подчеркнутой талией и длинным разрезом, открывающий левую ногу в движении. На плечах лежал лёгкий шёлковый накид тёмного цвета, переливающаяся ткань, словно капля крови на чёрном бархате. Выбирая наряд, она руководствовалась не модой, а инстинктом, таким, каким выбирают оружие снайперы, только в её случае – это было необходимостью. Этот цвет говорил о власти, опасности и свободе; он заставлял людей либо притягиваться к женщине, либо инстинктивно держать дистанцию. Чёрные кудри были собраны в высокий, но чуть небрежный узел на макушке, из которого нарочно выбивались пряди, придавая образу дикий оттенок. На шее располагалась тонкая серебряная цепочка, слишком простая для бала, но именно этим и вызывающая любопытство. Подруги окружили её, как верные фрейлины – смех, шёпот, мелькающие веера безостановочно мелькали и перед обсидиановыми очами. Наряд каждой слизеринки был безупречен, но на их фоне Беллатрикс Друэлла Блэк всё равно выглядела как хозяйка сцены, а не приглашённая её гостья. Она медленно шла к столу с шампанским сквозь танцующие пары, а за её спиной распускались шлейфы чужих шёпотов. Зал был окутан мягким золотым светом сотен свечей, отражавшихся в хрустальных люстрах и играющих на блестящих поверхностях зеркал. По воздуху носился тонкий аромат хвои, смешанный с пряными нотами корицы, гвоздики и слегка сладковатого шоколада, так что даже неглубокий вдох казался маленьким праздником. Под потолком нежно парили снежинки из магии, искрящиеся и медленно вращающиеся, словно лёгкий зимний вальс, и создавали ощущение, что они находятся прямо внутри заснеженного Запретного леса, а не в старинном зале. На длинных столах, покрытых снежно-белыми скатертями, выстроились угощения: ряды медовых пряников с узорами в виде снежинок, залитые блестящей глазурью, прыгающиеся горки фруктов — яблоки, мандарины и гранаты, переливающиеся как драгоценные камни, и тёплые пироги, источающие аромат ванили и специй. Бокалы из хрусталя были наполнены искрящейся медовухой и переливались в огнях свечей, как будто сами напитки ловили свет, а маленькие кексы с корицей и имбирём вызывали желание съесть их сразу, не дожидаясь официального начала танцев. Музыка была вполне лёгкая и плавная, флейты и скрипки переплетались, создавая ощущение, что зал дышит вместе с людьми, а каждый шаг на мраморном полу отзывался едва слышным эхом. Девушки в роскошных платьях, переливающихся тканью как водная гладь, смущённо поправляли прически и украшения, а юношы в парадных мантиях играли на лице улыбку и учтивость, следуя строгим правилам светской магии. Воздух же был полон смеха и шепота, где-то за углом слышались тихие шутки, а где-то – звуки щелчка фоторождественских заклинаний, фиксирующих моменты на магических колдографиях. Весь зал словно светился изнутри: сочетание огней, свечей, магии, мерцающих снежинок и предрождественской красоты превращало каждый уголок старой школы в маленький праздник. Среди этого великолепия старшая Блэк могла почувствовать, как мир вокруг мягко дышит и обволакивает её, а одновременно с этим ощущалась лёгкая пустота, как будто она была чужой в этом ярком снежном великолепии. Её взгляд скользил по всем деталям: от искрящихся бокалов до лёгких танцевальных изгибов девушек и парней, и даже среди этого праздника дыхание и шаги были пропитаны ожиданием чего-то важного, почти волшебного. Беллатрикс остановилась у длинного стола, усыпанного бокалами с искрящимся безалкогольным шампанским, и взяла один, не глядя на стол. Музыка перекатывалась по залу, мягко толкая плечи в такт мелодии, а в воздухе стоял чуть заметный запах аромат магического льда, из которого были построены морозные дворцы. – Ты опоздала, Блэк, — тихо прошептала в её ухо Корона Гамп, стройная блондинка с глазами цвета янтаря, что сверкали так же опасно, как кинжалы. – Все уже успели пересчитать, сколько шагов ты сделаешь от арки до центра зала. – Пусть считают, – хмыкнула Белла, едва коснувшись её плеча в знак приветствия. – Чем-то же им нужно себя развлекать, пока их сопровождающие запинаются в собственных манжетах и шусюрах. – Говорят, что ты пришла одна, милая, – вставила, подошедшая к ним, Ровена Грейторн, но с таким блеском в глазах, что это звучало почти как похвала, – Это правда? – Разумеется, нет, Рови. А я вижу, что половина этих юнцов уже ищет способ подойти ко мне… и, разумеется, не знает, что будет с тем, кто рискнёт, осуществить задуманное, – девушка, едва заметно улыбнувшись повела взглядом по залу. Подруги обменялись уважительными взглядами. Они точно знали: слова Беллатрикс – не пустое бахвальство. Музыка неожиданно сменилась. Теперь звучала более живая мелодия, под которую паркет зала начал мягко вибрировать от сотен шагов. Блэк сделала глоток шампанского и, чуть запрокинув голову, позволила пузырькам обжечь язык. – И всё же, кто он? – спросила зануда-Гамп, склоняясь к ней ближе, так что светлые локоны коснулись плеча старшей Блэк. – Я слышала, ты кого-то привела… Он из нашего факультета? Вероятно, ты бы не позволила кому-то из Гриффиндора, сопровождать себя на бал, не так ли? В этот момент в поле зрения Беллатрикс, точно по сигналу, вошёл он — высокий, с идеально уложенными тёмными волосами и самоуверенной полуулыбкой, что была слишком отрепетированной, чтобы быть настоящей. Изумрудная мантия сидела на нём так, как на других сидела бы только зависть. – Слизеринец, да. И довольно статный... – Белла повела бровь в тихой усмешке, не договоривая, и отпивая ещё глоток и наблюдая, как он пробирается сквозь толпу прямиком к толпе девушек. В зале запахи хвои и веселья смешались с лёгким напряжением. Она видела, как его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем положено, и знала, что вечер только начинается. Он приближался к ней, словно сцена уже принадлежала им двоим. По пути бросал короткие, почти ленивые кивки знакомым, и раз за разом поправлял манжету – жест, который должен был казаться небрежным, но в нём чувствовалась тренированная манерность. Магические свечи под потолком мерцали чуть ярче над центром зала, где крутились пары, а по краям стояли группы молодых ведьм и волшебников, притворяясь, что заняты разговорами, но на самом деле следя за тем, кто с кем разговаривает. – Мисс Блэк, – он наконец оказался напротив, и, как по учебнику, склонился в лёгком поклоне, не сводя с неё изучающего взгляда. Голос его был низким, с той самой вязкой интонацией, которая часто выдавала людей, слишком привыкших к победам. – Бал явно стал стоить того, как только ты сюда вошла. – Твои слова чересчур сахарны, чтобы я в них поверила, Лестрейндж, – Беллатрикс чуть склонила голову вправо, и локон её тёмных волос соскользнул вперёд, едва коснувшись воротника платья. – Неужели на старших курсах Слизерина не учат дозировать комплименты? – В Слизерине учат, что для некоторых женщин комплименты — лишь первый ход в длинной партии, – Рудольфус Лестрейндж ядовито усмехнулся, и в его взгляде проскользнуло что-то циничное. – Осторожнее с партиями, Руди. В шахматах тоже бывает мат в три хода, – девушка снова подняла бокал и потихоньку, с нарочитой грацией сделала глоток, продолжая смотреть на него поверх золотистой кромки. Где-то рядом одна из её подруг тихо прыснула от смеха. Парень сделал шаг ближе — на полшага больше, чем позволяла вежливость танца. – Может, тогда танец? – спросил Рудольфус, и его ладонь уже почти коснулась её предплечья. Блэк на секунду позволила себе не ответить, лишь грациозно опустила напиток на край стола, и в груди у неё явно зашевелилось лёгкое раздражение, смешанное с азартом. Она прекрасно знала таких мужчин: самоуверенных, из тех, кто считает, что женщина — вещь, который нужно просто взять. В глубине зала две девчонки из Когтеврана переговаривались, украдкой глядя на них, а какой-то пожилой волшебник с орденом на мантии перегнулся к коллеге, шепнув что-то с усмешкой. Беллатрикс поймала на себе пару посторонних взглядов, и это только подлило масла в огонь её внутреннего решения –играть до конца, но по своим правилам. – Хорошо, – произнесла она тихо, но так, чтобы только он услышал, делая крошечный шаг вперёд, едва сокращая дистанцию. – Только учти: я не люблю, когда мне наступают на ноги. Музыка мягко перетекла в новый такт — медленный вальс, с теми плавными взлётами и спадом мелодии, под которые легче всего было произносить лишние слова и касаться чуть дольше, чем того требует фигура танца. Он взял фарфоровую руку в свою, пальцы чуть сильнее сжали, чем нужно, заставив ухмылку девушки измениться. Вторую ладонь положил ей на талию. Студентка шестого курса позволила, хотя под перчаткой её кожа отозвалась мгновенным, неприятным теплом. «Держи спину ровно, смотри прямо, улыбайся — мужчины должны чувствовать, что они ведут», – ровный, почти холодный голос матери, звучащий из далёкого прошлого, стал вдруг таким отчётливым, что он, казалось, перекрывал даже музыку. Её учили так с детства, вернее вбивали в юную голову – вежливо принимать приглашения, не отводить взгляд от мужчины, а если собеседник скучен, всё равно слушать, чуть склонив голову, словно тебе есть большее дело до его выигрыша в магическое казино. Не важно, хочешь ты этого или нет. – У тебя редкий талант, Беллатрикс, – произнёс он притворно приторно, притянув гибкое тело чуть ближе, чем позволял ритм. – Какой именно? – мягкий бархатный голос остался безупречно вежливым, несмотря на явную скуку. – Быть самой красивой в зале, – его тёплое дыхание коснулось её щеки. Она сделала плавный поворот, делая шаг на воображаемый счёт «раз», не вырываясь из сильных объятий, но отступая ровно на шаг больше, чем требовал рисунок вальса. – Интересно… а что ты скажешь следующей, кого пригласишь, дорогой? – слова прозвучали с лёгкой, почти ленивой усмешкой, но в глазах уже холодился лёд. Она перестала хотеть этих танцев. Старшая наследница дома Блэков видела краем глаза, как у стены её подруги тихо переговариваются, как двое гриффиндорцев спорят возле буфета, кто первым пригласит одну и ту же девушку. Все они были частью этого тщательно отрепетированного спектакля, где каждый знал, что должен улыбаться и говорить то, что от него ждут. А внутри девушки тихо росло раздражение, перемешанное с усталостью. Никто, ни мать, ни светское общество, ни этот слишком уверенный слизеринец – никто и никогда не спрашивал, чего хочет она. И сейчас она знала: единственное её желание — чтобы этот чёртов танец закончился. Когда последние аккорды вечера в конечном итоге смолкли, и даже шумные компании уже расползались по коридорам замка, Беллатрикс Блэк, едва раскланявшись с надоедливым партнёром полчаса тому назад, направилась прочь из зала. Нарядный блеск, магические гирлянды, искры шампанского в бокалах — всё это быстро теряло шарм, стоило выйти в тихий, прохладный коридор Северного крыла. Она свернула в боковой проход, ведущий к оранжерее: там пахло влажной землёй и ночными волшебными цветами, а ещё можно было дышать без приторного запаха чужих духов на её коже. «Мне, несомненно, стоит принять полный каскадный душ, после такого... танца» Лаковые туфли мягко скользили по школьному камню, и только отголоски веселья доносились издалека. Ничего не хотелось после столь изматывающей ситуации. «Вот бы сейчас...» – Мисс Блэк… – грубый голос прозвучал сбоку, из тёмного угла. Она плавно обернулась... и узнала его. Слизеринец, с которым она вальсировала. Старший Лестрейндж с последнего курса. Юноша, вечно старающейся попасть со старшей из сестёр Блэк в один школьный квартал, завязать любую советскую беседу и не только... Однако теперь в его взгляде уже не было отточенной светской любезности: глаза блестели неестественно ярко, шаги были чуть неуверенными. – Руди, иди спать, – ровно произнесла она, уже проходя мимо, не удостоив его должным вниманием. – А я ждал тебя, – парень хитро ухмыльнулся, опираясь на стену. – Знаешь… весь вечер я думал, как бы украсть тебя у всех этих идиотов. Беллатрикс тяжело вздохнула, собираясь просто уйти, не желая тратить своё время и силы на ещё одну беседу с Лестрейнджем, но когда поравнялась с ним, его рука резко метнулась вперёд, хватая её за хрупкое запястье. – Куда же ты так спешишь, красавица? – голос стал едко низким, с глухой, липкой интонацией. И теперь, ощутив жар хмельного дыхания и сладковатый запах алкоголя, она поняла, насколько он пьян. Он тянул девушку ближе, как будто эта игра была неизбежной. Её уставший взгляд опустился на его жилистые пальцы, сжимающие её руку, – и на мгновение в постоянно смелой груди поднялась волна холодного, чистого раздражения, граничащего с непробиваемой яростью. Беллатрикс резко дёрнула рукой, но его хватка стала только крепче, когда он перенёс вес с одной ноги на другую. – Отпусти, – тихо, почти шёпотом произнесла она, и в этом голосе ещё можно было услышать остатки её терпения. – Не притворяйся, что не хочешь меня, – ухмыльнулся Рудольфус, наклоняясь непозволительно ближе. Слова, пропитанные вином, обжигали кожу. – Ты же сама меня дразнила весь вечер… Кажется, я не могу больше ждать. «Мерлин, откуда только у него берутся эти безмозглые идеи и... алкогольное вино?!» Она попыталась шагнуть назад, но вторая сильная рука уже легла ей на талию, впиваясь в ткань платья цвета тёмного вина. Крепкие пальцы двигались слишком уверенно, слишком... нагло. И тут она услышала: еле ощутимый стук её палочки, которая в данный момент уже валяется на холодном камне в полуметре от них. Потерянная, выбитая из заднего кармана, когда он резко дёрнул её к объёмному окну. Она дотянулась бы… если бы не стальной захват на хрустальном запястье. – Лестрейндж, – казалось, шипела она чуть громче, но он будто не слышал. – Такая красивая… – он скользнул взглядом по её лицу и ниже, будто оценивая товар в забытом Мерлином магазине, крепости мускулов пальцы на талии двинулись ещё выше, обводя контрастного цвета лиф. – Никто ведь не узнает… Где-то в груди что-то в страхе дрогнуло. Сначала это была просто злость, но в следующее мгновение к ней примешалась непривычная, сковающая конечности, паника. Она не любила это чувство – оно напоминало о потере контроля, о беспомощности, от которой её всегда учили бежать, прятаться за холодом и силой. Но сейчас стены коридора были слишком близко, его дыхание же – слишком горячим, а пальцы на юном теле – слишком сильными. Холод коридора обжигал обнажённые плечи, но хватка его рук жгла ярче. Старшая наследница Блэков попыталась вывернуться из стальной хватки за своей палочкой, но резкий рывок втянул её обратно, так что лопатки ударились о каменную стену сзади. Камень был морозно-ледяным, а дыхание – тяжёлым, в груди же нарастал спазм. – П-пусти меня… – слова застряли между белоснежными зубами, срываясь в тихий, рваный выдох. Он, словно не слышал девушку. Пальцы на талии двинулись вверх, цепляя ткань на плече, слегка стягивая платье на одно сторону, другой рукой Рудольфус сомкнул пальцы на фарфоровом горле. Не так, чтобы задушить, а достаточно, чтобы лишить воздуха и возможности говорить. Изящное лицо оставалось неподвижным, но под скулами ходили напряжённые мышцы, по мере того, как Белла их поочерёдно сжимала. В тёмных глазах кипела сухая злость, смешанная с чем-то, что она презирала: страхом. Палочка лежала всего в полуметре, отражая тусклый свет факела на гранитной стене. Но плечо было прижато к правому ребру напротив, девичье тело зажато, а его ладонь на горле делает каждый вдох коротким и болезненным. Он что-то шепчет ей на ухо — вязкое, тягучее, неприятное, а взгляд его скользит по ней, как будто она вещь, которую можно забрать с аукциона, когда вздумается. Слёзы, тонкие, как серебряные нити, прорвались из-под длинных густых ресниц. Даже не от жалости к себе, а скорее от ярости, перемешанной с унижением. Они блестели в свете факела, и Лестрейндж, кажется, этого даже не заметил. Девушка вольно замахнулась, освободившееся рукой, стараясь задеть хоть толику старшего слизеринца, но плечи дрогнули. Запястье на её горле усилило нажим, и мир будто сжался до одного звука – стука её сердца в собственных висках, до одного чувства –беспомощности, которого она не знала и не прощала, и одного ощущения раскрывшегося тканевом замке на женской одежде. Жилистые пальцы в волосах через мгновенье, как резкий, унизительный рывок. Гладкая щека сильнее прижалась к стеклу, холод залез под кожу, свёл челюсть судорогой. Тихий, почти неслышный всхлип застрял где-то в груди и вышел бесцветным воздухом изо рта юной особы. А слёзы, будто две тонкие, упрямые дорожки – срезали чёткую линию левой скулы. Воздуха отчётливо стало меньше. Мир слизеринки сузился до трёх вещей: стеклянного холода, чужой тяжести сверху и собственного сердца, долбящего в висках, со скоростью света. Паника росла быстро, как пожар в сухой траве. Она нащупывала ногтями грань камня под рукой, будто это могло стать опорой и способом бегства от ощущения мужских рук по всему молодому женскому телу. Последнее, что помнила Беллатрикс – это то, как двери атриума распахнулись, в коридор Северного крыла ввалился детский смех, чьи-то шаги, быстрые, даже лёгкие пронеслись сквозь оставшиеся клетки шокированного мозга старшей Блэк. – Вы только посмотрите на эту имбирную ящерицу, я не видел таких засахаренных со времён… – чей-то мужской радостный голос оборвался, как нота, ударившаяся о тишину. – Эй! Парень? Что ты там делаешь?! Отойди от неё немедленно! – к ним подбежали по меньшей мере четыре пары ног, мгновенно кидая какое-то атакающее заклинание в Лестрейнджа. Вспышка. Резкий запах озона, сухой хлопок на пол. Хватка на запястьях дрогнула, пальцы на хрустальной шее сорвались, оставив огненные отпечатки на ближайшие дни, а точнее... ближайшую жизнь. Рудольфус рывком отступил от неё, развернулся, бросил что-то жалкое, вроде «вы все всё не так поняли» – и инстинктом нырнул в боковой Зловонный проход, в жалких попытках залечить ранящие небольшой группы старшекурсников Когтеврана и Гриффиндора. Тишина вернулась сразу и тяжело давила на измотанный организм. Наследница дома Блэков, дотянувшись до палочки из древесиныг грецкого ореха в нескольких дюймах от неё, поправила свою одежду, убирая видимые улики, осталась у окна ещё миг — словно стекло держало её на поверхности. Затем трепещущие колени подогнулись, и девушка поехала вниз по холодной стене, оседая на грязный мрамор. Кто-то из её "спасителей" уже накрывал её плечи чьей-то мантией, чьи-то ладони аккуратно вкладывали в её пальцы стакан воды, наколдованный при помощи Агуаменти. – Ты меня слышишь?? – громкий мужской голос. – Эмм.. Дыши глубоко... – на этот раз пробормотал ей женский голос. – Слушай... смотри на меня. Всё хорошо. Всё... будет... хорошо, – прошептал ей уже другой женский голос брюнетки над ней, которая заботливо держала её за плечо. Беллатрикс еле заметно кивнула. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Руки дрожали так, будто вены наполнили осколки льда. Слёзы иссякли так же внезапно, как начались – оставив сухое, звонкое пустое место между хрупкими рёбрами. Где-то за каменной стеной продолжал идти тихий снег, и каждое из хлопьев превращалось на стекле в молочный след, как белая запятая в длинной фразе этой ночи. Маска треснула: в ней проступило лицо, которое уже знало, что будет дальше. Никогда больше. Не просьба и не клятва, а приговор. Себе, миру, любой руке, что вознамерится решить за неё. Музыка из большого зала снова догнала её, когда старшая из сестёр Блэк поднялась, добираясь до своего общежития – далёкая, чужая, как будто звучала в другом городе. И Рождество отныне пахло не хвойным мёдом и корицей, а треснувшим льдом и дорогими сигарами подонка Лестрейнджа ...

***

Гермиона проснулась ещё до рассвета — привычка, которая въелась в неё за годы трудоустройства в ведущей государственной организации магической Великобритании. В её комнате было прохладно: снежинки липли к оконным стёклам, оставляя кружевные узоры. Она поднялась, оделась потеплее и вышла в почти пустой и одинокий Большую Зал. Зал сиял иначе, чем в учебное время. Стены украшали гирлянды из еловых ветвей, мерцающие свечи под потолком отражались в хрустальных снежинках. Длинные столы ломились от утренних угощений: дымящийся чай, пышные булочки с корицей, каши с золотистой курагой и много чего другого. – Доброе утро, мисс Грейнджер, – сухо, но с теплотой в глазах поприветствовала её профессор Макгонагалл, поправляя шарф в клетку. – Рада видеть тебя, милая. Беллатрикс писала, что отвела тебя до Кингс-кросс и уехала... Ах, о чем это я? Да... Сегодня у нас с тобой будет много работы. – Да, Бел... Кхм.. Профессор Блэк именно так и сделала, – Грейнджер мило кивнула, наливая себе клюквенный чай. Нельзя было сказать, что она злилась на старшую женщину, которая поместила её в это скучное место, чтобы встречать предстоящее Рождество, хотя нет. Она злилась. Сразу, с момента прибытия на первый этаж школы, чувствовалось, что день обещает быть долгим. И первой задачей в долгом списке стала помощь директору Макгонагалл, а точнее проверка списков. „Нужно убедиться, что все ученики заявлены на бал. И неважно, идут ли они с партнёром или без, правила мягче, чем раньше, так что я доверяю это тебе, Гермиона. Но порядок должен быть во всём.“ – звучал в голове предательски серьёзный и озабоченный голос бывшей профессора Трансфигурации. «Да уж, разумеется, только тебе, Гермиона, и можно это доверить. Охх, Пресвятые Годрик и Горгона...» – бывшая гриффиндорка осторожно протягивала свитки, и чернила, пока материалы двигались на них сами, подчёркивая имена, добавляя галочки. Девушка быстро вникла, ловко сверяясь с классными журналами, успевая понять, что детей словно становилось меньше, не настолько категорично, конечно, но всё же у неё вышло ровно 725 учащихся с четырёх факультетов, готовых присутствовать на Балу, проделав всю эту работу, лишь для того, чтобы в конце услышать заветное: – Отличная работа, мисс Грейнджер!Как и всегда. Всё же организованность – довольно редкое качество в эти времена, – в этих словах было что-то вроде похвалы, хотя Макгонагалл умела подать её почти сурово. Чуть позже Всезнайку поймал профессор Флитвик На четвёртом этаже Восточного отсека, в то время как она "бесхозно скиталась по замку", как сказала бы Блэк. Низкорослый мужчина стоял на высоком табурет, и колдовал парящие гирлянды в Зале Трофеев. Каждая вспыхивала крошечными огоньками, словно пойманные звёзды. – Ах, мисс Грейнджер, Вы очень вовремя! Держите, держите! – маленький учитель чуть не упал, однако юная особа вполне себе быстро поддержала его заклинанием Левиоса, сдерживая невыносимый смех. Вместе они закрепили украшения В доброй половине Хогвартса, а если быть конкретнее, то: В Оружейной, коридоре Одноглазой Ведьмы, коридоре Заклинаний и Гленмора Пикса, а также наколдавали стильный джемпер с большими оленями и бывшая гриффиндорка лично решила заменить знаменитую диадему на колпак с помпончиком, прям как у Санта Клауса, статуе Кандиды Когтевран в башне факультета, и всё вокруг будто оживало. «Ну а что? Надо же хоть как-то развлекаться в этой забытой Мерлином школе?» – озорно хихикала Грейнджер, поправляя красную ткань с узорчатым остролистом , которая запуталась за палочку у изящной пилястры. – Великолепно, просто великолепно! – подпрыгнул потомок гоблинов, хлопнув в ладоши.

***

Пока Гермиона, во время обеда, накладывала себе на тарелку остатки брокколи, к ней придрался Гораций Слизнорт, обосновываясь слева от молодой особы, предплечьем задев при этом раздраженную Помону Спраут с целым рядом свиных отбивных котлет. – Ах, мисс Грейнджер, как приятно Вас видеть! Вы будете на рождественском Балу? Танцы без достойного пунша – всё равно что зельеварение без котла! – сиял мужчина, приказывая своей палочке наливать ему в бокал какую-то густую фиолетовую жидкость, которая переливалась при играх света. – Ну… совсем немного бренди придаст шарм этому скуяному дню, – заговорчески тихо прошептал он ей на ухо, наклоняясь вправо. «Кстати, о птичках... Где Снейп?» – оглянулась по сторонам ярко-кареглазая девушка, не находя ни единой зацепки. Профессора Зельеварения здесь нигде не было. «Но я не видела его с самого утра. Должно быть он не будет присутствовать на празднике. Блэк тоже не будет, чего это я?...» – вела сама с собой довольно-таки жаркую дискуссию Грейнджер, пытаясь достойно прожевать плохо сваренные овощи. Зельеварение в Хогвартсе почти не изменилось – в тёмных, пахнущих жжёной полынью и металлом подвалах по-прежнему гремели котлы, а воздух пропитывался едким ароматом ингредиентов, которые застревали в волосах и одежде на весь день. Единственным отличием стало то, что теперь у этого предмета оказалось два хозяина. Профессор Снейп, разумеется, оставался непререкаемым властителем своих подвалов, но ему пришлось делить часть расписания с профессором Слизнортом. Это решение далось директору Макгонагалл непросто: Гораций, хоть и слыл человеком ленивым и любящим комфорт, всё же имел вес в мире магии, а кроме того являлся обожаем за свой клуб "фаворитов" и связи. Но настоящий аргумент оказался куда прозаичнее: "Он согласился вести первые три курса, Северус. Это разгрузит вас... И к тому же… его оплата вносится в фонд школы отдельно." Профессор Снейп воспринял это как личное оскорбление. И, вероятно, если бы у него был хоть малейший шанс избавиться от коллеги, он бы воспользовался им немедленно — и, возможно, с особым удовольствием. Но формально возразить Минерве он никак не мог. Гермиона неожиданно вспомнила, как ещё ученицей попала на последний факультативный курс Слизнорта, почти клубный, если честно. Они мало занимались зельями и отварами, а всё больше – интересами. Тогда предыдущий профессор зельеварения исчез на несколько месяцев по каким-то делам, и Дамблдор не возражал. Юная девушка, конечно же, не пропускала и его занятия: тянулась к каждому факультативу, жадно набирала очки знаний для своего факультета, успевая ещё и в Хогсмид сбегать с друзьями, и выяснятьо отношения с Роном, а точнее их отсутствие, помогать Гарри с плохими эссе на травологию… В целом, жизнь тогда кипела. Но теперь, когда она вернулась в школу как помощница и часть преподавательского коллектива, всё чувствовалось иначе. Не было бывалой студенческой легкости, а напряжение между Снейпом и Слизнортом висело в воздухе как густой пар над котлами. Грейнджер не раз замечала, как Северус с холодным презрением смотрел на мастера манипуляций, когда тот позволял себе рассказывать истории о «своём маленьком и великом клубе Слизней» или восхищаться блестящими учениками. Уроки Снейпа были по-прежнему безупречный, отличаясь своей точностью, суровостью и требовательностью. Гарри всегда боялся приходить на его уроки неподготовленным, поэтому заставлял бедную девушку решать еще и эти задачи. А вот, уроки Слизнорта всегда казались мягче, даже уютнее, но со странной напускной щедростью, будто он всё время ждал взамен расположения своих учеников, после их выпуска. Два подхода сталкивались каждый день, и Макгонагалл только делала вид, что не замечает этого скрытого противостояния. – Да, я буду на танцах и... Профессор, это школьный праздник, – твёрдо ответила Гермиона, скрестив руки на груди, намекая на бренди. – Конечно, хорошо… не переживайте, мисс Грейнджер, завтра никто и не заметит моего невольного увлечения, – обиженно фыркнул Слизнорт, и бывшаяг гриффиндорка, вздохнув, всё же согласилась: запах и след алкоголя выветрится — да, бренди из его жизни — категорически нет. – Мало того, что дети сорят, так ещё эти праздники... Но всё должно блестеть, так сказала профессор Макгонагалл, – услышала ворчливый голос сзади Всезнайка, обернувшись, чтобы увидеть... Филча. Он таскал ящике позади профессорского стола, украшая всё свечами и гирляндами. Гермиона, видя его искреннее раздражение, невольно улыбнулась — даже его недовольство не могло испортить волшебную атмосферу в замке. Она ждала Рождество.

***

После обеда всё было готово, и бывшей гриффиндорке поручили приглядеть за младшекурсниками во дворе. Там царило настоящее волшебство. Дети катались на заколдованных санях, которые быстро взлетали и спускались, оставляя за собой сверкающий след. Снежки, попадая в цель, превращались в серебряные искры или маленьких снеговых зверушек. Гермиона колдовала лёгкие игры для развлечения: снежинки складывались в слова поздравлений с предстоящим Великим праздником, а бумажные совы взлетали в небо, раскладываясь на белые перья. Смех раздавался так звонко, что на миг она сама почувствовала себя ребёнком. Снег хрустел под ногами, воздух был холодный, прозрачный, пахнущий дымком от каминов и свежей хвоей. Мысли были где-то далеко: списки, поручения профессоров, приготовление к балу… В такие моменты она чувствовала себя скорее частью взрослого мира, чем помощницей преподавателей. «Как я на это согласилась?» – Мисс Грейнджер! Сюда! Сюда! – окликнули её сразу несколько детей. Гермиона обернулась. На заднем дворе, прямо у подножия лестницы к хижине Хагрида, где снег ложился особенно мягко, младшие ученики устроили настоящий снежный хаос. Один мальчик, кажется, из Гриффиндора, катил снежный ком почти больше себя. Несколько девочек лепили снежных ангелов, визжа от восторга. А в стороне над заколдованными санками колдовал долговязый второкурсник Из Когтеврана, явно соревнуясь, чей снаряд проедет дальше. – Мисс Грейнджер, сыграйте с нами! Пожалуйста! – маленькая рыжеволосая девочка подбежала и схватила молодую особу за перчатку. Её глаза сияли так, будто другого ответа просто не могло быть. – О, нет-нет, я только… я должна… – начала бывшая гриффиндорка, поправляя скатившийся шарф. Но дети уже окружили её кольцом, прыгая вокруг и размахивая руками, в их лицах было столько ожидания, что сопротивление казалось почти жестоким по отношению к ним. – Ну ладно, только ненадолго, – наконец сдалась она, и разом получила радостный визг. Первым же снежком попали ей в плечо. Она замерла, прищурившись, и улыбнулась уголком губ. – Ах вот как? – притворно угрожающе произнесла Мисс Грейнджер, наклоняясь и скатывая в ладонях идеальный снежный шар. Дети хором рассмеялись и бросились врассыпную. Снежки полетели в разные стороны: кто-то колдовал маленькие заградительные стены из снега, кто-то прятался за кустами, а самые отчаянные атаковали её с визгом — прямо в фронтальную. Гермиона ловко увернулась, её волосы выбились из-под шапки, щеки раскраснелись. Она колдовала мягкие вспышки Протего — снег вокруг взрывался серебристыми искрами, и дети визжали ещё громче, воспринимая это как дополнительную игру. – Осторожнее, мисс Грейнджер знает слишком много заклинаний! – крикнул какой-то мальчишка, и все разом начали хохотать. После снежной бури дети потащили девушку к санкам. Они были слегка зачарованы: с них нельзя было упасть, а скатывались мягко, будто на подушку с гусиными перьями. – Ну что, профессор, прокатитесь с нами? – спросил худой мальчик с веснушками. Его глаза сверкали так же ярко, как снег на солнце. – Нет-нет, я… я вообще-то... взрослая, – сдержанно заметила Гермиона, но в этот момент две девчонки уже схватили её за две руки и потянули к саням. – Ну пожалуйста! Один раз! Обещаем, вам понравится! Пожалуйста! И вот напряжённое тело уже сидит в старых деревянных санках, рядом с тем самым мальчиком. Зачарованная дорожка тянулась прямо вниз к арке, украшенной еловыми гирляндами. – Готовы? – прокричал кто-то сверху. И санки сорвались. Ветер врезался в лицо, снег летел в карие глаза, волосы выбились из-под шапки. Всезнайка сначала ахнула, но уже через секунду громко засмеялась. Они домчались до конца дорожки, врезаясь в сугроб и повалились прямо в кучу снега. – Вы кричали, профессор Грейнджер! Вы кричали! Вы тоже испугались! – хохотали дети. – Нет, это был… боевой клич! Тергео, – пыталась оправдаться весёлая Гермиона, но сама смеялась так, что даже у неё заболели щеки. Применяя при этом очищающее заклятие, смахивая тающие частицы. К вечеру дети попросили её колдовать что-нибудь "особенное",и усмехнувшись она подняла палочку, когда ч неба начали падать снежинки, но не простые. Каждая, коснувшись земли, раскрывалась в сияющий узор: то в виде букв, складывающихся в выражение „С наступающим Рождеством!“, то в маленьких серебряных магических тварей, которые прыгали и тут же таяли. – Это… это настоящее чудо! – прошептала рыжеволосая девочка, схватив преподавателя за руку. И в этот миг Грейнджер впервые за долгое время почувствовала лёгкость. Не обязанности, не контроль, не ответственность. Только радость. Снег кружился вокруг, дети смеялись, а её сердце оттаивало — словно кто-то напомнил ей, что и она имеет право просто быть счастливой. Когда солнце полностью скрылось, и замок окутал мягкий сумрак, в Большой зале загорелись тысячи свечей. Бывшая гриффиндорка устала, но это была приятная усталость. Всё сияло: ель, украшенная стеклянными шарами, столы, накрытые для ужина, арки, переплетённые гирляндами. Она вышла во двор одна. Снег падал крупными хлопьями, фонари отбрасывали золотистый свет. Издалека доносились звуки оркестра — репетиция для бала. Сотни гостей репетировали вальс. И среди всего этого праздника Гермиона вдруг вспомнила Беллатрикс. Её усмешку. Её редкую улыбку. Её вечное „Львёнок“. Её нежные губы на своих... и где-то в груди защемило странное чувство. – Хотелось бы, чтобы ты видела это, Белла… Но, может, я и правда слишком эгоистична, – подумала она, глядя на снежные вихри и олинокую луну, подсвеченные фонарями.

***

Коридоры второго этажа были тихими, но не пустыми. Лишь изредка слышались шаги учеников, которые остались на каникулы: смех из гостиной, приглушённые голоса за дверями, лёгкий звон чар, когда кто-то тренировался даже сейчас, в предновогодний вечер. Грейнджер неспешно шла вдоль стены, её каблуки мягко отдавались эхом по каменному полу. В руках она держала фонарь, хотя заклинание Люмос было бы куда практичнее. Но она выбрала старый способ: тусклый золотистый свет масляного огня красиво подрагивал, будто возвращая её в детство, когда с книгой под одеялом она притворялась, что уже давно спит, а сама читала издания раннего Вольтера и Руссо. „ Дежурить, Гермиона, нужно, особенно когда ученики остаются в замке на праздники, – сухим голосом напомнила утром ей Минерва. – Профессора должны подавать пример. “ И вот сейчас она проверяла класс за классом, этаж за этажом, гостиную за гостиной. По строгом шаблону, выданному ей мимоходом, согласно которому: – двери закрыты; – огонь в камине погашен; – ставни окон задвинуты; – никаких подозрительных чар не тлеет в воздухе; Иногда, до как такового отбоя, встречала по дороге парочку студентов: один второкурсник таскал свёртки подарочной бумаги, другой – котёл с шоколадным зельем. Всезнайка невольно улыбалась, делая строгий вид, вернее стараясь, но внутри это согревало её больше, чем пламя факелов. Атмосфера в школе Чародейства и Волшебства была праздничной, как будто сам замок тихо дышал Рождеством: запах хвои, тихие песни где-то внизу, летающие полтергейсты, магия, что будто сверкала в воздухе при каждом вздохе и надоедливый Пивз, который портит всё ощущение праздника. Юная особа остановилась у большого стрельчатого окна четвёртого этажа рядом с Библиотекой, почти в полный рост. Снег падал мягко и медленно, словно кто-то сверху перебирал серебряные нити. Луна висела также низко, как и час до этого, прорезая облака, и её свет окрашивал коридор в холодное серебро. Гермиона прислонилась лбом к стеклу. Холод приятно обжёг кожу. Она смотрела на белые поля за пределами замка, на огни, мерцающие внизу в далёкой деревушке Хогсмид ... И впервые за весь день позволила себе почувствовать скуку. Но не простую, а острую, почти болезненную, ту, что приходит, когда рядом должен быть кто-то… а его нет. – Я хочу домой, – тихо прошептал нежный голос в тишину помещения, словно сама себе, подразумевая особняк вдали от Хогвартса, с уютным снежным садом и одной спальней. Слова растворились в густоте воздуха, и только снег снаружи ответил лёгким вихрем.

***

Поместье Малфоев дышало зимним великолепием. Снаружи сад был укутан в иней, каменные фонтаны стояли замершие, словно выточенные из льда. Чёрные вороны сидели на кованых воротах, и их карканье на фоне белого снега звучало почти как издёвка. Внутри – тяжёлая роскошь, казалось, душившая. Высокие потолки терялись во мраке, и даже за сотни свечей свет не разгонял тени по углам. Огромные гобелены с гербами висели вдоль коридоров: змеи, узлы, девизы на латыни... Старинные портреты наблюдали за гостьей с молчаливым укором, будто напоминая, что она одна из них, и никогда не уйдёт от этого, не отмоется. Беллатрикс шла мимо них уверенной походкой, но внутри чувствовала лёгкое раздражение. Она не желала появляться здесь, но сжалилась над бедной сестрой, которая, и впрямь, ничтожно мало видела её последнее время. В каждом из этих залов было слишком много прошлого, слишком много чужого влияния. Она ненавидела эти стены ещё с юности, когда юная Цисси начала общаться с Малфоем, и впоследствии переехала к нему, как положено начитаной леди благородного дома. Пространство питало ненавистью за то, что они давили, за то, что её семью постоянно учили любить холод и презрение больше, чем тепло и близость. И всё же, когда из бокового прохода показалась блондинка, всё изменилось. Сияющая. Нарцисса Малфой появилась на глаза, будто сама была лучом света в этом мраморном мавзолее, коим его считала старшая ведьма. Она улыбнулась так мягко, что Белла на секунду забыла, как морщить губы в вечной усмешке и брезгливости. Вечер в гостиной Малфоев был похож на театр, а вернее – чистой воды спектакль. Огромный камин освещал пространство рыжими языками пламени, длинный стол утопал в белоснежный дорогой скатерти, золотые бокалы искрились. Всё это выглядело безупречно. Беллатрикс Друэлла Блэк, сидя рядом с сестрой, ловила на себе недовольные взгляды Люциуса, снующего мимо, собирающегося в некое важное поручение "по работе". Его светлые глубокие глаза скользнули по ней, острые и оценивающие, как у торговца редким товаром, долго стоявшего на полке. Он не сказал ни слова, но его присутствие само по себе было ледяным напоминанием непонимания, с какой целью её милая и великолепная младшая сестра выбрала этого лицемерного слизня. И только миссис Малфой ломала этот холод. Жена, так называемого, "слизня" наливала родственнице белое французское вино сама, не обращая внимание на бегующего мужчину рядом, спрашивающего, где его Вредноскоп для обнаружения опасности. «Будто он тебе как-то поможет» – усмехнулась своим мыслям профессор ЗОТИ. Камин в огромной гостиной догорал тихо, в момент долгожданной трансгрессии Люциуса, языки пламени играли на мраморных колоннах, окрашивая их в оттенки золота и крови. Снег за высокими панорамными окнами падал густыми хлопьями, и казалось, что весь мир за этими стенами утонул в вековом молчании. Старшая волшебница, вытянув ноги на ковёр, задумчиво вертела бокал с вином, свободолюбиво раскинувшись на изумрудном диване. На мгновение в пламени отразился её профиль: резкий, гордый, словно вырезанный из обсидиана. Цисси сидела чуть позади, в кресле, обернувшись к сестре вполоборота, после того, как оставила безукоризненно верный поцелуй на щетине мужа. Свет камина скользил по её светлым кокосовым волосам, превращая их в серебряный водопад. – Ты выглядишь уставшей, – тихо заметила младшая, отставляя свой бокал. Голос был мягкий, как шёлк, но за ним слышалась тревога. – Я говорила тебе не раз, как важен правильный распорядок дня и рацион. Ты не отдыхаешь, верно? – Отдыхаю? – Белла хмыкнула и поднесла бокал к губам, её усмешка прозвучала почти дико. – Мы не рождены для отдыха, Цисси. Мы рождены для... – она резко вскинула руку, словно в воздухе хотела ухватить невидимую нить. – для борьбы. Для того, чтобы держать всё в кулаке, пока кости не затрещат. Ты же знаешь. – Ты всегда была огнём, Белла. Но даже огонь, если его не подпитывать , превращается в пепел. У такого трудоголизма есть предел, и он один – смерть от недосыпа, – младшая покачала головой, и её серьёзность неожиданно стала до боли трогательной. Брюнетка на секунду замерла. Полные губы дрогнули в усмешке, но взгляд стал другим... опасно мягким? – Смерть? – женщина наклонилась назад, поставив бокал на пол. – Не думаю, что испугалась твоего запугивания. И дело не только в недосыпе... Нарцисса улыбнулась той самой улыбкой, что была только для неё — лёгкой, почти детской, как в их юные годы, а после вспыхнула: – Это не запугивание! Я права, и ты это знаешь. Не закрывайся от меня. Иногда я думаю, что всё это... – она обвела рукой роскошный зал, золотые подсвечники, строгие портреты предков. – Тюрьма, из которой ты единственная пытаешься вырваться. – Попробуй сама, – резко ответила Блэк, и в её голосе мелькнула искра страсти. – Попробуй проверять сотни пергаментов каждый день, составлять планы уроков для пяти курсов, и это я ещё не упомянула факультативы, а также два Турнира, в которых я занимаю не малое место. Попробуй, и поймёшь, каково это. Мгновение они смотрели друг на друга: сапфировые глаза с холодным достоинством, а тёмно-карих огненной яркостью, на которую она была способна. Но под всем этим было то, что не требовало слов: связь, которая не рвалась ни временем, ни мезальянсами, ни проклятиями их рода. – Я рада, что ты пришла, Белла. Хоть иногда... Мне... кажется, что я теряю тебя, – вздохнула младшая женщина, встав и присев рядом с сестрой, положив голову к ней на сильное плечо. – Ты не теряешь меня, Цисси, – её бархатный голос стал тише, почти нежным. Она усмехнулась, но её пальцы всё же сомкнулись на хрупком плече вблизи. – Я в порядке, обещаю. За окнами снег становился плотнее, превращая сад Малфоев в белую картину, будто сотканную из безмолвия. Камин потрескивал, отражая багряные блики в уставших глазах Блэк и мягкие отблески в белёсых волосах Малфой. Между ними всё ещё висели недосказанные слова, а вернее „Как часто ты проводишь вечера в компании алкоголя, Белла?“, когда лёгкий скрип двери нарушил хрупкую тишину. – Тётя, – голос прозвучал неуверенно, но с привычной интонацией мальчишки, который каждый раз скрывал свою неловкость за показной вежливостью. Драко вошёл в комнату: свет костра скользнул по его бледному лицу, по точным линиям мундирной жилетки, будто он готовился к важной встрече. Он остановился в проёме, держа руки в карманах, и приподнял левую бровь. Профессор ЗОТИ резко повернула голову назад, и её острый испытывающий взгляд вспыхнул, но почти сразу смягчился при виде юноши. – Драко, – выдохнула она, и в её голосе прозвучал самый нежный бархат, которого редко удостаивался кто-то посторонний. – Так вырос, что и не узнаешь. Возмужал, – ухмыльнулась женщина, окидывая его размерным темпом с ног до головы. Драко Люциус Малфой больше не был тем юным мальчишкой с высокомерной ухмылкой и бесконечным желанием всем доказать своё превосходство. Время стерло остроту его юношеских жестов, но не изящность. Он по-прежнему держался прямо, словно всякий раз стоял на подиуме перед незримым судом. Белые волосы, когда-то идеально уложенные, теперь чуть длиннее, мягко падали на лоб, но серебристо-платиновый блеск остался, словно напоминание о роде. После выпуска он сделал выбор, который удивил даже его самого: мужчина посвятил себя древним магическим артефактам. Работа в Департаменте магических тайн дала ему новый облик — не школьного сноба, а собранного, сдержанного человека, умеющего искать в истории то, что другие забыли или боялись открыть. Его пальцы всегда чуть испачканы чернилами и пылью пергаментов, а под ногтями часто остаётся след от старых свитков, но он не придаёт этому значения. Сегодня, находясь в доме матери и отца, он выглядел… спокойнее. В темной водолазке и жилете глубокого зелёного цвета, поверх была надета слегка расстёгнутая мантия. На запястье поблёскивали часы, тонкие, элегантные, уместные в высшем обществе. В глазах серо-стального цвета не было больше прежней подростковой надменности. Жениться он пока не решился. Брак виделся ему ловушкой — слишком похожей на ту, в которой задыхалась его собственная мать. Однако в обществе уже шептались о паре молодых ведьм из уважаемых домов, что, мол, «прекрасно подошли бы для Драко». Он постоянно отмахивался. Внутри было ощущение, что он ещё не готов или... не хочет. И всё же, когда он входил в комнату, многие взгляды всё ещё задерживались на нём. Высокий, аккуратный, красивый, с холодным профилем — он был воплощением Малфоевской гордости, но теперь эта гордость не кричала, а тихо и остро резала воздух вокруг. – А ты всё та же, тётя Белла. Такая же опасная и невероятно красивая, как портрет бабушки Вальбурги в твоём поместье, только живее, разумеется, – молодой мужчина позволил себе тонкую усмешку, проходя в кладовую, где хранились сухие снеки и еда, не требующая постоянного охлаждения. Нарцисса чуть кашлянула, бросив на сына грозный взгляд, полный предостережения, но Беллатрикс только коротко и звонко расхохоталась, с тем самым надрывом, который одновременно пугал и притягивал. – Ах, какой комплимент. Почти не чувствую привычной язвы, милый. И кстати, поместье, такое же моё, как и ваше с мамой, – волшебница подошла к племяннику и лениво протянула правую руку, слизеринец нехотя подошёл ближе. «Что, точно, не скажешь про твоего отца» – брезгливо подумала об этом Пантера, совсем не смакуя идею привязать его в коридоре с злосчастным портретом самыми прочными канатами. Когда его слегка влажная ладонь скользнула в её сильные пальцы, Блэк стиснула их крепко, слишком крепко для формального приветствия. Он вздрогнул, но не отстранился. В её ониксовом взгляде мелькнула искра гордости, странной и даже хищной. – Ты стал мужчиной, всё больше походя на своего отца, – произнесла она тихо, но в её голосе было что-то испытующее. Она тяжёло выдохнула. – И всё же... в тебе есть что-то от Цисси. Мягкость, которую ты тщетно пытаешься прятать. Однако, я рада, что ты это имеешь, в любом случае. – Мягкость? Серьёзно? – родственник опустил глаза, но губы его дрогнули в беглой усмешке. Драко нарочито фыркнул, резко отпуская руку тёти. – Снейп скорее назовёт гриффиндорцев примером дисциплины, чем кто-либо — меня мягким. – Но в тебе есть и это, дорогой. И именно оно когда-нибудь спасёт тебя, помни об этом, – улыбнулась младшая сестра Блэк, и в её улыбке было то тёплое, что она спрятала даже от собственного мужа. Преподаватель Хогвартса чуть сощурилась, наблюдая за семейной сценой. В этот миг огонь из камина высветил чёткое лицо так, что оно показалось почти демоническим в этой тёмной ночи, гордое, искажённое тенью и пламенем. Но в её глазах было что-то совсем иное: странное, редкое чувство принадлежности. – Ах да, Белла, милая, – Нарцисса прищурилась, лениво обмахивая бокал рукой. – Драко, ты ведь, кажется, упоминал, что в Хогвартсе теперь новая помощница у Макгонагалл? Та... умница из Гриффиндора с твоего года выпуска, как её там ... Упомянутый уже нагнулся к самой нижней полке, и его голос отозвался слегка приглушённым: – Грейнджер, – сказал он с лёгкой усмешкой, доставая бутылку тыквенного сока и ставя его на кухонный стол. – Удивительно, как некоторые умудряются везде сунуться. Со своей-то нечистой кровью, как её вообще куда-то взяли?!Даже в администрацию, Министерство Магии. Видимо у них совсем нехватка кадров... Слова прозвучали буднично, но в тишине комнаты словно хрустнула хрупкая нить. Беллатрикс напряглась мгновенно: агатовые глаза сверкнули, спина резко выпрямилась в кресле, хотя она и была прямая. Взгляд стал острым, как сталь, а в голосе прорезался опасный надрыв. – Не смей, – тихо, почти рыком прорычала она, направляясь к племяннику. – Не смей говорить о ней так. Драко замер, всё ещё держа в руках бутылку, едва умудрившись налить 100 грамм напитка, как эту бутылку у него выхватили сильные тёплые руки родственницы. На секунду он подумал, что ослышался, но выражение лица тёти было слишком явным — ярость, вспыхнувшая внезапно и необъяснимо. – Тётя, я... – он приподнял одну бровь, пытаясь сделать голос спокойным, но в нём скользнуло недоумение. – Это же Грейнджер. Та самая, которая… – Молчи, – Блэк с треском поставила тыквенный сок на стеклянную поверхность полки, и её статная фигура на фоне огня казалась почти призрачно-величественной. – Я не потерплю твоих насмешек. И речь даже не об администрации или Министерстве. К твоему сведению, упомянутая Грейнджер окончила школу со всеми "Превосходно", поступила на стажировку в Министерво Магии Великобритании, как её сразу же приняли на постоянную работу, где она пробыла около двух лет, и сейчас она временно занимает место профессора в Хогвартсе. Так угодно Макгонагалл, а тебе бы я советовала... не раскрывать свой рот без нужной надобности, чтобы мне не пришлосьн напоминать про твои "успехи", – её тон был такой, словно речь шла не о бывшей ученице, а о ком-то куда более значимом, почти священном. Молодой мужчина растерянно захлопнул дверцу холодильника, посмотрел на мать, будто ища поддержки, но миссис Малфой, к его удивлению, молчала, хмурив брови. Она лишь слегка покачала бокалом, наблюдая за сестрой с едва заметной улыбкой. – Мерлин, – пробормотал юноша, выпрямляясь и отступая к двери, не найдя помощи на стороне. – Эту тему начала мама, а я... Работа там сделала тебя слишком толерантной, раньше ты была не такой, тётя Белла. Теперь ты, словно... сумасшедшая, когда дело касается твоих студентов, – младший Малфой вышел, оставив после себя лёгкий скрип половиц и эхо шагов, а преподаватель всё ещё стояла напротив камина, тяжело дыша, будто отгоняя невидимого врага. Нарцисса, не спеша пригубив вино, только склонила голову набок, вглядываясь в лицо слева. – Белла, я поражена, – мягко, почти шутливо заметила она. – Но, знаешь... в этом есть что-то более... личное? Тишина снова опустилась, и только треск дров в камине и далёкий зимний ветер за стенами напоминали, что время не остановилось. Старшая сестра стояла ещё мгновение, словно точеная статуя перед камином, пламя отражалось в глазах, превращая их в два острейших осколка янтаря. Она чувствовала, как сердце колотится в груди слишком быстро, неровно, почти унизительно для неё самой. В ушах ещё отдавался голос Драко: «сумасшедшая». Щёки налились румянцем — не то от жара огня, не то от злости. Пальцы едва заметно дрожали, и, стараясь скрыть это, она резко опустилась в кресло. Подлокотники приняли её ладони, но хватка на дереве была такой, что костяшки побелели. За окном, за высокими шторами, в метельном свете фонарей кружился снег. Он ложился на стекло густыми хлопьями, и их движение завораживало, будто сама зима решила подслушать их разговор. Холодный свет луны размывался за тучами, и казалось, что мир снаружи глух и равнодушен к её вспышкам. – Сумасшедшая... – едва слышно повторила Блэк, будто пробуя это слово на вкус. В её усмешке на злом лице было что-то ядовитое, но в глубине глаз мелькнула опасная, почти болезненная искра. Она ненавидела, когда её чувства выходили из-под контроля. Ненавидела, когда её могли поймать... вот так. – Ты дала ему повод, – лениво заметила младшая ведьма, присаживаясь напротив, беря тёплые руки в свои. Её голос был мягок, но в нём скользила сестринская насмешка. – Белла, ты едва не сожгла его взглядом. Женщина прижала ладонь к виску, вырываясь из нежной хватки, закрыв глаза. На миг она позволила себе выдохнуть. Внутри всё кипело. Её хотели разорвать — от ярости, от стыда и от странного, обжигающего тепла, которое поднялось в груди при одном только упоминании фамилии Всезнайки. – Он понятия не имеет... – произнесла брюнетка низким хриплымо т злости голосом, глядя куда-то вглубь огня. – Никто... не имеет, – тени от пляшущего пламени скользили по её лицу, и в этой игре света и мрака профессор Защиты от Тёмных Искусств выглядела почти трагичной фигурой. Снаружи ветер усилился, заскрипели ставни. Метель билась в окна, но внутри было душно. Беллатрикс склонила голову, коснувшись пальцами полных накрашенных губ, и в тёмно-карих мелькнула едва заметная улыбка. Тело трясло от противоречий: ярость, желание, нежность, злость на саму себя. – С ума можно сойти... – тихо прошептала она, и это уже было обращено к самой себе. Ведьма резко поднялась из кресла, словно огонь в камине вдруг начал душить её. Рука нервно схватила мантию, накинула на плечи, не застёгивая толком, и уже через минуту она пересекала длинный коридор, мимо безмолвных портретов и безупречно отполированного пола. В прихожей гулко отозвались её каблуки, и дверь Малфой-Менора мягко, но с тяжёлым скрипом отворилась наружу. Холодный воздух ударил в разгорячённое лицо, будто хорошая пощёчина. Женщина глубоко вдохнула, ощущая, как морозный ветер раскрывает грудь. Она шагнула на гравийную дорожку, по которой только что шёл чёрный кот, и подняла голову вверх. Ночь была тёмная, глухая. Небо слишком густое, чернильное, будто покрытое прозрачным льдом, сквозь который пробивались светлые звёзды. Луна висела низко, белым клинком рассекала тьму, и её свет падал на фарфоровое лицо, вырывая резкие скулы и блеск в глазах. Холод был даже нужен. Он резал, отрезвлял, прожигал всё внутри. Казалось, в эту минуту весь шум этого проклятого дома, все "думающие" взгляды, все слова – остались далеко позади, за тяжёлой металлической дверью. Здесь, под луной, она наконец могла дышать спокойно, потому что осталась одна.. Хоть могла бы быть сейчас в уютной компании... Грейнджер, а не всё вот это. «Какого чёрта я её выгнала? Ну точнее, это всё Минерва и я всего лишь... Да-да, снова оправдываешь себя, Блэк» Профессор Хогвартса запрокинула голову далеко назад, её губы дрогнули в полусмешке. – И ты будешь меня судить? – почти шепнула она луне, и её голос растворился в ветре, пока её тёмный силуэт выбивался из общей белой картины. Ведьма сделала шаг по заснеженной дорожке, каблуки скользнули, но она не остановилась. Снег хрустел, одежда не грела, волосы путались от ветра. Беллатрикс решилась идти пешком, наверное впервые признавая эффективность этого варианта. Ей нужно было освободить свой разум.

***

Весь следующий день бывшая гриффиндорка чувствовала себя так, словно её втянули в бешеный водоворот Хогвартса — огромный, шумный, надоедливый. Студенты толпились то в Большом зале, то в коридорах, тянули её за рукав, спрашивали, советовались, требовали мелочей, без которых, как казалось, бал не состоится. Директор Макгонагалл строго инструктировала девушку по поводу рассадки гостей, Флитвик всё никак не мог решить, какие чары иллюминации будут гармонировать со снежными гирляндами, и даже Хагрид ухитрился притащить пару магических елей и настоятельно просил "проверить, Гермиона, не слишком ли они дымят, когда светятся в свете украшений". К вечеру Грейнджер уже буквально не чувствовала ног. Она и подумать не могла, что тогда Блэк отправила её на это. Казалось, сама атмосфера школы варила её в кипящем котле хаоса: каждый голос звучал громче предыдущего, каждое поручение требовало ещё десяти новых действий, и так по накатанной. Но к ночи, наконец, всё обрело заметную стройность. Главный Зал преобразился. Высокие арки и колонны сияли снежным светом, словно их сплели из ледяных кристаллов. Под потолком скопились прозрачные гирлянды звёзд, тихо переливающихся золотом и серебром. В воздухе кружились тонкие снежинки, не тая и не касаясь кожи, над которыми профессор базовых Заклинаний долго размышлял – не будет ли это слишком, а на боковых стенах огненные факелы были зачарованы мерцать мягко, будто само дыхание данного праздника. На длинных столах переливались блюда: тарелки с миниатюрными тарталетками с красной рыбой и щупальцами осьминога, хрустальные вазы с мандаринами, башни различных пирожных и, разумеется, бокалы с игристым эльфийским вином. Всё пахло медом, корицей и морозной свежестью. Гости уже начали спускаться на празднество. Ученики, нарядные и смешливо взволнованные, перемещались по залу, переглядывались, смущённо поправляли мантию или платья. Профессора же оживлённо обсуждали новости, попивая из бокалов, а музыка гоблинских арф звучала тихо, ожидая того момента, когда первые пары представителей Турнира Трёх Волшебников выйдут на танцпол. Гермиона стояла у входа, проверяя список, отмечая прибывших студентов. Её синия мантия профессора была строгой, но в свете магических гирлянд ткань отливала мягким серебристым сиянием. Она чувствовала себя одновременно усталой и радостной. Хогвартс ожил в этом празднике. Чувствовалось некое спокойствие, но Всезнайка, действительно, винила себя, что не могла сейчас просто быть. Когда она наконец позволила себе пройти к столам и взять что-то лёгкое, взгляд её упал на тарталетки, украшенные тонкими узорами из карамели, а где-то внизу под слоями мускатного ореха лежала аккуратная линия из рыбьей икры. Грейнджер шагнула ближе, взяв одну, осматривая зал, когда дети начали танцы, но в тот же миг девушка с волнистыми волосами почувствовала, как кто-то подошёл сзади. – Потанцуем, красотка? – тёплое дыхание коснулось области её уха, обжигая холодную кожу, когда низкий, хрипловатый голос прошептал свои слова. Гермиона замерла. Мир вокруг, со смехом, музыкой и мерцанием гирлянд, будто расплылся в дымке. Сердце усилило ритм, пальцы чуть дрогнули над бокалом, ставя его назад, чтобы выхватить палочку из скрытого левого кармана парадной мантии. И в этот момент никто, ни одна душа в зале, не мог догадаться, кто стоит за хрупкой спиной.