Gossamer/Вуаль

Она обернулась так резко, что подол мантии описал полукруг по отполированному каменному полу. Пальцы уже привычно скользнули к палочке, спрятанной во внутреннем кармане. Движение, отточенное годами, быстрее любой мысли. Сердце ударило где-то высоко, под самым горлом. Заклинание так и не сорвалось с губ. Перед ней стояла Беллатрикс, мать её, Блэк. На мгновение весь Большой зал будто растворился. Музыка продолжала звучать, пары кружились в танце, кто-то неподалёку смеялся, домовики выносили новые блюда, свечи всё так же покачивались под потолком, но всё это стало каким-то далёким, приглушённым, словно происходило по ту сторону толстого стекла. Беллатрикс выглядела так, будто только что вошла с улицы. На её густых тёмных кудрях ещё не успели растаять крошечные снежинки. Несколько белых крупинок упрямо запутались в непослушных прядях, удивительно контрастируя с почти чёрными волосами. Расстёгнутая у горла мантия пропускала внутрь холодный зимний воздух, и вместе с ним от неё едва уловимо пахло морозом, дымом из каминов и чем-то древесным, спокойным, почти домашним. Она смотрела прямо на Гермиону и, видимо, не торопилась ничего говорить. Женщина внимательно наблюдала, как удивление на лице младшей девушки сменяется недоверием, затем облегчением и, наконец, тем самым возмущением, которое Беллатрикс, кажется, ожидала увидеть с самого начала. Уголок её губ медленно приподнялся. Совсем чуть-чуть. – Ох, милая, палочку можешь убрать, – негромко произнесла профессор ЗОТИ, чуть склонив голову набок. – Не думаю, что Макгонагалл оценила бы дуэль её преподавателей посреди собственного бала ... Грейнджер моргнула. Раз. Другой. Будто пыталась убедиться, что это не игра её изношенного усталого воображения. – Ты... Вы...мм,Беллатрикс ? – голос неожиданно подвёл её, не знала, как стоит обращаться к этой ведьме. Гермиона сглотнула. – Ты же сказала, что не приедешь, – щурилась младшая ведьма, осматривая Зал вокруг. – Кажется, я сказала так, – Беллатрикс спокойно пожала плечами. – Очень убедительно сказала, – кивнула Грейнджер, убирая палочку из виноградной лозы в оборотную сторону мантии. Попутно осознавая, что она даже и не в праздничной, а в самой обычной. И такой её видит Блэк. – Знаю, – между делом шепнула старшая профессор. – И что ненавидишь балы... – подняла на неё глаза вторая. – Я всё ещё их ненавижу, Грейнджер, – грубо ответила Беллатрикс, поморщилась, обводя взглядом зал. – Терпеть не могу балы. Вся эта мишура, приторные улыбки и музыка, от которой сводит челюсть... – она говорила ворчливо, но рука её тем временем скользнула к лицу Гермионы и заправила выбившуюся прядку за ухо. Движение вышло машинальным, почти собственническим. Грейнджер замерла, чувствуя, как от этого случайного касания по коже разливается тепло. А старшая ведьма, будто ничего и не произошло, уже отвернулась к преподавательскому столу. Он ломился от угощений: запечённые перепела в медовой глазури, воздушные тарталетки с лососем и укропным кремом, сырная башня из трёх сортов – от острого чеддера до мягкого бри с белой плесенью, – пирожные-корзиночки со взбитыми сливками и карамелизированной цедрой, засахаренные яблоки на серебряных шпажках и целое озеро клюквенного пунша в хрустальной чаше. Беллатрикс, не глядя, подхватила с блюда яблоко в карамели, повертела его в пальцах и с лёгкой брезгливостью откусила кусочек. Оно аппетитно хрустнуло. Она прожевала с таким видом, будто яблоко было лично перед ней виновато. – Слишком сладко, – вынесла женщина вердикт и сунула оставшееся в руку Гермионы. – Ешь. Ты, небось, опять целый день на одном чае. Я тебя знаю. – Вообще-то я ела, – слабо возразила Гермиона, но яблоко взяла и даже откусила рядом с первым укусом. – Один тост на завтрак не считается, – отрезала преподаватель ЗОТИ и уже двинулась вдоль стола, хищно оглядывая закуски, словно выбирала, чем бы ещё накормить свою львицу. По залу медленно кружились пары. Юные волшебники, смущённо наступающие друг другу на ноги, преподаватели, неспешно беседующие у стен, выпускники, вернувшиеся на праздник, всё смешивалось в единое движение, плавное, неторопливое, словно огромный старинный музыкальный механизм. Тёмные кудри скользнули по плечу, когда она наклонилась к блюду с перепелами, придирчиво осматривая каждое, и, видимо, оставшись недовольна, двинулась дальше. Гермиона смотрела на неё и не могла отвести взгляд. Белла была в том же тёмно-вишнёвом платье, что и на ужине у Малфоев, но теперь оно казалось... другим. Может, дело было в свете... магические гирлянды бросали на шёлк серебристые блики, и ткань переливалась, как вино в хрустальном бокале. А может – в том, как она двигалась: не скованно, не парадно, а свободно, почти по-домашнему, будто весь этот зал был её гостиной, а сотня гостей – лишь мелкими декорациями. – Ты всё-таки приехала, – произнесла младшая тихо, и это прозвучало не вопросом, а утверждением. Она откусила кусочек яблока, карамель хрустнула, брызнув сладостью на язык. – Ты разочарована? – Блэк обернулась через плечо. В её тёмных глазах плясали отблески свечей. – Нет, – слишком быстро ответила Гермиона. Повисла пауза, наполненная только звуками вальса, доносившегося из центра зала, да чьим-то звонким смехом. Беллатрикс медленно вернулась к ней, и теперь они стояли совсем близко – так, что Гермиона чувствовала знакомый аромат: терпкая роза, горький шоколад и что-то ещё, едва уловимое, как дым от камина. – Я думала о тебе, – сказала старшая ведьма негромко. Это прозвучало почти буднично, но Гермиона знала: такие слова даются ей, ох как, нелегко. – Весь вечер в этом мавзолее Малфоев. И потом, когда шла по снегу. И когда... – она запнулась, поджала губы, будто сказала уже слишком много. – В общем, ты была права, Всезнайка. Я не должна была отпускать тебя одну, а сама ... Гермиона почувствовала, как щёки заливает румянец, и она не дослушала речь Блэк. Она хотела ответить что-то умное, колкое, в их стиле, но слова застряли где-то в горле. Вместо этого Гермиона просто сказала: – Я рада, что мой бывший профессор ЗОТИ здесь, – и Беллатрикс впервые за весь вечер улыбнулась не усмешкой, не хищным оскалом, а как-то... иначе. Мягче. – Ну, раз уж я здесь, – она вдруг протянула элегантную руку ладонью вверх, – может, подаришь мне свой танец? Помнишь, как я сказала нечто подобное на твоём Святочном Балу несколько лет назад? – ухмыльнулась Белла, подмигивая, когда в её тёплую руку вложилась менее теплая рука бывшей гриффиндорки. Гермиона не ответила сразу, слова застряли где-то между сердцем и горлом. Она помнила. Помнила каждую секунду того вечера: холод каменной лестницы, по которой размазывала слёзы ладонью, дурацкое розовое платье, липшее к коленям и этот голос – бархатный, с лёгкой хрипотцой, который выдернул её из отчаяния, как выдёргивают за шкирку котёнка из лужи. – Помню, – выдохнула Грейнджер наконец, и её пальцы дрогнули в ладони Беллатрикс. – Вы были тогда... не то что бы трезвы. – Опять на "Вы", Грейнджер? Я тогда была в ярости, – поправила Блэк, и её губы изогнулись в той самой усмешке, острой, как край бокала. – На всех этих мальчишек, которые не видели дальше собственного носа, на чертово Рождество, которое всегда ощущалось натянутым да даже на себя, если быть честной. А потом я увидела тебя, Грейнджер, зарёванную, упрямую, и подумала: «Ну уж нет. Эту я им не отдам, защищу, кто бы, что не подумал». Ты всегда была такая... правильная, хорошая и удобная... Да, удобная, поэтому твой Рыжик тебя и бросил в самый важный момент твоей жизни. Она потянула Гермиону за собой, и они шагнули в круг танцующих. Вокруг них тут же сомкнулся разноцветный водоворот мантий и платьев: первокурсница в небесно-голубом неуклюже кружилась с долговязым мальчишкой, то и дело наступая ему на ботинки, пара семикурсников двигалась слаженно и плавно, как лебеди на озёрной глади, где-то мелькнул профессор Флитвик, танцующий с мадам Пинс, и его лысина сияла в свете свечей, как маленькая луна. Снежинки, зачарованные не таять, плыли в воздухе, оседая на плечах и волосах серебристой пыльцой. Оркестр – гоблинские арфы, виолончели и пара невидимых скрипок – выводил мелодию, от которой щемило в груди. Беллатрикс остановилась в центре зала, прямо под главной люстрой – той самой, что помнила ещё основателей, – и повернулась к Гермионе. Её правая рука легла на талию девушки, и Грейнджер почувствовала тепло даже сквозь ткань мантии. Левая рука Беллатрикс всё ещё держала её пальцы – крепко, но не давяще, как держат что-то ценное, что боишься уронить. – Тогда, – произнесла Гермиона, поднимая взгляд на свою партнёршу, – ты сказала что-то вроде: «Позвольте украсть мне ваш первый танец». – А сегодня, – голос Беллы стал ниже, в нём проскользнула ленивая, почти кошачья интонация, – я краду твой танец во второй раз. Видимо, у меня слабость к плачущим гриффиндоркам, – ухмыльнулась старшая ведьма, царапая оборотную сторону мантии девушки. – Я не плачу! – возмутилась Гермиона, и это было почти правдой – если не считать предательского жжения где-то глубоко в глазах. – Пока нет, – согласилась Беллатрикс. – Но вечер ещё молод. Они начали двигаться, медленно, почти невесомо. ПрофессорБлэк вела уверенно, но не давила, её шаги были точны, как заклинания, которые она швыряла в студентов на уроках, но в сотню раз нежнее. Гермиона следовала за ней, чувствуя, как мир вокруг постепенно растворяется: лица танцующих расплывались в цветные пятна, смех и голоса сливались в единый гул, и только музыка оставалась отчётливой – виолончель пела низко и протяжно, будто рассказывала кому-то невидимому их историю. – Вы сегодня... какая-то не такая, – заметила Грейнджер, когда они сделали плавный поворот, и её волосы мазнули по плечу старшой ведьмы. – Не такая? – изогнула бровь та. – Это потому, что я трезва, как стеклышко? – Нет. – Гермиона покачала головой, и снежинка, запутавшаяся в её ресницах, сорвалась и поплыла куда-то вверх. – Просто... обычно ты язвишь больше. А сейчас ты почти... милая. – Милая? – Блэк заметно фыркнула, и в этом фырканье было столько искреннего возмущения, что гриффиндорка невольно улыбнулась. – Грейнджер, я не бываю милой. Это какое-то недоразумение. Возможно, тебе в глаз попала одна из этих снежинок, и ты плохо меня видишь? – Возможно, – согласилась Гермиона, и её улыбка стала чуть шире. Беллатрикс прищурилась, и в её глазах мелькнул опасный блеск – тот самый, который обычно предвещал студентам неприятности, а Гермионе... он предвещал что-то совершенно иное. – Знаешь, – протянула старший преподаватель, и её пальцы на талии девушки чуть сжались, притягивая её на полшага ближе, – когда ты так улыбаешься, мне хочется сказать нечто особенно колкое, чтобы стереть это выражение с твоего самодовольного личика. – Почему? – Гермиона вскинула бровь, принимая вызов. – Потому что, – Беллатрикс наклонилась к самому её уху, и её дыхание обожгло кожу, – когда ты так улыбаешься, я забываю, что должна быть строгим профессором ЗОТИ Беллатрикс Блэк. Она отстранилась так же резко, как наклонилась, и закружила Грейнджер в быстром повороте, так неожиданно, что та едва не споткнулась о собственную мантию. – Белла! – возмущённо выдохнула она, хватаясь за плечо партнёрши, чтобы не упасть. – Что? – невинно отозвалась та, но в её глазах плясали бесенята. – Ты же не думала, что я позволю тебе расслабиться? Это бал, Грейнджер, а не библиотека. Здесь нужно двигаться, – старшая ведьма сделала смешное движение из диско. – Я двигаюсь! Просто не ожидала, что ты... – Что я – что? – Белла снова притянула её ближе, и теперь они двигались медленнее, почти покачиваясь на месте. Музыка сменилась на что-то более спокойное, тягучее, с переливами арфы, похожими на звон льдинок. – Что я могу быть не только чудовищем, пожирающим надежды студентов? – Ты не чудовище, – серьёзно сказала Гермиона, глядя Блэк прямо в глаза. На мгновение маска дрогнула. Беллатрикс моргнула – всего один раз, едва заметно, и что-то промелькнуло в её взгляде: тень удивления, может быть, или чего-то более глубокого, чего она не позволяла себе показывать. Но уже через секунду усмешка вернулась на место, ещё более колкая, чем прежде. – Осторожнее, Львёнок, – промурлыкала она. – Ещё один такой комплимент, и я начну думать, что кто-то ко мне неравнодушен. – А если и так? – тихо спросила Грейнджер , и её сердце пропустило удар. Она сама не знала, зачем сказала это, может, виной тому была музыка, или снежинки, или то, как тепло было в руках Беллатрикс. Повисла пауза. Профессор ЗОТИ перестала двигаться. Её пальцы на талии Гермионы замерли, а взгляд стал пристальным, слишком пристальным. – Тогда, – произнесла она наконец, и её голос был низким, почти опасным, – нам обеим стоит быть осторожнее. Потому что, Грейнджер, я не из тех, кто играет честно. Она резко отпустила Грейнджер и сделала шаг назад. Танец закончился, музыка ещё звучала, но между ними вдруг выросло расстояние, наполненное недосказанными словами и электричеством. – Пожалуй, мне нужно выпить, – заявила Белла, поправляя манжету. – Что-нибудь покрепче, чем этот жалкий пунш. – Белла-трикс... – Расслабься, – она бросила через плечо, уже направляясь к столу с напитками. – Я никуда не убегаю. Просто... дай мне минутку. И съешь уже наконец нормальную еду, пока я лично не скормила тебе всего перепела по кусочкам. Грейнджер осталась стоять посреди танцпола, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Вокруг неё кружились пары, смеялись студенты, падали снежинки, а она смотрела вслед удаляющейся фигуре в тёмно-вишнёвом платье и думала: что же, Мерлин побери, сейчас произошло? Беллатрикс тем временем дошла до стола, взяла бокал с чем-то рубиновый, определённо не пунш, и, прежде чем сделать глоток, бросила быстрый взгляд через плечо. Их глаза встретились. Усмешка. И старшая ведьма, не отводя взгляда, медленно поднесла бокал к губам. Гермиона поняла, что этот раунд она проиграла. Но игра ещё не закончена.

***

Они покинули Большой зал через боковую дверь, ведущую в восточную галерею, ту самую, где днём почти никто не ходил, а ночью и подавно. Здесь было тихо: музыка доносилась приглушённо, как сквозь толщу воды, и только эхо их шагов разносилось по каменным плитам. Стены здесь были увиты старым плющом, который давно уже не рос, а слегка существовал, зачарованный когда-то кем-то из давно забытых профессоров, он тянулся по серому камню тонкими серебристыми прожилками, и в лунном свете казалось, будто по стенам течёт ртуть. Вдоль галереи стояли старые доспехи, пустые, молчаливые, с провалами забрал, в которых отражались огоньки далёких факелов. Пахло здесь пылью, воском и чем-то ещё едва уловимым, как сушёные травы. Беллатрикс Блэк остановилась у одного из окон – высокого, стрельчатого, с витражным переплётом в виде расправленных крыльев. Лунный свет падал сквозь цветные стёкла, разбрасывая по её лицу осколки синего, алого и золотого. Она молчала долго, так долго, что Грейнджер уже начала думать, не сказать ли что-то первой. Но потом профессор ЗОТИ заговорила, и её голос был совсем не таким, как в зале. – Ты, наверное, думаешь, что я приехала, потому что соскучилась, – Она не оборачивалась, но Гермиона видела, как её сильные пальцы, с острыми костяшками, с каким-то серебряным кольцом на указательном пальце, сжались на подоконнике. – Что я сидела там, в этом мавзолее Малфоев, и не могла найти себе места, что я смотрела на их идиотские гобелены и думала: «А Грейнджер сейчас, наверное, проверяет чьи-то списки или возится с первокурсниками, или у неё замёрзли руки, потому что она вечно забывает надеть перчатки». Младшая ведьма стояла в нескольких шагах позади, не решаясь подойти ближе. Сердце стучало где-то в горле. Она действительно думала об этом, может быть, не этими словами, но... – Так вот, – Беллатрикс наконец обернулась, и лунный свет упал на её лицо, – ты была абсолютно права. Именно так и было. Она произнесла это с таким видом, будто признавалась в чём-то неприличном. Уголок её губ дёрнулся, не то усмешка, не то раздражение на саму себя. Женщина оттолкнулась от подоконника и сделала несколько шагов вдоль галереи, её каблуки отбивали по камню чёткий, размеренный ритм, и эхо подхватывало каждый удар. – Я сидела в гостиной Нарциссы, – продолжала профессор, и в голосе зазвучала та особая интонация, с которой она обычно рассказывала о чём-то глубоко неприятном, – пила их безупречное вино, слушала, как Люциус разглагольствует о чистоте крови, и думала: какого дьявола я здесь? Почему я не там, где... – она запнулась, и слово повисло в воздухе незаконченным. – Где? – тихо спросила Гермиона. Беллатрикс резко остановилась и повернулась к ней, смотря прямо в глаза младшей. В лунном свете её глаза казались почти чёрными – глубокими, как омут, в котором можно утонуть, если подойти слишком близко. – Где ты, – сказала старшая просто. Без пафоса. Без привычной театральности и грубости, какие присуще Блэк. Так, будто это было самым очевидным фактом в мире, – Я сидела там и думала: «Грейнджер сейчас в Хогвартсе. Ходит там одна по коридорам, скучает без меня». И знаешь, что меня бесило больше всего? Не то, что ты одна. Не то, что ты наверняка забыла поужинать. А то, что я сама отправила тебя туда. Собственноручно. Как последняя... – Белла... – Дай договорить, – отрезала старшая ведьма, и в её бархатном голосе мелькнула сталь. – Ты хотела честности? Ты её получишь, Грейнджер. Я отправила тебя в Хогвартс, потому что... – она замолчала, подбирая слова, и её пальцы нервно сжали край собственного рукава, – потому что мне стало страшно. Гермиона моргнула. Она ожидала чего угодно и сарказма, и уклончивых фраз, и очередной колкости, но не этого. – Страшно? – переспросила младшая, хмуря брови, стараясь понять женщину, – Вам... то есть тебе? – Невероятно, правда? – Беллатрикс усмехнулась, но усмешка вышла кривой, почти больной. – Великая и ужасная Беллатрикс Друэлла Блэк, гроза студентов школы волшебства и чародейства и ночной кошмар Министерства, испугалась. И даже ведь не какой-то там тёмной магии или турнира... Не Арифа Сикандера с его жалкими доносами. Нет. Я испугалась... за тебя, Грейнджер. Она снова отвернулась к окну, и Гермиона увидела, как её плечи напряглась – сильно, почти до дрожи в руках. Лунный свет скользил по тёмным кудрям, выхватывая серебряные нити, которых гриффиндорка раньше не замечала. Или, может быть, их не было... просто свет так падал. – Я не понимаю, – тихо прошептала Гермиона. – Разумеется, не понимаешь, – преподаватель не обернулась, но в её голосе не было обычной язвительности, только усталость. – Ты вообще редко понимаешь, что ты делаешь с людьми, Грейнджер. Это одна из твоих самых... раздражающих черт. Она замолчала, и тишина в галерее стала такой плотной, что, казалось, её можно потрогать руками. Где-то далеко, за поворотом, скрипнула дверь, должно быть, кто-то из студентов решил срезать путь через восточное крыло. Но шаги стихи спустя несколько секунд, и тишина вернулась. – Ты заставляешь меня чувствовать, –произнесла наконец Блэк, и каждое слово давалось ей с видимым усилием. – Не просто злость или раздражение, с этим я умею обращаться. Ты заставляешь меня чувствовать... всякое. То, на что я потратила десятилетия, пытаясь выжечь из себя калёным железом. То, что мои родители выбивали из меня розгами, в прямом смысле, ты уже видела мои воспоминания. И я думала, что у меня получилось. Что я стала... истинной Блэк. Холодной. Закрытой. Неуязвимой. А потом явилась ты со своими дурацкими магловскими сладостями и своим дурацким гобеленом и... Женщина умолкла, и её рука взметнулась к лицу, быстрым, почти судорожным жестом. Она сжала пальцами переносицу, и Гермиона увидела, как дрожат её ресницы. – Белла... – гриффиндорка шагнула вперёд, но остановилась, не решаясь сократить расстояние до конца. – Не смотри на меня так, –глухо произнесла Беллатрикс, не отнимая руки от лица. – Этим твоим жалостливым взглядом, как на раненую птицу. Я не раненая птица, Грейнджер. Я – та, кто обычно клюёт эту птицу. Я ворон, если хочешь знать. – Я знаю, кто Вы, мисс Блэк, – тихо сказала девушка. – Я знаю Вас уже много лет. И я никогда не считала... тебя раненой птицей. Беллатрикс медленно опустила руку и повернулась. Лицо её снова было почти спокойным. Только ониксовые глаза выдавали: в них стояло что-то, чего Грейнджер не видела раньше. Не слабость, нет... Скорее удивление, смешанное с чем-то похожим на... надежду? Но такую осторожную, что она сама, кажется, боялась в неё поверить. – Тогда кто я, по-твоему? – спросила Блэк почти вызывающе, но в голосе дрогнула едва заметная нотка, будто ответ действительно был ей важен. Что происходит с этой женщиной? Гермиона сделала ещё один шаг вперёд. Теперь между ними было всего несколько футов. Лунный свет падал на них обеих, на Гермиону, чьи волосы в этом освещении казались расплавленной медью, и на Беллатрикс, чей профиль был точен и строг, как у статуи. – Ты, – медленно произнесла младшая ведьма, тщательно подбирая слова, неосознанно возвращаясь к "ты", – самая сложная, упрямая, невозможная женщина из всех, кого я встречала. Ты язвишь, когда тебе страшно. Ты отталкиваешь, когда хочешь притянуть. Ты скорее укусишь, чем позволишь себя погладить, – она перевела дыхание, отводя взгляд от кружевного узора в зоне декольте своего бывшего преподавателя ЗОТИ. – И при этом ты примчалась сюда посреди ночи, потому что я забыла надеть перчатки. Потому что я, кажется, не поужинала. Потому что... я была одна?... – Я не мчалась, – возразила женщина слабо, закатывая глаза, но в её голосе уже не было прежней стали. – Я... просто решила проверить, не разнесла ли ты тут замок без меня. Я ведь твой куратор, если ты помнишь, милая. – Ну разумеется. – И вообще, – Беллатрикс скрестила руки на груди, и этот жест был таким знакомым, таким привычно-защитным, что Гермиона едва не улыбнулась, – ты сама виновата. Если бы ты не выглядела такой... такой... – Какой? – ухмыльнулась младшая ведьма. – Не знаю, – Блэк раздражённо взмахнула рукой. – Настоящей? С этими твоими дурацкими вопросами и ещё более дурацкой привычкой смотреть на меня так, будто я не чудовище. Это... дезориентирует и... – Ты не чудовище, – прервала старшую младшая. – Я знаю, – отрезала Беллатрикс. – Но мне удобнее, когда остальные думают иначе. А ты, Львёнок... – она покачала головой, и её губы тронула горькая усмешка, – ты с первого дня вела себя так, будто не читала моё личное дело и не слышала всех этих историй от моих студентов. Ведь, я слышала, что никто из них не сказал обо мне доброго слова. – А Вы заслуживаете добрых слов, профессор, – подмигнула Гермиона, смотря на то, как снежинки медленно находят свое место на стекле окон Восточной Башни. – Не говори глупостей, Грейнджер. Я Блэк. Мы воспитаны чудовищами, героями или злодеями, но не людьми. Гермиона недоверчиво покачала головой из стороны в сторону. – Мне всё равно, как вас воспитывали. Я вижу тебя... Не какое-то там фантомное чудовище, не фамильный герб на гобелене. Тебя,Беллатрикс. Тебя... со всеми твоими... – гриффиндорка сделала неопределённый жест рукой, – ...колкостями, плохо скрываемой заботой, привычкой пить огневиски и ворчать, что снег – это для скучающих девиц, – девушка подавила смешок, рвущийся наружу. Профессор ЗОТИ прищурилась. – Ты опасная женщина, Грейнджер, – произнесла она медленно, смакуя каждое слово. – Знаешь об этом? – Я? – Гермиона вскинула брови. – Ты, – подтвердила Белла. – Потому что с тобой я забываю, что должна быть... злым преподавателем. И начинаю быть просто... – она замолчала, подбирая верное слово. – Собой, что бы это ни значило... А это, поверь мне, очень неудобно. Потому что «собой» я не была с тех пор, как научилась держать палочку. Женщина отвернулась к окну. За стеклом падал снег, крупные хлопья, подсвеченные луной, казались почти невесомыми. Они кружились в медленном танце, оседая на подоконник, на ветви деревьев, на далёкие башни замка. – Знаешь, что самое отвратительное? – спросила Беллатрикс, и её отражение в стекле смотрело на Гермиону с той же напряжённой пристальностью, что и она сама. – Я не могу перестать о тебе думать. Это как проклятие, которое пошло не по плану. Ты всего лишь моя бывшая ученица, и... я пытаюсь сосредоточиться на бумагах, но вижу твой почерк. Я пытаюсь уснуть, слышу твой голос. Я смотрю на пустую половину кровати – и знаешь, что? Меня это бесит. Раньше я любила пустую половину кровати. Она означала, что никто не посягает на моё личное пространство. А теперь... – А теперь? – эхом повторила Гермиона. – А теперь, – Блэк резко обернулась, и в её глазах снова вспыхнул тот самый огонь – опасный, яркий, живой, – она кажется, слишком пустая. Эта чёртова кровать в Gravenhurst. Грейнджер почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, пытаясь наверстать упущенное. Она смотрела на старшую ведьму: на её напряжённые плечи, на сжатые в кулаки пальцы, на подбородок, вздёрнутый в привычном жесте – гордость, вызов, «только попробуй пожалеть меня». И понимала, что прямо сейчас, в этой пустой галерее, под светом луны, эта женщина только что сделала самую трудную вещь в своей жизни. Она не сказала «я тебя люблю» или что-то подобное. «Да и с чего бы, Грейнджер?» – проснеслось в голове у Гермионы. Но она осталась той самой Беллатрикс: колючей, сложной, прячущей боль за сарказмом. Однако она сказала достаточно. Для той, кто привыкла молчать, более чем достаточно... – Знаешь, что самое странное? – тихо спросила бывшая гриффиндорка, делая ещё один шаг вперёд и повторяю фразу Блэк. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. – Что? – настороженно отозвалась Беллатрикс. – Ты думаешь, что ты – это твои доспехи, которые ты носишь ежедневно. Что без них ты станешь... никем. Но я видела тебя без Доспехов, Беллатрикс. Той ночью, когда ты показала мне свои воспоминания... В то утро, когда ты готовила мне вафли и ворчала, что я держу твой любимый сервиз как античную вазу. В тот вечер, когда ты укрыла меня одеялом и сделала глинтвейн, – Гермиона перевела дыхание. – И знаете, что? Без доспехов Вы нравитесь мне гораздо больше. Блэк смотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Её лицо было непроницаемым ни усмешки, ни колкости, ни привычной маски. Только глаза: глубокие, тёмные, полные чего-то, чему она сама ещё не нашла названия. – Ты невозможна, – произнесла женщина наконец. – Ты понимаешь это? Ты абсолютно, совершенно невозможна, Грейнджер. – Я знаю, – улыбнулась Гермиона. Беллатрикс фыркнула, на этот раз без яда, почти тепло, и отвернулась к окну, пряча свое лицо. – Ладно, – сказала она спустя минуту, и её голос снова стал деловым, почти обычным, настолько обычным, насколько это вообще было для неё возможно. – Я сказала то, что давно хотела сказать. Ты довольна? – Очень, – честно ответила Грейнджер. – Замечательно, – Беллатрикс поправила манжету, одёрнула рукав и решительно направилась обратно к дверям. – Тогда предлагаю вернуться, пока Флитвик не допился до гоблинских баллад, а Макгонагалл не заметила, что нас нет. Она и так подозрительно на нас косится весь вечер. – Белла, – окликнула её Гермиона, и та остановилась у самой двери. – Что? – Грейнджер стояла у в нескольких футах от неё, вся растрепанная и... О Боги, она смотрела на неё с слезами в глазах? – Спасибо. Беллатрикс обернулась через плечо, и на её губах заиграла та самая острая усмешка, слегка опасная, но теперь в ней было что-то ещё. Что-то, похожее на тихое торжество. – Не за что, Львёнок, – женщина толкнула дверь, и в галерею хлынул золотой свет, звуки музыки, запах хвои и праздника. – А теперь идём. У меня там недопитое вино, и, кажется, профессор Слизнорт уже пытается украсть мой бокал.

***

Лампы в кабинете горели вполнакала, не потому что заклинание выдыхалось, а потому что их хозяин терпеть не мог яркого света. Он вообще много чего терпеть не мог, Ариф Сикандер: громкие голоса, сквозняки, запах жжёной полыни из соседнего кабинета, сов, гадящих на его отчёты, и, превыше всего, людей, которые не знали своего места. Гермиона Джин Грейнджер определённо не знала своего места. Он стоял у окна своего кабинета в Министерстве – временно предоставленного, пока его командировка в Хогвартс была приостановлена «в связи с внутренней проверкой», и смотрел на серую декабрьскую улицу. Снег в Лондоне сразу превращался в грязную кашу под колёсами магловских автомобилей. Впрочем, Арифу было плевать на снег. Его мысли занимала одна-единственная проблема, и эта проблема носила фамилию Грейнджер. Позади него тихо скрипнула дверь. – Вы хотели меня видеть, сэр. Голос был молодой, почтительный и слегка нервный. Ариф обернулся. На пороге стоял его помощник – Теодор Бёрк, худой рыжеватый юноша с вечно испуганными глазами и привычкой теребить край манжеты, когда он волновался. Сейчас он теребил её с удвоенной силой. – Проходи, Бёрк, – Ариф кивнул на стул перед своим столом. – Садись. Разговор будет... неприятный. Теодор сглотнул и сел, аккуратно оправив мантию. Кабинет, в котором они находились, был обставлен с той особой, почти агрессивной аккуратностью, которая выдаёт человека, не терпящего хаоса. Ни одной лишней бумаги на столе, ни одной книги не на своём месте, ни одной пылинки на отполированной поверхности дубового шкафа. Только на стене висела большая карта магической Британии, утыканная цветными булавками – красными, синими, зелёными, каждая из которых отмечала что-то, известное лишь хозяину кабинета. Сбоку от стола стоял зачарованный глобус Луны, медленно вращавшийся вокруг своей оси, он достался Арифу от предыдущего владельца кабинета и был единственной вещью здесь, которую он не выбирал сам. Ариф опустился в своё кресло – высокое, с прямой спинкой, обитое тёмно-зелёной кожей, и несколько секунд молча разглядывал подчинённого. Он умел ждать. Это был один из его главных талантов: молчание давило на собеседника сильнее любых угроз. Вот и сейчас Теодор ёрзал под его взглядом, как жук под увеличительным стеклом. – Итак, – произнёс наконец Ариф, и его голос был сух, как осенние листья, – ты, кажется, говорил мне, что черновик уничтожен. Теодор побледнел в буквальном смысле. Краска схлынула с его лица так быстро, будто кто-то применил к нему Остолбеней. – Я... я уничтожил его, сэр. Собственноручно. Инсендио, в камине, сразу после того, как Вы... – Тогда почему, – Ариф подался вперёд, и его глаза, светло-серые, почти бесцветные, впились в помощника, как два рыболовных крючка, – младший следователь Грейнджер нашла его в моём кабинете в Хогвартсе? Повисла пауза. Теодор открыл рот, закрыл и снова открыл. – Этого не может быть, – прошептал он. – И тем не менее, Ариф откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по подлокотнику. – Она явилась к Макгонагалл с этим листком. Макгонагалл, разумеется, ничего не предприняла, она всегда питала слабость к своим гриффиндорцам, – но сам факт... сам факт чрезвычайно неприятен. Ты понимаешь, что это означает? Теодор судорожно кивнул. – Это означает, Бёрк, что либо ты соврал мне, – в голосе Арифа зазвучала та особая, почти ласковая интонация, которая появлялась у него в моменты наивысшего раздражения, – либо ты настолько некомпетентен, что не смог уничтожить одну-единственную бумажку. Что хуже? – Второе, – еле слышно выдавил из себя Теодор. – Именно, – Ариф позволил себе тонкую, ледяную улыбку и снова уставился на карту за спиной помощника. Его взгляд скользнул по красной булавке, воткнутой в точку, обозначавшую Хогвартс. – Итак, подведём итог. Беллатрикс Друэлла Блэк всё ещё преподаёт ЗОТИ, а её протеже, эта выскочка Грейнджер, успешно прошла первое испытание Турнира Торквилла, чем заслужила... аплодисменты. Моя командировка в Хогвартс приостановлена. А мой помощник оставил улику, которая связывает меня с доносом на Блэк. Он замолчал, позволяя каждому слову улечься в воздухе, как ядовитой пыльце. – Я... я могу всё исправить, – пробормотал Теодор, и его пальцы снова дёрнулись к манжете. – Я могу... – Помолчи, – Ариф поднял руку, и Теодор осёкся на полуслове. – Дай подумать. За окном прогрохотал магловский грузовик, и стекло едва заметно задрожало. Ариф поднялся и подошёл к карте. Красная булавка, отмечавшая Хогвартс, слабо мерцала в полумраке кабинета. Рядом с ней, чуть левее, синела другая, та, что обозначала Министерство. А третья, зелёная, была воткнута куда-то в район Хогсмида. Мужчина думал. Проблема была не в том, что Грейнджер нашла черновик. Проблема была в том, что она вообще начала копать. Эта девчонка обладала досадной привычкой совать свой нос туда, куда не следовало, и ещё более досадной способностью находить то, что должно было оставаться скрытым. И, что хуже всего, у неё была поддержка – Макгонагалл, которая видела в ней чуть ли не преемницу, и, разумеется, сама Блэк. При мысли о Блэк Ариф поморщился. Он не испытывал к ней личной неприязни – он вообще редко испытывал личные чувства к кому бы то ни было. Но она была помехой. Она занимала место, которое по праву должно было принадлежать ему. Кафедра Защиты от Тёмных Искусств в Хогвартсе была одной из самых престижных в магической Британии, и Ариф годами выстраивал свою карьеру так, чтобы в конце концов занять этот пост. Он перевёлся из Архива Министерства. Он согласился на временную должность профессора магловедения, унизительную, второстепенную, только ради того, чтобы закрепиться в этой чёртовой школе. Он ждал, пока Блэк совершит ошибку. А она не совершала. Год за годом, курс за курсом – ни одного прокола. Только безупречная репутация, мрачное обаяние и студенты, которые её боялись, но уважали. И тогда Ариф решил, что если эта Блэк не делает ошибок сама, он... поможет ей. Архивы больницы Святого Мунго были его личной находкой. Старые записи о «нервном истощении» юной Беллатрикс Друэллы Блэк, о её пребывании в закрытом отделении после какого-то инцидента в конце шестого курса – инцидента, детали которого были старательно вымараны, но сам факт остался. Этого было недостаточно для полноценного обвинения, но достаточно для того, чтобы посеять сомнения. Особенно если подать это правильно: обеспокоенный профессор, тревожащийся за безопасность студентов... Трогательная история. Министерство любит трогательные истории. Жаль только, что Бёрк оказался идиотом. – Значит так, – произнёс он наконец, и Теодор вздрогнул, выныривая из своих тревожных мыслей. – Ты отправишься в Хогвартс. – В Хогвартс? – переспросил Теодор с явным облегчением, кажется, он ожидал чего-то худшего, вроде увольнения или, учитывая характер шефа, превращения в хорька. – Но моя командировка... – Твоя командировка ещё не закончена, идиот, – перебил Ариф. – Формально ты всё ещё числишься моим помощником в школе. Ты вернёшься завтра утром. И ты найдёшь способ... – он помедлил, подбирая слова, – ...деликатно напомнить кое-кому, что расследование в отношении Блэк всё ещё продолжается. Пусть Грейнджер думает, что нашла черновик случайно. Пусть считает себя победительницей. Это сделает её беспечной. А беспечность, Бёрк, – лучшая почва для ошибок. Теодор кивнул, хотя на его лице явственно читалось сомнение. – Но, сэр... что именно я должен сделать? Ариф улыбнулся, на этот раз шире, и от этой улыбки у Теодора по спине побежали мурашки. – Ничего особенного. Просто будь рядом. Наблюдай и... слушай. Рано или поздно Блэк сорвётся – у неё всегда был скверный характер, а давление, которое на неё сейчас оказывают, только нарастает. Когда это случится, ты окажешься рядом и... задокументируешь. – Понял, сэр, – Теодор поднялся, явно радуясь, что разговор подошёл к концу. – И, Бёрк... – окликнул его Ариф уже у двери. – Да, сэр? – На этот раз постарайся ничего не сжечь. В переносном смысле. Когда дверь за помощником закрылась, Ариф Сикандер остался один в своём безупречно чистом кабинете. Он подошёл к столу, открыл верхний ящик и достал оттуда тонкую папку без названия. Внутри лежали несколько листов пергамента, исписанных мелким, убористым почерком: выписки из архивов, копии отчётов, пара газетных вырезок и, в самом низу, одна-единственная колдография. На колдографии была старшая из сестёр Блэк. Молодая, едва окончившая школу, с горящими глазами и надменной усмешкой – та самая Беллатрикс, которую он помнил ещё по совместной работе в Отделе Тайн много лет назад. Она тогда даже не заметила его, скромного архивариуса с бледными глазами и большими амбициями. Прошла мимо, даже не взглянув. Теперь она его заметит. Мужчина ухмыльнулся. Ариф аккуратно закрыл папку, убрал её обратно в ящик и запер заклинанием. Потом подошёл к карте и вытащил красную булавку из Хогвартса. Покрутил её в пальцах. И с силой воткнул обратно, так что остриё проткнуло пергамент насквозь. – Посмотрим, мисс Блэк, – тихо произнёс он в пустоту кабинета, – как долго Вы продержитесь. На этот раз.

***

Снег шёл уже по-настоящему, не тот ленивый, почти игрушечный снежок, что кружился под потолком Большого зала стараниями Флитвика, а настоящий, декабрьский, густой, пахнущий морозом и далёкими горами. Он валил крупными хлопьями, которые не таяли на лету, а мягко ложились на каменные парапеты, на голые ветви деревьев, на остроконечные крыши башен, укутывая Хогвартс в белое безмолвие. Гермиона вышла из боковой двери замка первой и на мгновение замерла, запрокинув голову к небу. Снежинки падали на её лицо, на лоб, на ресницы, на губы, и каждая была крошечной ледяной звёздочкой, которая тут же таяла, оставляя после себя только влажный след и ощущение мимолётного чуда. – Ты собираешься так стоять всю ночь? – раздался позади неё голос Беллатрикс. – Потому что если да, то я возвращаюсь в зал, где огневиски и... тепло. Грейнджер обернулась. Блэк стояла в дверном проёме, зябко запахнув мантию, и всем своим видом выражала крайнюю степень неодобрения. Снежинки уже успели запутаться в её волосах, и в лунном свете они мерцали, как крошечные бриллианты, рассыпанные по чёрному шёлку. – Мы всего на час, – пообещала Гермиона, и её дыхание вырвалось облачком белого пара. – Там сейчас должно быть волшебно. Лунная неделя, рождественская ярмарка... Ты сама говорила, что любишь, когда всё «настоящее». – Я имела в виду человеческие эмоции, Грейнджер, а не обморожение конечностей, – проворчала Беллатрикс, но всё же шагнула из дверей в снег. Её каблуки оставили первые следы на свежем насте – глубокие, чёткие, как оттиск печати на сургуче. – Если я простужусь, ты будешь варить мне зелье от кашля собственноручно. И читать вслух «Историю Хогвартса», пока я не усну. А, и ещё, вести за меня лекции. – Договорились. Дорога до Хогсмида была пустынной и тихой. Фонари вдоль тропы горели необычно ярко – должно быть, их специально зачаровали к празднику, и под каждым снег лежал идеально ровным кругом, будто кто-то расстелил белую скатерть. Ветви деревьев, опушённые инеем, смыкались над их головами, образуя сверкающий туннель, и когда Гермиона подняла голову, ей показалось, что они идут сквозь хрустальный дворец. Беллатрикс шагала рядом, засунув руки в карманы мантии и ворча что-то о «глупых гриффиндорских затеях», но младшая ведьма замечала, как она то и дело бросает взгляды по сторонам – на заснеженные ели, на далёкие огни деревушки, на луну, висевшую низко над горами, и в этих взглядах, как ни старалась Беллатрикс это скрыть, было что-то почти детское. Что-то, от чего Гермионе хотелось улыбаться. У входа в Хогсмид их ждал сюрприз. Точнее, не сюрприз, а пожилой волшебник в тёплой мантии с серебряным кантом, который стоял у арки, увитой зачарованным остролистом, и держал в руках магический длинный свисток, до самой земли, испещрённый светящимися именами. При виде двух женщин он выпрямился и преградил им путь с той особой, чуть извиняющейся твёрдостью, которая свойственна только служащим Министерства на праздничных постах. – Прошу прощения, леди. Вход на территорию ярмарки для студентов открыт до полуночи. Сейчас, – он бросил взгляд на карманные часы, которые выплыли из его мантии сами собой, – три минуты первого. Боюсь, я не могу вас пропустить. Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но Блэк её опередила. – Студентов, – произнесла она тем самым голосом – низким, бархатным, с лёгкой опасной хрипотцой, который обычно предвещал неприятности. Она сделала шаг вперёд, и свет фонаря упал на её лицо, высветив острые скулы и блеск в глазах. – Вы сказали: «для студентов». Мы, – она сделала паузу, и Гермиона могла поклясться, что воздух вокруг неё стал холоднее, – не студенты, а преподаватели. Волшебник заморгал. – Я... э-э... –он перевёл взгляд с Беллатрикс на Гермиону и обратно. – Просто правила... – Правила, – Беллатрикс чуть склонила голову набок, и в этом движении было что-то кошачье, хищное, – созданы для того, чтобы их... пересматривать более подробно. В разумных пределах. Вы ведь разумный человек? Она произнесла это так, что фраза «разумный человек» прозвучала почти как угроза. Гриффиндорка, наблюдавшая эту сцену со смесью ужаса и восхищения, решила вмешаться, пока ситуация не дошла до международного скандала. – Профессор Блэк – куратор Турнира Торквилла и профессор ЗОТИ, – сказала она, выступив вперёд и улыбнувшись волшебнику самой обезоруживающей из своих улыбок. – А я её... подопечная. Мы задержались на Святочном балу в Хогвартсе, и нам очень хотелось бы посмотреть Лунную ярмарку. Это займёт не больше часа, обещаю, – девушка сделала паузу и добавила почти заговорщически: – К тому же, Вы ведь не хотите, чтобы профессор Блэк написала жалобу в Министерство или, ещё хуже, сообщила о данном инциденте директору? Волшебник перевёл взгляд на Беллатрикс, которая теперь стояла с выражением лица «я-могу-написать-жалобу-прямо-сейчас», и поспешно отступил в сторону. – Разумеется, – пробормотал он, и его свиток услужливо свернулся, освобождая проход. – Добро пожаловать на Лунную ярмарку. Приятного вечера, дамы! – Благодарю, – пропела Беллатрикс и, проходя мимо, добавила вполголоса, так что слышала только Гермиона: – «подопечная»? Звучит так, будто я твой опекун или дрессировщик. – Ты сама сказала, что ты мой куратор, – пожала плечами Гермиона, пряча улыбку. – Куратор – это другое. Куратор звучит уважаемо. Подопечная звучит как... как... – Как? – Как кто-то, кто нуждается в постоянном присмотре, – закончила Блэк и, бросив на младшую ведьму быстрый взгляд, добавила: – Что, в общем-то, недалеко от истины. Они шагнули под арку и замерли. Хогсмид сиял. Главная улица, обычно тихая и сонная в этот час, была полна жизни и света. Вдоль неё выстроились ряды праздничных палаток, и каждая была украшена по-своему: одни мерцали гирляндами из живого огня, другие были укутаны в пушистые еловые лапы, посыпанные серебряной пыльцой, третьи парили в нескольких дюймах над землёй, тихо покачиваясь, как лодки на невидимой воде. Над улицей, протянутые от крыши к крыше, висели нити зачарованных фонариков – они меняли цвет каждые несколько секунд, переливаясь от золотого к синему, от синего к алому, от алого к нежно-розовому, и снег, падающий сквозь их свет, тоже становился цветным: розовым, голубым, золотым. Казалось, будто само небо раскрошилось и сыплется на землю драгоценными осколками. Пахло здесь всем сразу: жареным миндалём и карамелью, горячим сидром с корицей, хвоей и мандаринами, дымом от жаровен, где какие-то волшебники в пёстрых колпаках пекли прямо на улице крошечные сладкие пирожки, которые, едва коснувшись тарелки, начинали петь тоненькими голосами рождественские гимны. – О Мерлин, – выдохнула Грейнджер, и её глаза, и без того большие, стали, кажется, ещё больше. Она вертела головой во все стороны, пытаясь охватить взглядом сразу всё: и ледяные скульптуры, изображавшие единорогов и фениксов, которые двигались и переливались в свете фонарей, и высокий столб лунного света в центре площади, вокруг которого кружились в медленном танце десятки серебристых мотыльков, и палатку, где продавали зачарованные снежные шары – в каждом из них шёл свой собственный снегопад, и крошечные фигурки внутри двигались и жили своей жизнью. – Закрой рот, Львёнок, – лениво пропела Беллатрикс, но в её голосе не было настоящей колкости. – Ты выглядишь как первокурсница, впервые увидевшая потолок Большого зала. – Я и чувствую себя как первокурсница, – призналась Гермиона, ничуть не смутившись. – Я, пожалуй, никогда не видела Хогсмид таким. Они медленно двинулись вдоль улицы. Блэк шла чуть позади, и Гермиона то и дело оборачивалась, чтобы поймать её взгляд. Профессор ЗОТИ выглядела... странно. Не так, как обычно. Она не улыбалась, но в её глазах больше не было той привычной настороженности, с которой она смотрела на мир. Вместо этого в них отражались огни ярмарки – сотни крошечных искр, пляшущих в чёрных глубинах зрачков, и это делало её лицо почти... мягким? – О чём ты думаешь? – спросила гриффиндорка, поравнявшись с ней. – О том, что снег попадёт мне в туфли, и я тогда этого не переживу, – отозвалась профессор Блэк, не глядя на неё. – И ещё о том, что ты, кажется, собираешься затащить меня в каждую палатку на этой улице. – Не в каждую, – заманчиво улыбнулась Гермиона. – Только в те, где продают что-то интересное. – Это одно и то же. – Тогда давай начнём с той, где пахнет корицей. Палатка, к которой она потянула Беллатрикс, оказалась лавкой пряностей и рождественских сладостей. Внутри было тесно и тепло, и воздух был таким густым от ароматов, что у Гермионы почти сразу закружилась голова, но в приятном смысле. На полках громоздились банки с засахаренными фиалками, зачарованными леденцами, которые меняли вкус каждые три секунды, и крошечными имбирными человечками, которые отплясывали джигу прямо на прилавке. Пожилая ведьма в очках-половинках и с удивительно добрым лицом протянула Гермионе бесплатный образец, кусочек медовой нуги, которая таяла на языке, оставляя после себя тепло и лёгкое покалывание магии. – Попробуй, – Грейнджер протянула кусочек Блэк. Та смерила нугу подозрительным взглядом, словно это был не безобидный десерт, а экспериментальное зелье от Слизнорта, но всё же взяла – кончиками пальцев, аккуратно, – и отправила в рот. – Сносно, – вынесла она вердикт после паузы. – Но всё ещё слишком сладко. – Для тебя всё слишком сладко. – Не всё, – сказала Беллатрикс, и в её голосе проскользнула та самая двусмысленная интонация, от которой у Гермионы всегда что-то переворачивалось внутри. Она бросила на младшую ведьму короткий взгляд, быстрый, словно взмах ресниц, – и отвернулась к прилавку. – Есть вещи, которые я предпочитаю... покрепче. Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но поймала на себе заинтересованный взгляд продавщицы и передумала. Вместо этого она купила небольшой пакетик засахаренных фиалок – просто чтобы чем-то занять руки – и поспешила выйти из палатки. На улице снег усилился. Теперь хлопья были такими крупными, что, падая на мантию, они не таяли сразу, а лежали несколько секунд, сохраняя свою причудливую форму – шестиконечные звёзды, ажурные пластинки, крошечные кристаллы, – прежде чем исчезнуть. Гермиона протянула руку ладонью вверх и поймала одну снежинку. Та задержалась на её перчатке – идеальная, симметричная, невероятно красивая, а потом растаяла, оставив только капельку воды. – Что занимает твои мысли, Львёнок ? – спросила Блэк, поравнявшись с ней. – Мысли о том, что это, наверное, самое красивое Рождество в моей жизни, – честно ответила Гермиона. Беллатрикс промолчала. Но когда Грейнджер снова взглянула на неё, ей показалось, что уголки губ профессора чуть-чуть приподнялись. Они прошли ещё немного, мимо палатки с гаданием на лунных камнях. Гриффиндорка хотела зайти внутрь, но Белла фыркнула: «Если я захочу узнать своё будущее, я просто посмотрю на своё расписание лекций на завтра», мимо лотка с зачарованными свечами, которые никогда не догорали, мимо уличного музыканта, игравшего на арфе из чистого льда, звук был тонкий, хрустальный, почти невесомый. У палатки с горячими напитками они остановились. – Два глинтвейна, – заказала Гермиона, прежде чем Беллатрикс успела возразить. – И один из них, пожалуйста, безалкогольный. – Я похожа на человека, который пьёт безалкогольный глинтвейн? – возмутилась Блэк, прикусив слегка нижнюю губу в замешательстве. – Безалкогольный – для меня. А Вам, профессор Блэк, обычный. С двойной порцией специй. Беллатрикс смерила её долгим взглядом, улыбнувшись – Ты помнишь, как я пью глинтвейн? – Я помню всё, что ты мне когда-либо говорила, – просто ответила девушка, поднимая плечами и принимая из рук продавца два дымящихся стакана. – Это одна из моих самых... раздражающих черт, не так ли? Блэк взяла свой стакан и, прежде чем сделать глоток, тихо произнесла, так тихо, что Грейнджер едва расслышала сквозь шум ярмарки: – Не раздражающих. Одна из самых... Женщина не закончила. Сделала глоток, поморщилась, видимо, было «слишком горячо», и двинулась дальше по улице, оставив Гермиону стоять со стаканом в руке и с сердцем, которое вдруг забилось быстрее. Они дошли до конца главной улицы, туда, где ярмарочный шум становился тише, а фонари горели реже. Здесь, на небольшой площади перед старым фонтаном, стояла одинокая каменная скамья, почти полностью засыпанная снегом. Фонтан – старый, потрескавшийся, с фигурой какой-то забытой волшебницы в центре – был заколдован: вода в нём не замёрзла, а продолжала журчать, и в лунном свете она казалась жидким серебром. – Давай посидим, – сказала Гермиона, кивая на скамью. – Ты шутишь, – профессор Блэк остановилась и посмотрела на неё с выражением крайнего скепсиса. – Грейнджер, на этой скамье снега больше, чем во всём остальном Хогсмиде вместе взятом. Я сяду на неё – и через минуту превращусь в ледяную статую. А у меня нет ни малейшего желания становиться экспонатом для следующей Лунной ярмарки. – Я всё устрою, – пообещала девушка и, прежде чем Белла успела возразить, достала палочку. Она нахмурилась, сосредоточилась и прошептала заклинание. Снег на скамье сначала заискрился, потом мягко засиял, и через несколько секунд от него не осталось и следа: дерево стало сухим и чистым, будто его только что натёрли воском. Затем Гермиона провела палочкой ещё раз, и от поверхности скамьи начало исходить едва заметное тепло –уютное, обволакивающее, как от камина в гостиной особняка Блэк. – Согревающие чары, – пояснила она с гордостью, убирая палочку. – Очень полезная бытовая магия. Я нашла её в книге, которую ты... которую мне подарили. – Она запнулась и быстро поправилась, но поздно: слово уже сорвалось. Беллатрикс изогнула бровь. – В книге, которую я тебе подарила, – закончила женщина за неё, и в голосе прозвучало что-то среднее между самодовольством и... теплотой? – Так и скажи, Грейнджер. Я не кусаюсь. Обычно... – Обычно, – эхом повторила Гермиона и первой опустилась на скамью. Дерево было приятно тёплым даже сквозь мантию. – Садись, Беллатрикс. Обещаю, ты не превратишься в ледяную статую. Блэк постояла ещё несколько секунд для проформы, чтобы сохранить остатки достоинства, а потом, тяжело вздохнув (так вздыхают люди, которые соглашаются на что-то против своей воли, но в глубине души совсем не против), опустилась рядом. Их плечи почти соприкасались, и Гермиона чувствовала тепло, исходящее от неё – не от заклинания, а от самой Беллатрикс, живое, настоящее. Перед ними лежала заснеженная площадь. Фонтан тихо журчал, и в его серебряной воде отражалась полная луна, яркая, окружённая бледным гало, которое, как говорили старые легенды, предвещало магию. Снег падал и падал, укутывая мир в белое безмолвие, и где-то вдалеке, на главной улице, всё ещё играла арфа изо льда – тонко, хрустально, как музыка сфер. – Знаешь, – тихо сказала гриффиндорка, не глядя на Беллатрикс, – когда я была на пятом курсе, я мечтала о чём-то таком... чтобы просто... сидеть с кем-то вот так ночью под снегом и чтобы было тепло. – И с кем же ты мечтала сидеть? – спросила Блэк после паузы. Её голос звучал нарочито равнодушно, но Грейнджер слишком хорошо её знала, чтобы купиться на это. – Ни с кем конкретным, – ответила девушка. – Просто... с кем-то, с кем можно просто молчать... Беллатрикс повернула голову и посмотрела на девушку долгим, изучающим взглядом. Снежинки падали на её ресницы и не таяли, должно быть, от холода или от магии, разлитой в воздухе. Она могла лишь догадываться, что гриффиндорка говорит про неё. – И как, – спросила она медленно, – твоя мечта? Гермиона улыбнулась. – Лучше, чем я представляла. Они просидели на скамье ещё долго, может быть, полчаса, может быть, час. Время в Лунную ночь текло иначе: оно растягивалось, как патока, и сжималось, как пружина, и никто в Хогсмиде не смотрел на часы. В какой-то момент Грейнджер, осмелев, положила голову на плечо Блэк, и та не отстранилась. Только замерла на секунду, а потом её рука, холодная снаружи, но тёплая внутри, накрыла ладонь девушки. – Ты всё ещё считаешь, что бал – это «мишура и приторные улыбки»? – спросила Гермиона куда-то в мех её воротника на зимней мантии. – Бал – да, – ответила Белла. – Но это... – она сделала неопределённый жест свободной рукой, охватывающий площадь, фонтан, снег и луну над ними, – это... другое. – И какое же? Профессор Блэк помолчала. А потом сказала, и голос её был низким, задумчивым, почти интимным: – Это похоже на то, чего я никогда не позволяла себе желать, Грейнджер. Гермиона подняла голову и встретилась с ней взглядом. В лунном свете глаза Беллатрикс были не чёрными, а глубокого, тёмно-янтарного цвета, как старый коньяк или как смола, в которую попал луч солнца. И в них было что-то, отчего у Гермионы перехватило дыхание. – А теперь позволяешь? – спросила она почти беззвучно. – Теперь, – медленно произнесла Беллатрикс, и её пальцы чуть крепче сжали ладонь Гермионы, – кажется, у меня нет выбора. Где-то вдалеке часы на главной башне Хогвартса начали отбивать час. Звук плыл над заснеженными полями, глухой и торжественный, и снегопад на мгновение стал гуще, словно само небо прислушивалось к бою. Девушка не ответила – слова были не нужны. Она просто осталась сидеть рядом, чувствуя, как снежинки падают на её волосы и тают, как бьётся под тонкой тканью мантии сердце Блэк – ровно, сильно, успокаивающе, и думала, что это, наверное, самый счастливый момент в её жизни. Арфа замолчала. Ярмарка начала медленно затихать: гасли огни в палатках, сворачивались гирлянды, последние гуляки расходились по домам. Пора было возвращаться. Но ни одна из них не двигалась с места. – Ещё пять минут и пойдём, – прошептала Гермиона. – Десять, – неожиданно для самой себя ответила Беллатрикс, избегая смотреть на младшую ведьму.

***

Огонь в камине догорал. Беллатрикс не заметила, как уснула. Она вообще редко замечала момент, когда сознание соскальзывало в дрёму, просто в какой-то миг реальность начинала двоиться, тени в углах становились длиннее, а звук потрескивающих поленьев уплывал куда-то далеко, за границу слышимого. А потом, внезапно, она уже была не в кресле. Она была в детстве. Сон начался не с крика и не с боли, что было редкостью для снов Блэк. Он начался с запаха. Сначала – едва уловимый, он просачивался откуда-то снизу, из кухни, где домовики колдовали над праздничным ужином: тёплый, густой, с нотками ванили, мускатного ореха и чего-то ещё, неуловимо сладкого, что могло быть только имбирным сиропом. Затем к нему присоединился второй – хвоя, свежая, смолистая, принесённая из сада, где садовники только что срубили ель для парадной залы. И третий – апельсиновая цедра, которую домовики срезали длинными спиралями и развешивали сушиться над плитой. Запахи сплетались, танцевали, проникали даже сквозь закрытые веки, и маленькая Беллатрикс, которой тогда было не больше восьми, проснулась не от того, что солнце било в окно, а от того, что Рождество пахло слишком вкусно, чтобы спать дальше. – Белла! Белла, ты спишь? Голос Андромеды – звонкий, нетерпеливый, с теми визгливыми нотками, которые появляются у детей, когда они не могут сдержать восторг, раздался из коридора раньше, чем сама Меда успела добежать до двери. Следом послышался топот босых ног по каменному полу, и маленькая Белла, ещё не успевшая сесть в постели, уже знала: сейчас в комнату ворвётся ураган. – Меда, мама сказала не бегать! Меда! – третий голос, тоненький, чуть испуганный, принадлежал малышке Нарциссе, которая вечно пыталась всех образумить, даже в пять лет. Дверь распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что маленькая фарфоровая балерина на каминной полке покачнулась. В детскую влетели обе младшие сестры: Андромеда – раскрасневшаяся, со спутанными после сна волосами, в ночной рубашке, которая была ей слегка велика, отчего кружевной воротник всё время сползал с плеча, и Нарцисса – на шаг позади, с прижатой к груди тряпичной куклой, у которой не хватало одного глаза (Белла сама оторвала его год назад, когда училась прицельно швыряться заклинаниями, и с тех пор кукла носила чёрную повязку, как пират Джэк Воробей). – Вы что, собираетесь обрушить замок? – недовольно произнесла Беллатрикс, садясь в постели и скрещивая руки на груди. Даже в восемь лет она умела напускать на себя тот самый надменный вид, чуть скучающий, который её мать отрабатывала перед зеркалом часами. У Беллы это выходило естественно. – Я вообще-то спала. – Ты спала, а мы – нет! – выпалила Андромеда и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась на край кровати, едва не придавив Белле ногу. – Там, внизу, уже поставили ёлку! Огромную! До потолка! И на ней горят настоящие свечи, а не эти дурацкие зачарованные огоньки, как в том году, и пахнет пряниками, и мама сказала, что мы будем украшать её после завтрака, но я подумала, что мы можем пойти прямо сейчас, пока все ещё спят, и посмотреть, а если нас поймают, мы скажем, что... – Меда, – перебила её Беллатрикс с той спокойной властностью, которая была единственным, что могло остановить словесный поток средней сестры. – Ты говоришь слишком быстро. Я не понимаю ни слова. – Она говорит, что мы идём смотреть на ёлку, – подала голос Нарцисса, которая всё ещё стояла в дверях, прижимая куклу к груди. Её светлые, почти белые волосы были аккуратно заплетены в косичку, должно быть, она проснулась раньше всех и уже успела привести себя в порядок. – Прямо сейчас. Пока все спят и... – Пока все спят? – Беллатрикс изогнула бровь, точь-в-точь как это делал её отец, когда кто-то из домашних эльфов осмеливался подать ему недостаточно горячий чай. – И кто, по-вашему, зажёг свечи на ёлке? Призрак бабушки Розье? Андромеда и Нарцисса переглянулись. Этот вопрос явно не приходил им в голову. – Домовики? – неуверенно предположила Меда. – Домовики, – подтвердила старшая Блэк. – А это значит, что они уже не спят. И если они увидят нас в парадной зале в одних ночных рубашках, то через пять минут об этом будет знать мама, а через десять – наш отец. И тогда, – она сделала паузу, и её голос стал тише, почти мрачным, – никакого Рождества у нас не будет. Андромеда притихла. Даже её вечная неугомонность отступала, когда речь заходила об отце. Она слишком хорошо помнила прошлое Рождество, когда Беллатрикс наказали за то, что она рассмеялась слишком громко за праздничным ужином. Её не было за столом весь следующий день, а когда она вернулась, на запястьях у неё были синяки. Нарцисса, которая была слишком мала, чтобы помнить тот случай, но достаточно чувствительна, чтобы уловить перемену в настроении сестёр, тихо подошла к кровати и забралась на неё с другой стороны, пристроившись рядом с Беллой. Её кукла с пиратской повязкой упала на подушку. – Мы можем пойти потом, – сказала девочка, и её голосок прозвучал неожиданно мудро для пятилетней девочки. – Когда все проснутся. И тогда никто не будет ругаться, да, Белла? Беллатрикс посмотрела на неё сверху вниз – на эту маленькую, хрупкую, слишком правильную сестру, которая всегда старалась всем угодить, и что-то в её груди дрогнуло. Только на секунду. Только самую малость. – Ладно, – сказала она, и это прозвучало почти как королевское помилование. – Мы пойдём позже. А сейчас, раз уж вы меня разбудили, – она вдруг схватила подушку и с размаху запустила ею в Андромеду, – будете расплачиваться! Меда взвизгнула – громко, заливисто, на весь этаж, и через секунду в Беллу полетела вторая подушка. Нарцисса, которая поначалу пыталась сохранять достоинство, говоря свое «Мама сказала, что леди не дерутся подушками!», продержалась ровно три секунды, после чего присоединилась к битве с боевым кличем, больше похожим на писк. Перья летели во все стороны. Смех –тот самый, настоящий, детский, ещё не раздавленный тяжестью фамильного герба, наполнял комнату, бился о стены, вырывался в коридор сквозь приоткрытую дверь. Беллатрикс смеялась так, как не смеялась уже очень, очень давно, запрокинув голову, с выступившими на глазах слезами, с ощущением, что всё в этом мире правильно и хорошо. А потом сквозь смех она услышала шаги. Тяжёлые. Размеренные. Поднимающиеся по лестнице. И вот тогда смех оборвался. Беллатрикс проснулась так резко, будто её толкнули. Сердце колотилось где-то под горлом, а в висках стучало. В комнате было темно – только угли в камине ещё тлели, отбрасывая на стены багровые отсветы, которые дрожали и переливались, словно живое пламя всё ещё пыталось вырваться из пепла. За окнами стояла глубокая, предрассветная тьма – та самая, что бывает только зимой, когда кажется, что ночь никогда не кончится. Она лежала в кресле у камина, закутанная в плед, который, должно быть, сама накинула на себя перед тем, как провалиться в сон. Голова гудела – последствия долгой прогулки по заснеженному Хогсмиду и двух (или трёх? или четырёх?) бокалов огневиски, которыми она пыталась согреться после возвращения. Гермиона – упрямая, невозможная, восхитительная Гермиона настояла на том, чтобы они сидели на той чёртовой скамье до тех пор, пока снег не запорошил им колени, пока луна не сдвинулась в небе на целую ладонь, пока Блэк не начала стучать зубами, но всё равно не призналась в этом вслух, потому что признаться – значило бы закончить вечер, а заканчивать его она не хотела. «Грейнджер» – подумала она, и звук этого имени в её голове был похож на глоток горячего вина – обжигающий и согревающий одновременно. Она пошевелилась, и плед соскользнул с плеча. Холод тут же пробрался под мантию, коснулся ключиц. Беллатрикс поморщилась, потянулась к палочке и невербально подбросила в камин несколько поленьев, они вспыхнули с тихим, уютным треском, и пламя взметнулось выше, осветив покои. Комната была в том состоянии элегантного беспорядка, который всегда сопутствовал её ночным бдениям. На низком столике стоял пустой бокал с остатками огневиски на дне – рубиновая капля, в которой отражался огонь. Рядом валялась раскрытая книга – какой-то старинный фолиант по теории боевых чар, который она пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами, и в итоге она отложила его. Её мантия была небрежно брошена на спинку второго кресла, а туфли – одна у камина, вторая где-то под столом – валялись так, будто она скинула их, не глядя. Собственно, так, пожалуй, и было. Сама Блэк, в простой чёрной рубашке с расстёгнутым воротом и мягких домашних брюках, выглядела сейчас совсем не так, как на балу. Никакого вишнёвого шёлка, никаких серебряных колец, никакой брони... Только она – уставшая, замёрзшая, с растрёпанными кудрями, которые рассыпались по плечам и спине, как тёмная река. Отблески пламени играли на её лице, выхватывая из темноты то острые скулы, то линию подбородка, то глубокие тени под глазами – следствие бессонной ночи. Она была красива той особой, почти болезненной красотой, которая свойственна старым портретам: красотой, которая не просит внимания, но требует его. Женщина провела рукой по волосам, отбрасывая их с лица, и в этот момент в окно постучали. Звук был резкий, требовательный – не тот, с которым сова или летучая мышь случайно задевают стекло. Нет. Этот стук был намеренным. Настойчивым. И доносился он не с подоконника – он доносился сверху, с карниза над окном. Беллатрикс медленно поднялась, и плед окончательно упал к её ногам. Она подошла к окну, отдёрнула тяжёлую штору и оказалась лицом к лицу с вороном. Птица была крупная, с иссиня-чёрным оперением, которое в свете камина отливало металлическим блеском. Глаза – янтарные, умные, совсем не птичьи – смотрели на Блэк с тем особым выражением, которое она слишком хорошо знала. Этот взгляд говорил: «Я здесь не по своей воле, так что давай покончим с этим побыстрее». Фамильный ворон Блэков Гудвин. Должно быть, один из последних – остальные либо умерли от старости, либо разлетелись после того, как дом на площади Гриммо опустел. Но этот, видимо, всё ещё служил. И служил он, судя по всему, Нарциссе Малфой. Беллатрикс отперла окно заклинанием – щелчок, лёгкий скрип петель, и ворон, не дожидаясь приглашения, шагнул внутрь, стряхивая с крыльев снег. В его клюве был зажат свиток, перевязанный серебряной лентой, и от свитка пахло теми самыми духами, которыми Нарцисса пользовалась с шестнадцати лет: белая фрезия, нероли, капля сандала. – Давно не виделись, – пробормотала Белла, принимая письмо. Ворон издал короткий, хриплый карк, не то согласие, не то упрёк, и перелетел на спинку кресла, где принялся чистить перья с видом оскорблённого аристократа. Беллатрикс развернула свиток. Почерк Нарциссы был безупречен – ровные, чуть наклонённые вправо буквы, каждая выведена с той аккуратностью, которую вбивали в обеих сестёр с детства. Но в интонации, проступавшей сквозь строки, не было и следа обычной светской сдержанности. Цисси писала так, как говорила, только когда они оставались вдвоём, честно, колко, с той особой сестринской прямотой, которая была единственной привилегией их родства. «Милая Белла, прости, что посылаю Гудвина в такой час – он, как видишь, всё ещё жив и всё ещё ворчит, совсем как ты. Надеюсь, ты уже вернулась с бала и не превратилась в ледяную статую по дороге, хотя, зная твоё упрямство, я бы не удивилась, если бы ты полночи просидела в сугробе, доказывая кому-то свою правоту. Я долго думала, прежде чем написать это письмо. Возможно, слишком долго, извини. После твоего визита я всё никак не могла выбросить из головы наш разговор... Вернее, даже не разговор, а то, как ты посмотрела на Драко, когда он позволил себе эту глупую фразу о крови. Я не видела у тебя такого взгляда уже много лет. Пожалуй, с тех самых пор, как ты заступилась за меня перед отцом. А потом ты упомянула её. Грейнджер. И я поняла... Белла, ты говоришь о ней иначе. Ты вообще стала говорить о ней – и это уже удивительно, потому что раньше ты не говорила ни о ком, особенно, о своих студентах. Ты произносишь её имя с той особой интонацией, которую я слишком хорошо знаю: ты пытаешься звучать равнодушно, но у тебя не получается. У тебя никогда не получалось, когда дело касалось того, что тебе действительно важно. Помнишь, как ты уверяла всех, что тебе всё равно, подарят ли тебе на день рождения ту серебряную диадему? А потом надела её и не снимала три недели. Так вот. Я видела, как ты смотрела на Гермиону Грейнджер – даже не на неё саму, а на пустое место за столом, где её не было, но, вероятно, ты желала её там видеть. И я видела, как ты вскочила, когда Драко сказал свою глупость. Ты бросилась защищать её честь с таким пылом, с каким обычно бросаешься только в дуэли, защищая себя. Я не знаю, что именно между вами происходит, и, Мерлин свидетель, я не уверена, что хочу знать, но я хочу тебя предостеречь. Не потому, что она магглорождённая (ты знаешь, мне никогда не было дела до этой чуши), и не потому, что она младше или была твоей студенткой... А потому, что ты – моя сестра, и я вижу: ты уже не просто увлечена. Ты ввязалась. По-настоящему. Пожалуйста, будь осторожна. Ты всегда бросаешься в огонь, не думая, обожжёшься ли. Но на этот раз – не обожги и эту девчонку заодно. Прошу тебя. А теперь – новости, которые ты наверняка ожидаешь, но которые я всё равно расскажу. Драко после твоего ухода был непривычно тих. Думаю, ты произвела на него впечатление – он, кажется, никогда не видел, чтобы ты на кого-то так реагировала. Люциус, разумеется, сделал вид, что ничего не заметил, но за ужином отпустил пару едких замечаний о «профессорах, которые заводят фавориток». Я сделала вид, что не услышала. Ты ведь знаешь, я умею. Что до меня – я в порядке. Дом стоит, сад замёрз, мои яблони стали негодны, павлины злятся на снег. Всё как обычно. Я думаю о тебе чаще, чем ты, наверное, думаешь обо мне, и это не упрёк – просто факт. Береги себя, Белла. И Грейнджер тоже береги. Она, кажется, единственная, кто сумел пробить твою броню, а такие люди на дороге не валяются. Твоя сестра, Цисси P.S. Гудвин просил передать, что он слишком стар для ночных полётов, и если ты не пришлёшь ему в ответ хотя бы кусочек бекона, он подаст на тебя жалобу в Министерство. Я не шучу.» Беллатрикс дочитала письмо и ещё несколько секунд держала его в руках, глядя на строчки невидящим взглядом. В камине снова что-то треснуло, полено разломилось надвое, и сноп искр взметнулся вверх, рассыпаясь золотыми брызгами. Ворон, всё ещё сидевший на спинке кресла, издал требовательный карк, напоминая о себе. – Бекона у меня нет, – сухо сообщила ему Белла. – Можешь подавать жалобу. Ворон склонил голову набок, прищурил янтарный глаз, и, кажется, обиделся. Блэк, не обращая на него внимания, подошла к окну и отдёрнула штору до конца. Небо за стеклом уже начало сереть –предрассветные сумерки размывали очертания гор и леса, превращая их в призрачные силуэты. Чёрное озеро – огромное, неподвижное, подёрнутое тонкой коркой льда у берегов – лежало внизу, как зеркало, в котором отражалось угасающее ночное небо. Снег на его берегах был нетронутым, чистым, и только цепочка следов – должно быть, Хагрид проходил к своему дому – тянулась от замка к опушке Запретного леса. Беллатрикс стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела на эту безмолвную картину. Холод от стекла просачивался сквозь тонкую ткань рубашки, но она не замечала его – или, вернее, замечала, но не придавала значения. «Ты произносишь её имя с той особой интонацией...» Цисси была права. Конечно, она была права, она всегда была самой проницательной из трёх сестёр, даже если предпочитала это скрывать. Беллатрикс действительно слишком много говорила о Грейнджер. Она ловила себя на этом уже несколько недель – на том, как вставляет её имя в разговоры, где оно было совсем не нужно, как вспоминает какую-нибудь её фразу или жест и замолкает посреди беседы, потому что мысль о Грейнджер вдруг перебивает все остальные. Это было... непривычно. И пугающе. И чертовски неудобно. «Ты ввязалась. По-настоящему.» Женщина смотрела на Чёрное озеро, на его гладкую тёмную поверхность, и думала о том, что Гермиона сейчас, должно быть, спит в своей комнате на пятом этаже – спит, свернувшись калачиком под одеялом, с книгой на прикроватной тумбочке и с остатками карамели на губах. Или не спит – перечитывает «Стратегии против магической самозащиты». Или стоит у своего окна и тоже смотрит на озеро, и думает о... Нет. Не стоит об этом думать, Беллатрикс. Но мысль уже была там – тёплая, непрошенная, упрямая, как сама Гермиона. Она пульсировала где-то под сердцем, и от неё нельзя было избавиться, как нельзя избавиться от заклинания, которое уже пустило корни. Беллатрикс усмехнулась своему отражению в стекле – бледному, с тёмными кругами под глазами, с распущенными волосами, в которых всё ещё, кажется, запуталась одна-единственная снежинка из Хогсмида. – Чёртова Грейнджер, – произнесла Блэк вполголоса, и в её голосе не было ни капли настоящей злости. Ворон за её спиной каркнул – на этот раз почти сочувственно. За окном занимался рассвет. Небо над Запретным лесом окрасилось в бледно-розовый, потом в персиковый, потом в золотой, и первый луч солнца, пробившись сквозь облака, упал на лёд Чёрного озера, и тот засиял, как расплавленное серебро. Беллатрикс смотрела на этот свет и думала о том, что сказала Гермиона там, на скамейке, перед фонтаном: «Это самое красивое Рождество в моей жизни». И, возможно, только возможно, она была с ней согласна.