Gossamer/Вуаль

Декабрь подходил к концу – бесконечно длинный, бесконечно снежный, пропитанный запахом хвои и корицы, и Хогвартс, ещё неделю назад гудевший от голосов и смеха, теперь затих. Большинство учеников разъехалось по домам на рождественские каникулы сразу после Святочного бала: одних забрали родители, другие уехали на «Хогвартс-экспрессе», третьи воспользовались каминной сетью. Остались только те, кому некуда было ехать, или те, кто сам предпочёл провести праздники в замке. Таких было немного – человек тридцать со всех факультетов, и они терялись в огромных коридорах, как горстка монет, рассыпанных по пустому сундуку. Двадцать восьмое декабря. До Нового года оставалось три дня. Гермиона проснулась затемно – старая привычка, от которой она так и не избавилась, и первым, что она увидела, было письмо. Оно лежало на прикроватной тумбочке, придавленное чернильницей, чтобы не улететь от сквозняка, и было написано знакомым до боли убористым почерком Минервы. Грейнджер протёрла глаза, зевнула и пробежала строчки взглядом. К концу чтения от её сонливости не осталось и следа. Макгонагалл писала сухо, по-деловому, как всегда, но между строк сквозило то особое директорское «я знаю, что ты справишься, поэтому даже не думай отказываться». Речь шла о новогоднем празднике для оставшихся учеников – небольшом, камерном, но требующем подготовки. Нужно было составить меню с домовиками, украсить малую столовую (Большой зал для тридцати человек был слишком велик, решила Минерва, и Гермиона была с ней согласна), организовать несколько «культурных мероприятий», чтобы дети не слонялись без дела, и – что заняло у Гермионы больше всего времени – провести ревизию библиотечных фондов. Мадам Пинс, оказывается, ещё в ноябре подала запрос на проверку состояния редких изданий в Запретной секции, и Макгонагалл решила, что рождественские каникулы – лучшее время для этого. «А Вы, мисс Грейнджер, всё равно в замке». И вот уже третий день Гермиона проводила в трудах. Она носилась между кухней, где домовики, пища от восторга, предлагали ей бесконечные образцы праздничных блюд, малой столовой, где она лично развешивала гирлянды, потому что профессор Флитвик уехал к родственникам, библиотекой, где она сверяла инвентарные номера, чихая от пыли, и кабинетом профессора Вектор, предоставленным на время Грейнджер, где на столе росла гора пергаментов, которую она разбирала по ночам. Она была так занята, что иногда забывала поесть. Она была так занята, что почти не думала о Беллатрикс. Почти... Потому что думать о Беллатрикс – это было как дышать: получалось само собой, даже когда ты не прикладывала усилий. Даже когда ты стояла на стремянке, прикрепляя к каменной стене зачарованную гирлянду, и вдруг ловила себя на том, что смотришь в окно на заснеженный двор – не потому что там было что-то интересное, а потому что где-то там, в преподавательском крыле, находилась она. Они не разговаривали с той ночи в Хогсмиде. Не потому что поссорились – нет, ничего такого. Просто... обстоятельства. Гермиона была занята. Беллатрикс, казалось, намеренно не искала встреч с гриффиндоркой. Гермиона видела её несколько раз – мельком, в коридоре, на другом конце галереи, у камина в преподавательской гостиной, но каждый раз, когда она собиралась подойти, что-то мешало. То её окликал кто-то из студентов с вопросом. То сама Беллатрикс, заметив её, сворачивала в другой коридор – не резко, не демонстративно, а так, будто у неё были дела поважнее. То Гермиона, набрав воздуха для разговора, вдруг понимала, что не знает, что сказать. «Привет, как дела?» – слишком просто. «Я скучала» – слишком откровенно. «Почему ты избегаешь меня?» – слишком... требовательно. И она откладывала разговор на потом. А потом все не наступало. К вечеру двадцать восьмого декабря Гермиона, уставшая до дрожи в коленях, закончила последний пункт из списка Макгонагалл и собиралась рухнуть в кровать, когда в её дверь постучали. Это оказался староста Когтеврана, один из оставшихся на каникулы старшекурсников, который сообщил, что несколько учеников организуют «новогоднее гадание» в малой гостиной четвёртого этажа и приглашают всех желающих. Включая преподавателей. – Профессор Макгонагалл уже дала разрешение, – добавил он, переминаясь с ноги на ногу, – там будут профессор Горски, Граббли-Дёрг и профессор Блэк, кажется, тоже будет. Последняя фраза заставила Гермиону застыть с недописанным отчётом в руке. – Профессор Блэк? – переспросила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – На гадании? – Ну... она сказала, что придёт, – пожал плечами староста. – Что-то про «посмотреть, какую чушь вы придумали на этот раз». Но она сказала это... по-доброму? Кажется. Гермиона не была уверена, что слово «по-доброму» вообще применимо к Блэк, но сам факт того, что она согласилась, уже был неожиданностью. – Я приду, – сказала Грейнджер, и её сердце забилось быстрее.

***

Малая гостиная на четвёртом этаже – комната, которую обычно использовали для дополнительных занятий по чарам или собраний факультетских старост, была преображена до неузнаваемости. В центре стоял круглый стол, застеленный тёмно-синей тканью, расшитой серебряными звёздами – должно быть, кто-то из студентов раздобыл её у профессора Синистры, которая хранила астрономический реквизит в башне. На ткани были расставлены свечи: белые, чёрные, серебряные, они горели ровным, почти неподвижным пламенем, и от них пахло шалфеем и чем-то ещё – терпким, смолистым, как ладан. По краю стола, образуя идеальный круг, лежали лунные камни – небольшие, отшлифованные, мерцающие изнутри молочным светом. Потолок был заколдован: он исчез, уступив место открытому небу, тому самому, что сейчас было над замком, и сквозь него виднелись звёзды, яркие, холодные, декабрьские. Вокруг стола, на невысоких пуфах и подушках, сидели участники – человек двенадцать студентов и несколько преподавателей. Профессор Горски, вернувшийся из поездки раньше других, занял место у окна и задумчиво перебирал лунные камни. Мадам Пинс, которая редко покидала библиотеку, но для гадания сделала исключение, сидела с прямой спиной и выражением вежливого скепсиса на лице. Профессор Граббли-Дёрг, раскрасневшаяся и явно довольная возможностью отвлечься от теплиц, рассказывала что-то о магических свойствах омелы группе столпившихся вокруг неё учеников. Ещё несколько студентов – в основном старшекурсники, но было и несколько младших, рассаживались на подушках, перешёптываясь и хихикая. Гермиона пришла чуть позже остальных. Она вошла тихо, стараясь не привлекать внимания, и тут же нашла глазами Беллатрикс. Та стояла у дальней стены, опершись плечом о каменную кладку, и держала в руках бокал – судя по цвету жидкости, не пунш. Она была одета не в преподавательскую мантию, а в простое чёрное платье с высоким воротам, строгое, элегантное, почти траурное, и в свете звёзд её лицо казалось вырезанным из мрамора. Волосы были собраны в низкий узел, но несколько прядей выбились, обрамляя скулы. Она выглядела... уставшей. Или, может быть, замкнутой, Грейнджер не могла точно определить. Но что-то в её позе, в том, как женщина смотрела на огонь, не участвуя в общей беседе, было отстранённым. Холодным. «Она видела, как я вошла», – поняла Гермиона, когда их взгляды на мгновение пересеклись. Беллатрикс не улыбнулась, не кивнула, не сделала ни единого движения. Просто посмотрела и отвернулась к огню. Гермиона подавила укол обиды. Она не знала, чего ожидала. Может быть, того же, что было в Хогсмиде: тепла, близости, тихих слов, которые говорились только ей. Но здесь, в комнате, полной людей, Беллатрикс снова надела свои доспехи. И это было... больно. Но ожидаемо. – Прошу внимания! – звонкий голос семикурсницы из Когтеврана, которая, видимо, взяла на себя роль ведущей, перекрыл гул разговоров. Девушку звали Элис Тревор, и Гермиона помнила её по урокам трансфигурации: умная, немного эксцентричная, с вечной страстью к древним ритуалам. – Мы начинаем! Прошу всех занять места в круге. Сегодня мы проведём гадание на лунных камнях – очень старый, очень уважаемый ритуал, она сделала паузу и добавила с усмешкой, – который я лично усовершенствовала. По комнате прокатился смех. Участники начали рассаживаться, и Грейнджер, чуть поколебавшись, выбрала пуф слева от профессора Синистры. Профессор Блэк, как она и ожидала, осталась стоять у стены. – Профессор Блэк, – окликнула её Элис с той особой смелостью, которую даёт только юность и плохое знание характера профессора ЗОТИ, – Вы тоже должны сесть. Круг должен быть полным, иначе ритуал не сработает. Беллатрикс посмотрела на неё долгим взглядом, тем самым, от которого студенты обычно цепенели, но Элис, кажется, была сделана из более прочного материала. Она выдержала взгляд и даже чуть улыбнулась. – Я не участвую в ритуалах, мисс Тревор, – произнесла женщина лениво. – Я здесь только для того, чтобы убедиться, что никто не вызовет демона или не подожжёт занавески. Ваше гадание – ваша ответственность. – Вы не обязаны участвовать, профессор, – не сдавалась Элис, – но Вы должны быть в круге. Иначе он разомкнётся. Просто сядьте, и всё. Беллатрикс поджала губы. Гермиона видела, как она колеблется, и на мгновение их взгляды снова встретились – на этот раз Беллатрикс не отвернулась сразу. Что-то промелькнуло в её глазах: вопрос? сомнение? А потом она оттолкнулась от стены, одним плавным движением поставила бокал на подоконник и пересекла комнату. Единственный свободный пуф оказался рядом с Грейнджер. Блэк опустилась на него с грацией кошки, устраивающейся на подоконнике, быстро, точно, без лишних движений, и Гермиона почувствовала знакомый аромат: шалфей, ладан, капля огневиски. – Не думала, что Вы согласитесь, – тихо сказала Гермиона, не глядя на неё. – А я ни на что и не соглашалась, – отозвалась Беллатрикс. – Я просто села. – Это называется «согласиться». – Это называется «у меня нет желания спорить с мисс Тревор, которая, кажется, не боится даже непростительного». Гермиона невольно улыбнулась. Преподаватель ЗОТИ заметила это краем глаза, но ничего не сказала. Только чуть-чуть, самую малость, расслабила плечи. Элис тем временем раздавала лунные камни. Каждый участник получил по одному – гладкому, прохладному на ощупь, размером с грецкий орех, и должен был положить его перед собой. Затем Элис обошла круг с большой чашей, в которой дымился какой-то серебристый настой, не то зелье, не то просто зачарованная вода, и каждый участник бросил в чашу по щепотке лунной пыли. Последней к чаше подошла Беллатрикс. – Я пас, – сказала она, даже не глядя на чашу. – Профессор, это обязательная часть, – терпеливо, как ребёнку, объяснила Элис. – Лунная пыль активирует камни. Если вы не бросите её, ритуал не... – Хорошо, – резко перебила девчонку Беллатрикс. Она взяла щепотку пыли с таким видом, будто это был яд акромантула, и бросила в чашу. Пыль вспыхнула серебром, растворилась, и по поверхности настоя пошли круги. – Благодарю, – Элис просияла. – А теперь – главное. Я произнесу заклинание, и лунные камни покажут каждому из вас... ну, то, что им нужно увидеть. Это не обязательно предсказание будущего. Иногда камни показывают прошлое. Или настоящее. Или чьи-то чувства. Они... капризные. – То есть бесполезные, – прокомментировала профессор Блэк, но на этот раз в её голосе не было настоящей колкости. – Тише, – шикнула на неё Элис с той фамильярностью, которая заставила бы любого другого профессора снять баллы. Беллатрикс удивлённо изогнула бровь, но промолчала. Элис подняла палочку. Пламя свечей дрогнуло, вытянулось вверх, стало тонким и высоким, как нити расплавленного золота. Потолок над ними – вернее, небо – потемнел, звёзды стали ярче, ближе, будто опустились к самому столу. Лунные камни начали светиться, сначала слабо, потом всё сильнее, и в их молочном сиянии начали проступать образы. Гермиона посмотрела на свой камень. В его глубине что-то двигалось: не картинка, а скорее ощущение. Тепло, золотистый свет, чьи-то руки – сильные, с длинными пальцами, – лежащие поверх её собственных. Запах шалфея и огневиски. И голос – низкий, бархатный, который она узнала бы из тысячи. Камень показывал ей Беллатрикс Друэллу Блэк. Она могла поклясться Горгоной. Она быстро подняла глаза – и встретилась взглядом с самой Беллатрикс, которая смотрела на неё так, будто только что увидела что-то, чего не ожидала. Их глаза встретились, и в этот раз Блэк не отвернулась. Она смотрела долго, пристально, и в её взгляде было что-то новое: не холод, не отстранённость, а... вопрос. Гермиона не знала, что ответить на этот взгляд. Она просто смотрела в ответ, чувствуя, как сердце колотится где-то под горлом, как воздух между ними становится плотным, как свечи отражаются в глазах Беллатрикс, превращая их в два золотых озера. Первой отвела взгляд профессор. Она резко поднялась, так резко, что её камень покачнулся и едва не упал со стола, и, не сказав ни слова, вышла из круга. Через секунду хлопнула дверь. В комнате повисла тишина. Элис, сбитая с толку, замерла с поднятой палочкой. Профессор Граббли-Дёрг кашлянула. Мадам Пинс поправила очки. А Гермиона смотрела на дверь, за которой только что исчезла женщина, и думала: «Что ты такое увидела в своём камне, Блэк?»

***

Час пробил где-то глубоко в недрах замка – большой башенный колокол, который отмерял время уже которую сотню лет, ударил всего раз, но звук этот долго ещё стоял в морозном воздухе, густой и тягучий, как мёд. Гермиона, сидевшая на краю кровати в своей комнате, проводила его затухающее эхо взглядом – словно надеялась, что вместе со звуком рассеется и её тревога. Не рассеялась. Прошло два дня с того вечера в малой гостиной. Два дня, в течение которых Беллатрикс Блэк умудрялась быть одновременно везде и нигде. Гермиона видела её за завтраком, но та садилась на противоположном конце стола, между профессором Синистрой и мадам Пинс, и ни разу не подняла глаз от тарелки. Гермиона замечала её в коридорах, но каждый раз, когда она ускоряла шаг, чтобы догнать, Беллатрикс либо сворачивала в боковой проход, либо оказывалась окружена студентами. Один раз они почти столкнулись у выхода из библиотеки –Гермиона выходила с охапкой книг по инвентаризации, а Беллатрикс, судя по всему, шла в Запретную секцию, но, увидев Гермиону, она резко развернулась и ушла в сторону преподавательского крыла. Это было не просто избегание. Это была китайская стена. И Гермиона не понимала, чем она её заслужила. Или не чем – а почему. Что случилось? Что изменилось? В Хогсмиде они сидели на заснеженной скамье, касаясь друг друга плечами, и Беллатрикс сказала: «Это похоже на то, чего я никогда не позволяла себе желать». А теперь она не могла выдержать даже зрительного контакта?... Эта мысль – острая, как заноза под ногтем, не давала девушке уснуть уже вторую ночь подряд. Она лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове каждое слово, каждый жест, каждый взгляд с того вечера, и не находила ответа. А сегодня, когда она поймала себя на том, что в десятый раз перечитывает один и тот же абзац в отчёте для Макгонагалл, даже не понимая смысла написанного, она решила: хватит. Она больше не может ждать, пока Беллатрикс «созреет». Она больше не может гадать, что она сделала не так. Она пойдёт и спросит. Прямо сейчас. Часы показывали начало второго. Гермиона встала с кровати, накинула поверх ночной рубашки первое, что попалось под руку, лёгкий вязаный кардиган, который едва ли мог защитить от декабрьского холода, и сунула ноги в туфли. Она не стала зажигать лампу: в коридорах всё равно горели факелы, да и лишний свет мог привлечь внимание. Она просто вышла в темноту. Коридор пятого этажа встретил её тишиной и холодом. Факелы горели вполнакала, отбрасывая на каменные стены дрожащие тени, в углах, куда не доставал свет, было черно и неуютно. Портреты спали: кто-то тихо похрапывал, кто-то, проснувшись от звука её шагов, провожал её сонным взглядом и тут же снова закрывал глаза. Грейнджер шла быстро, почти бесшумно, обхватив себя руками за плечи, потому что кардиган, как она и предполагала, совсем не грел. Ей нужно было пересечь восточную галерею, затем пройти по мостику, соединявшему главный корпус с преподавательским крылом, затем подняться на два пролёта. Путь, который днём занял бы пять минут, сейчас казался бесконечным. Мостик встретил её порывом ледяного ветра. Он был открыт с обеих сторон: стрельчатые арки без стёкол пропускали воздух и снег, и тот лежал на каменных плитах тонким белым ковром, который искрился в свете луны. Гермиона на мгновение замерла на середине мостика, заворожённая открывшимся видом. Под ней, в сотне футов, спало Чёрное озеро – огромное, безмолвное, подёрнутое льдом. За ним чернел Запретный лес, а над лесом, в чистом морозном небе, висела луна, уже не полная, но всё ещё яркая, окружённая бледным гало. Снег падал крупными хлопьями, и каждый из них, пролетая сквозь лунный свет, на секунду вспыхивал серебром. Гермиона постояла, впитывая эту красоту, чувствуя, как снежинки тают на её разгорячённых щеках. Потом глубоко вздохнула, облачко пара растворилось в темноте, и двинулась дальше. У двери Блэк она остановилась. В покоях горел свет, она видела тонкую золотую полоску под дверью. Значит, Беллатрикс не спала. Гермиона подняла руку, чтобы постучать, и замерла. Что, если Беллатрикс не откроет? Что, если откроет и скажет: «Уходите, мисс Грейнджер»? Что, если всё, что Гермиона себе напридумывала – о близости, о тепле, о том, что она что-то значит для этой женщины, было лишь плодом её воображения? Она опустила руку. Постояла ещё несколько секунд, кусая губу. А потом, потому что она всё-таки была гриффиндоркой, в конце концов, решительно постучала. Тишина. Она подождала. Десять секунд. Двадцать. Полминуты. За дверью ничего не происходило. Девушка постучала снова, громче, настойчивее. Тишина. Сердце, которое до этого колотилось где-то под горлом, вдруг ухнуло вниз, в холодную пустоту. Она здесь. Она не спит. Она просто не хочет открывать. Гермиона прижалась лбом к холодному дереву двери и закрыла глаза. «Ну конечно, – подумала она с горечью. – Чего ты ожидала, Грейнджер? Что она бросится к тебе с объятиями в час ночи? Это же Блэк. Она не бросается в объятия. Она отталкивает. И ты это знала с самого начала». Она отстранилась от двери. Развернулась. Сделала шаг в темноту коридора. И тут за её спиной щёлкнул замок. Гермиона замерла. Обернулась. Дверь отворилась – не широко, а лишь настолько, чтобы в проёме можно было различить фигуру. Беллатрикс стояла, опершись плечом о дверной косяк, и смотрела на Гермиону тем самым взглядом – долгим, изучающим, от которого обычно цепенели студенты. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё: не угроза, нет. Скорее удивление, смешанное с чем-то, чему Гермиона не могла подобрать название. И ещё она была... Мерлин. Гермиона отвела взгляд, слишком поспешно, слишком заметно, но недостаточно быстро, чтобы не увидеть: шёлковый халат, чёрный, блестящий, едва запахнутый на груди и едва доходящий до середины бедра. Под ним – тонкая рубашка, расстёгнутая на несколько пуговиц, открывающая ключицы. Босые ноги. Волосы, распущенные и слегка спутанные, падающие на плечи тяжёлыми волнами. И запах – густой, терпкий, – ударивший в нос даже с расстояния в несколько футов: огневиски. Много огневиски. – Мисс Грейнджер, – голос Беллатрикс был низким, чуть хриплым, и в нём не было привычной стали. Скорее усталость, смешанная с ленивым, почти кошачьим любопытством. – Вы в курсе, который час? «Мисс Грейнджер? Вы?» Гермиона сглотнула, стараясь не смотреть на голые колени женщины. Она подняла глаза и встретилась с насмешливым, чуть пьяным взглядом. – В курсе, – ответила она, и её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Ты не открывала, я уже уходила и... – Я... не сразу услышала, – Блэк помолчала, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на вину, но лишь на мгновение. – Заходи. Она отступила вглубь комнаты, освобождая проход, и сделала приглашающий жест – широкий, чуть театральный, едва не задев рукой дверной косяк. Гермиона на мгновение заколебалась: входить в покои к пьяной Беллатрикс Блэк было, вероятно, не самой разумной идеей в её жизни. Но она пришла сюда за ответами – и она их получит. Она вошла. В комнате царил тот особый, уютный беспорядок, который Гермиона уже видела однажды, после возвращения Блэк от Малфоев. На низком столике у камина стояла полупустая бутылка огневиски, судя по этикетке, очень дорогого, выдержанного, и один бокал. Второй, пустой, валялся на ковре у кресла, видимо, скатившись. Книга, которую Гермиона заметила ещё в прошлый раз, лежала на полу, раскрытая на середине, страницами вниз – Беллатрикс никогда не обращалась так с книгами, и это говорило о её состоянии больше, чем что-либо ещё. Камин горел ярко, но в комнате всё равно было прохладно: окно было приоткрыто, и сквозь щель врывался морозный воздух, смешиваясь с запахом дыма и виски. Снежинки, залетавшие в эту щель, таяли на подоконнике, оставляя мокрые следы. – Садись, – Беллатрикс небрежно указала на кресло у камина. Сама она опустилась на диван, вытянув босые ноги и откинувшись на подушки с той опасной грацией, которая была свойственна ей даже сейчас. Халат соскользнул с плеча, обнажая бретельку рубашки, но она, казалось, этого не заметила. – Хотя... нет. Давай лучше выпьем. Ты же ради этого пришла, да? Составить компанию одинокой пьяной женщине? Очень благородно с твоей стороны, Грейнджер, – она потянулась за бутылкой, и её рука слегка дрогнула. – Я пришла поговорить, – сказала Гермиона, не двигаясь с места. – Поговорить? – Беллатрикс изогнула бровь и налила себе ещё на два пальца. – О чём же? О погоде? О Турнире? О том, что Макгонагалл опять взвалила на тебя всю работу, а ты, как примерная девочка, не можешь отказать? – Она сделала глоток и поморщилась. У Гермионы пошли мурашки от слов «примерная девочка». – Или, может быть, о том, что ты делаешь в преподавательском крыле в час ночи в одном кардигане? Тебя ведь поселили в другом, не так ли? Это очень... безрассудно с твоей стороны. Кто-то может подумать, что ты ищешь приключений. А я, знаешь ли, не самый безопасный человек для приключений, Грейнджер. – Ты избегаешь меня, – сказала Гермиона прямо. Она не села в кресло. Она осталась стоять у камина, скрестив руки на груди, и смотрела на Беллатрикс сверху вниз. – С той ночи в Хогсмиде. Нет, с того вечера на гадании. Ты ушла, даже не попрощавшись, и с тех пор не сказала мне ни слова. Что случилось? Что я сделала не так? Профессор Блэк медленно подняла глаза. В них плясали отблески пламени, и что-то ещё, тёмное, глубокое, чему она не давала названия. – Ты? – женщина коротко, невесело рассмеялась. – Ты, Грейнджер, не сделала ничего. В этом-то и проблема. Ты просто... существуешь. Ходишь по замку, улыбаешься студентам, носишь этот дурацкий кардиган в январе, как будто в Хогвартсе нет отопления. Смотришь на меня своими огромными щенячими глазами, в которых, – она сделала ещё глоток, – в которых помещается целый мир. И я... Женщина замолчала. Отвела взгляд в сторону, туда, где на стене висела мини версия гобелена Блэков с улицы Гримм. Гермиона проследила за её взглядом и заметила, что угол гобелена чуть завернулся. Она, должно быть, не раз его поправляла. – И ты?.. – тихо подтолкнула Гермиона. – И я не знаю, что с этим делать! – резко выдохнула Беллатрикс, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучало что-то настоящее. Она поставила бокал на стол, с таким стуком, что жидкость едва не выплеснулась, и поднялась. Босая, в сползающем халате, с пылающими глазами. – Понимаешь, Грейнджер? Я не знаю! Я, Беллатрикс Друэлла Блэк, которая всегда знает, что делать, которая всегда на шаг впереди, которая просчитывает каждый ход на десять лет вперёд, я не знаю, что делать... с тобой. – А что ты хочешь со мной сделать? – спросила гриффиндорка. Её сердце колотилось где-то в горле, но голос был спокойным. Блэк посмотрела на неё долгим взглядом. А потом вдруг шагнула ближе, так близко, что Гермиона снова почувствовала запах виски, смешанный с шалфеем и чем-то ещё, терпким и сладким. Рука Беллатрикс поднялась, медленно, неуверенно, совсем не так, как двигалась бы трезвая Беллатрикс, и коснулась щеки Гермионы. Кончики пальцев были прохладными, но прикосновение обожгло. – Я хочу... – начала она, и её голос дрогнул. – Я хочу, чтобы ты перестала на меня так смотреть. И одновременно – чтобы никогда не переставала. Я хочу, чтобы ты ушла, потому что с тобой я теряю контроль и могу выпить, Мерлин знает, сколько огневиски. И я хочу, чтобы ты осталась, потому что без тебя я... – старшая ведьма запнулась. Её пальцы скользнули ниже, к подбородку, и замерли там. – Ты же понимаешь, что ты со мной делаешь? – прошептала она. – Ты же не глупая, Гермиона. Ты всё понимаешь. – Я понимаю, что ты пьяна, – тихо ответила Гермиона, не отстраняясь. – И что утром ты, возможно, не вспомнишь и половины того, что сейчас мне сказала. Или сделаешь вид, что не вспомнила. Блэк моргнула. Что-то промелькнуло в её глазах, тень, отблеск, и она вдруг отстранилась, резко, как от удара. – А ты предусмотрительна, – произнесла она уже другим тоном – холоднее, с привычной насмешкой, но насмешка эта была натянутой, как струна, готовая лопнуть. – Может быть, именно поэтому ты мне и... – Беллатрикс махнула на себя рукой, не закончив. – Впрочем, неважно. Ты хотела поговорить, мы поговорили. Я избегала тебя. Теперь ты знаешь почему. Что-нибудь ещё? – Ты не сказала почему, – возразила Гермиона. – Ты сказала, что не знаешь, что со мной делать. Это не причина. Это следствие. – Мерлин, Грейнджер, ты и в час ночи остаёшься ходячей энциклопедией, – Белла покачала головой, но в её голосе не было злости. Скорее странная, горькая нежность. Она снова опустилась на диван и запрокинула голову, глядя в потолок. – Ладно. Ты хочешь знать причину? Пожалуйста. Я испугалась. На гадании. Этот дурацкий камень показал мне... – она замолчала, подбирая слово, – ...тебя. Не твоё лицо, не твой образ, а ...ощущение. Как будто я стою на краю чего-то огромного и не могу сделать шаг назад. Как будто я уже шагнула, и теперь лечу в бездну. А я не люблю летать, Грейнджер. Я люблю, когда земля под ногами. Я люблю контроль. А ты... – она повернула голову и встретилась с ней взглядом, – ты лишаешь меня контроля. И это пугает меня до чёртиков. В комнате повисла тишина. Гермиона смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то разжимается, тугой узел, который она носила в груди последние два дня. Она не знала, что сказать. Поэтому она просто подошла и села рядом, не на диван, а на ковёр у ног Беллатрикс, скрестив свои ноги и глядя снизу вверх. – Ты не обязана знать, что делать, – сказала девушка тихо. – Ты не обязана всё контролировать. Ты можешь просто... быть рядом со мной. Без плана или стратегии. Я не прошу тебя ни о чём, Беллатрикс. Я просто хочу быть рядом и... Черт. Блэк долго молчала. А потом её рука – та самая, с серебряным кольцом на указательном пальце – опустилась на плечо Гермионы и замерла там, тёплая и тяжёлая. – Ты невозможна, Грейнджер, – прошептала она в темноту. – Знаю, – улыбнулась девушка. – Ты уже говорила. ** Утро разбилось о виски тысячей осколков – именно так, как Беллатрикс и ожидала, когда накануне вечером тянулась за четвёртым бокалом. Пятым? Шестым? Она не считала. Считать – это для людей, которые планируют на следующее утро встать с ясной головой, а она не планировала. Она вообще ничего не планировала после того, как за Грейнджер закрылась дверь. Грейнджер. Чёртова Грейнджер с её огромными глазами, в которых помещается целый мир, и с её дурацким кардиганом, который совсем не грел, и с её тихим «я просто хочу быть рядом», от которого у Блэк внутри что-то треснуло – не сломалось, нет, но треснуло, и теперь сквозь эту трещину сочилось что-то тёплое и совершенно неуместное для женщины, которая привыкла держать всё под контролем. Блэк застонала, не открывая глаз. Голова гудела, как котёл с перебродившим зельем. Во рту был вкус пепла и сожаления. Где-то далеко или, может быть, прямо над ухом? – потрескивал камин, и звук этот отдавался в висках тупой пульсирующей болью. Она попыталась вспомнить, чем закончился вчерашний вечер. Грейнджер сидела на ковре у её ног. Грейнджер сказала: «Я просто хочу быть рядом». А потом... провал. Кажется, она уснула на диване. Кажется, Гермиона накрыла её пледом, прежде чем уйти?... Кажется – и от этой мысли Беллатрикс поморщилась сильнее, чем от головной боли, она сказала слишком много. «Ты лишаешь меня контроля. И это пугает меня до чёртиков». Мерлин. Она действительно это произнесла. Вслух. При свидетелях. При Грейнджер! Беллатрикс медленно, очень медленно села. Плед соскользнул с плеча, и она тут же пожалела о резком движении: комната на мгновение поплыла, а огневиски сжало так, будто на голову надели обруч на размер меньше. Ведьма зажмурилась, досчитала до пяти – старая слизеринская техника, которой её научил Снейп ещё в студенческие годы, и только потом открыла глаза. Утро было серым и тусклым. За окном тем же самым, на которое она смотрела ночью, падал редкий, ленивый снег, небо было затянуто облаками, и свет, проникавший в комнату, был плоским, без теней, как на старом дагерротипе. Камин почти догорел. Бутылка на столике была пуста, и это было к лучшему –потому что, если бы в ней что-то осталось, Блэк, возможно, не удержалась бы от искушения опохмелиться, а это был бы уже совсем дурной тон даже по её меркам. Она встала, осторожно, как учат ходить после тяжёлой болезни, и первым делом направилась к шкафу, где хранила зелья. Флакон с Антипохмельным зельем стоял на самой верхней полке, задвинутый за старые учебники, и Беллатрикс пришлось подняться на цыпочки, чтобы достать его. Зелье имело вкус лакрицы и горечи, оно всегда казалось ей отвратительным, но уже через минуту боль начала отступать, а мысли собираться из разрозненных осколков во что-то связное. Она подошла к зеркалу. Зрелище было... ожидаемым. Бледная кожа, тёмные круги под глазами, волосы, спутанные в узел, который она не помнила, как завязывала. На плече – след от пуговицы диванной подушки. На запястье – серебряное кольцо, которое она забыла снять. Она была похожа на женщину, которая проиграла битву с бутылкой и не вполне уверена, выиграла ли битву с собой. – Великолепно, Блэк, – пробормотала она своему отражению. – Просто великолепно. Ещё пара таких вечеров, и ты сможешь смело позировать для портрета «Упадок аристократии». Отражение не ответило, но, кажется, осуждающе прищурилось. Профессор плеснула в лицо холодной водой – заклинание нагрева она так и не удосужилась наложить, и это помогло. Затем, всё ещё двигаясь медленнее обычного, она подошла к гардеробу. Сегодня ей предстояло появиться на людях, а это требовало доспехов, даже если единственными «людьми» были несколько десятков оставшихся на каникулы студентов и пара преподавателей. Она выбрала чёрную мантию строгого кроя, без украшений, с высоким воротником-стойкой, который придавал ей вид судьи, а не подсудимой. Волосы собрала в низкий узел, закрепив серебряной шпилькой, просто, быстро, без обычного тщания. Она уже собиралась выйти, когда заметила на столе у двери конверт. Он лежал на небольшом серебряном подносе, который обычно использовался для корреспонденции, и был надписан знакомым убористым почерком – Минерва Макгонагалл даже в письмах умудрялась выглядеть так, будто ставит подпись под приговором. Беллатрикс вскрыла конверт, пробежала глазами по строчкам, и её брови поползли вверх. «Профессор Блэк, прошу Вас зайти в мой кабинет сегодня в одиннадцать часов. Разговор касается Вашего положения в школе и требований Министерства, которые были ужесточены в связи с последними... событиями. Это не срочно, но важно. Я ожидаю Вас. С уважением, М. Макгонагалл» «Не срочно, но важно». Это было в стиле Минервы – сказать «прыгай», не повышая голоса, но так, что ты уже в воздухе, прежде чем успеваешь подумать. Беллатрикс смяла пергамент и бросила его в камин. Он вспыхнул и исчез. – Чудесно, – произнесла женщина в пустоту. – Именно то, что мне нужно после бессонной ночи и литра огневиски. Разговор о моём незавидном «положении».

***

Большой зал был почти пуст. Длинные факультетские столы, обычно ломившиеся от блюд и шума, теперь сияли пустотой и отполированным деревом. Только один стол для преподавателей и оставшихся учеников, был накрыт у восточной стены, поближе к камину, который сейчас пылал особенно ярко, пытаясь согреть огромное помещение. За ним сидело человек пятнадцать студентов, в основном старшекурсники, которые лениво ковырялись в овсянке и перебрасывались сонными фразами. Когда профессор ЗОТИ вошла, несколько голов поднялись. Кто-то из младших тут же уткнулся в тарелку, делая вид, что очень занят тостом. Беллатрикс усмехнулась про себя: её репутация, кажется, не пострадала даже после трёх дней добровольного затворничества. Она прошла к преподавательскому концу стола, где уже сидела профессор Синистра с чашкой кофе и утренним выпуском «Ежедневного пророка», и опустилась на свободный стул. – Доброе утро, Беллатрикс, – поздоровалась Синистра, не отрываясь от газеты. – Выглядишь так, будто провела ночь в обществе призраков. – Доброе, Аврора, – сухо отозвалась женщина, наливая себе кофе. – В обществе призраков было бы веселее. Они, по крайней мере, не оставляют пустых бутылок. Синистра хмыкнула и перевернула страницу. Белла сделала глоток, кофе был горячим и крепким, именно таким, какой ей требовался, и позволила себе оглядеть зал. Студенты тихо переговаривались. Один из них, кажется, тот самый когтевранец, который помогал проводить гадание, махнул ей рукой, но тут же осёкся под её взглядом. Снег за окнами падал гуще, застилая свет. В зале было почти уютно, и если бы не предстоящий разговор, Беллатрикс, возможно, даже позволила бы себе расслабиться. Она съела половину тоста без особого аппетита – просто потому, что знала: организму нужно топливо, даже если душа протестует. Запила ещё одной чашкой кофе. И поднялась со стула. – Передай Минерве, что я иду, – бросила Блэк Синистре. – Она не просила передавать, – заметила та. – Но я передам. Кабинет директора встретил её запахом старого пергамента, лимонных леденцов (Макгонагалл питала к ним тайную слабость) и едва уловимым ароматом лаванды, кажется, домовики недавно мыли здесь полы. В камине горел огонь, и пламя отражалось в стёклах книжных шкафов, в серебряных приборах на столе, в стёклах очков самой Минервы, которая сидела за своим огромным дубовым столом, заваленным бумагами, и что-то писала. – Профессор Блэк, – произнесла она, не поднимая головы, но делая жест рукой в сторону кресла. – Прошу, садитесь. Я закончу через минуту. Беллатрикс села. Кресло было неудобным, Минерва никогда не держала в кабинете удобных кресел, считая, что комфорт располагает к праздности, а праздность – к ошибкам. Женщина выпрямила спину, положила руки на подлокотники и приготовилась ждать. Она умела ждать, её отец научил её этому, когда ей было семь, заставляя стоять в углу гостиной часами, пока он читал газету. «Терпение – это оружие, Беллатрикс. Тот, кто не умеет ждать, не умеет побеждать». Макгонагалл дописала строчку, промокнула чернила специальным заклинанием и наконец подняла глаза. Она выглядела уставшей – Беллатрикс заметила это сразу. Под глазами у директора залегли тени, а морщины вокруг рта обозначились резче, чем обычно. Каникулы, вопреки ожиданиям, не были для неё отдыхом. – Благодарю, что пришли, – начала она без предисловий, снимая очки и потирая переносицу. – Я получила письмо из Министерства сегодня ночью. Боюсь, новости не из приятных. – От кого именно? – спросила Белла, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё напряглось. – Из Отдела магического образования. Подписано лично старшим инспектором Тикнессом, –Минерва взяла со стола лист пергамента, пробежала глазами по строчкам. – Они... как бы это сформулировать... ужесточают требования. – В каком смысле? – В самом прямом, – Макгонагалл отложила письмо и посмотрела на Блэк в упор. – После возвращения студентов с каникул, то есть через несколько дней, в Хогвартс прибудет официальная комиссия. Они намерены провести полную инспекцию твоей преподавательской деятельности: посетить не менее трёх уроков, опросить студентов, изучить твои учебные планы и отчёты. И, – она сделала паузу, которая Беллатрикс совсем не понравилась, – провести повторное собеседование с тобой, Белла. На этот раз – с участием трёх членов комиссии и, вероятно, с применением Веритасерума. В кабинете повисла тишина – такая глубокая, что Беллатрикс слышала, как потрескивают дрова в камине. – Веритасерум, – повторила женщина медленно. – Сыворотка правды. Они хотят допросить меня под Веритасерумом? – Они называют это «стандартной процедурой углублённой проверки», –сухо процитировала Минерва. – Я пыталась это оспорить. Сослалась на твой стаж, на отсутствие реальных оснований, на то, что проверка, проведённая мисс Грейнджер, не выявила никаких нарушений. Но... –она покачала головой, и в этом жесте было больше усталости, чем поражения, – у них есть формальный повод. Та история с мальчиком на уроке, которую ты взяла на себя. – Я взяла на себя, – отрезала Беллатрикс, – потому что это был мой ученик на моём предмете. И потому что Грейнджер не должна была отвечать за то, что случилось, когда она заменяла Биннса. – Я знаю, – кивнула Минерва. – И я уважаю твоё решение. Но Министерство использует этот инцидент как рычаг. Они утверждают, что ты покрываешь чужую халатность, и это якобы свидетельствует о «неспособности объективно оценивать ситуацию в стрессовых условиях». Цитата из письма. Блэк сжала подлокотники кресла с такой силой, что костяшки побелели. Она чувствовала, как внутри закипает гнев, холодный, чистый, тот самый, который она научилась контролировать годами практики. Не время. Не здесь. Не при Минерве. – Это абсурд, – произнесла она. – Они прекрасно знают, что мальчик поправился через день. Помфри подтвердила это. Нет никаких оснований для «углублённой проверки», кроме желания кого-то в Министерстве убрать меня из школы. – Я знаю, – повторила Минерва, и в её голосе прозвучала сталь. – И я не позволю этому случиться. Но ты должна понимать: ситуация серьёзнее, чем мы думали. Тикнесс – не дурак. Он не стал бы подписывать такое письмо, если бы у него не было поддержки сверху. Кто-то очень хочет, чтобы ты покинула Хогвартс, Беллатрикс. Кто-то слишком влиятельный. – Я знаю кто, – ответила Беллатрикс. – Ариф Сикандер. Макгонагалл не удивилась. – У тебя есть доказательства, милая? – У меня есть черновик доноса, который мисс Грейнджер нашла в его кабинете. Но Вы сказали, что этого недостаточно. И Вы были правы. Он может утверждать, что черновик подбросили. Или что он писал его, но не отправлял. Или что его ассистент... – она осеклась. Ассистент. Теодор Бёрк. – Кстати, где сейчас Бёрк? – В замке, – ответила Минерва. – Он вернулся после бала и, насколько я знаю, всё ещё здесь. Формально он числится ассистентом профессора Сикандера и находится в Хогвартсе для «завершения инвентаризации учебных материалов». Я не могу выдворить его без веской причины. Беллатрикс медленно кивнула. Её мысли уже неслись вперёд, просчитывая варианты, оценивая риски, выстраивая возможные линии защиты. Головная боль отступила, уступив место холодной, почти спортивной злости. Ей бросили вызов, что ж. Она принимает. – Что от меня требуется? – спросила она. – Во-первых, подготовьте все учебные планы, отчёты и журналы за последние три года. Они должны быть безупречны. Во-вторых, продумайте свои уроки на первую неделю после каникул – комиссия будет присутствовать как минимум на трёх из них. В-третьих... – Минерва сняла очки и посмотрела на Беллатрикс долгим взглядом, – будь осторожна. С Веритасерумом шутки плохи. Я постараюсь оспорить его применение, но если не смогу, ты должна быть готова. Они будут спрашивать не только о твоей преподавательской деятельности. Они могут задать вопросы личного характера. Например, о твоём прошлом, о семье или о твоих... – директор запнулась, – ...отношениях с коллегами. Беллатрикс усмехнулась, криво, невесело. – Вы имеете в виду Грейнджер. – Я ничего не имею в виду, – отрезала Минерва. – Я просто предупреждаю. Они помолчали. Профессор Блэк смотрела на языки пламени, пляшущие за решёткой камина, и думала о том, что Веритасерум – это не просто неприятно. Это опасно. Она слишком многое скрывала. Слишком многое держала под замком. И если они спросят не о том, если они доберутся до того, что она прячет даже от самой себя, последствия могут быть катастрофическими. Не для неё. Для Грейнджер также. – Я справлюсь, – сказала женщина наконец. Минерва кивнула – сухо, по-деловому, но в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на гордость. – Не сомневаюсь. И, Беллатрикс... – она сделала паузу, и её голос смягчился на какой-то полутон, – если тебе понадобится помощь, с отчётами, с уроками, с чем угодно, ты знаешь, к кому обратиться. Мисс Грейнджер, насколько я понимаю, сейчас относительно свободна. Её работа с библиотекой почти завершена. Белла поднялась. На её губах играла та самая острая усмешка. – Вы пытаетесь сосватать мне ассистентку, Минерва? – Я пытаюсь сохранить лучшего преподавателя ЗОТИ, который у нас был за последние пятнадцать лет, –ответила Макгонагалл, и уголки её губ едва заметно дрогнули. – И если для этого нужно, чтобы ты перестала избегать мисс Грейнджер и позволила ей помочь тебе с бумагами, что ж. Я директор. Я имею право на маленькие хитрости, – директор подмигнула. Беллатрикс покачала головой, но в её глазах, на этот раз точно, промелькнуло что-то похожее на благодарность. – Прису к сведению, Минерва. – Я знаю, – отозвалась та, уже возвращаясь к своим бумагам. –Идите. У вас много работы. Блэк вышла из кабинета и остановилась на площадке лестницы, переводя дыхание. Снег за окнами всё падал, густой, белый, безмолвный, укутывая замок в зимнее безмолвие. На душе у неё было странно: смесь злости, тревоги и какого-то непонятного, почти забытого чувства. Азарта? Пожалуй, да. Она не любила, когда её загоняли в угол, но часть её – та самая, которую она унаследовала от своего отца-дуэлянта, наслаждалась хорошей битвой. «Комиссия. Веритасерум. Сикандер». Что ж. Пусть приходят. Она выпрямила спину и двинулась по коридору третьего этажа. Ей нужно было найти Гермиону. Не для помощи с бумагами, хотя это тоже, а потому что после вчерашнего разговора и сегодняшних новостей она вдруг поняла: если кто-то и сможет помочь ей удержать эту треклятую броню от того, чтобы рассыпаться окончательно, так это одна-единственная гриффиндорка с дурацким кардиганом и упрямством, достойным самой Беллатрикс.

***

Коридор четвёртого этажа был пуст, тих и по-своему прекрасен в этот предновогодний час. Снег за высокими стрельчатыми окнами валил уже вторые сутки без перерыва, густой, щедрый, укутывающий мир в белое безмолвие, и его отблески падали на каменные плиты пола мягким серебристым свечением, которое делало древние стены почти невесомыми. Вдоль коридора, через равные промежутки, висели зачарованные гирлянды из еловых ветвей, перевитых золотыми лентами, они источали тонкий, едва уловимый аромат хвои и корицы, и каждая веточка была усыпана крошечными магическими огоньками, которые загорались и гасли в такт неслышной мелодии. Где-то далеко, в малой столовой, оставшиеся на каникулы студенты репетировали новогодний хор, их голоса доносились приглушённо, как сквозь толщу воды, и звучали трогательно и немного нестройно. Беллатрикс шла медленно. После разговора с Минервой она чувствовала себя странно: не то чтобы подавленной, но... собранной. Так бывает, когда знаешь, что бой неизбежен, и остаётся только ждать сигнала. Она не боялась комиссии – она боялась того, что эта комиссия может раскопать. Не её прошлое: с прошлым она давно разобралась. А её настоящее. Её... Грейнджер. Она заставила себя не думать об этом. Сейчас у неё была другая задача: найти Теодора Бёрка. Ассистент Сикандера, этот бледный рыжеватый юноша с вечно испуганными глазами, вернулся в Хогвартс сразу после бала и, по словам Минервы, всё ещё находился в замке. Формально – для инвентаризации. Неформально – Блэк не сомневалась – для слежки за ней. Ариф не был дураком: он понимал, что после найденного черновика его позиции пошатнулись, и теперь ему нужен был кто-то на месте. Кто-то незаметный. Кто-то, кто будет докладывать ему о каждом шаге Беллатрикс. «Бёрк, – думала она, сворачивая в боковую галерею, где обычно размещались временные кабинеты приглашённых преподавателей. – Идеальный выбор. Никто не заподозрит мышь». Она нашла его в одном из малых кабинетов на пятом этаже, том самом, который когда-то занимал профессор Квиррелл, а после него – целая череда ничем не примечательных временных преподавателей. Дверь была приоткрыта, и изнутри падал тусклый желтоватый свет: не магические свечи, а обычная масляная лампа, какие использовали маглы. Это было так характерно для Бёрка – тихого, не привлекающего внимания, старающегося быть как можно менее заметным, что Блэк едва не фыркнула. Она толкнула дверь, без стука, без предупреждения, и вошла. Кабинет был мал и аскетичен. Голые каменные стены, ничем не украшенные, если не считать старой карты магической Британии, приколотой криво и явно второпях. Узкое окно, за которым кружился снег. Письменный стол, заваленный пергаментами, судя по всему, инвентаризационными списками, и на столе та самая масляная лампа, чьё пламя дрогнуло от сквозняка, когда дверь открылась. Пахло здесь пылью, чернилами и чем-то ещё слабым, кисловатым, запахом страха. Теодор Бёрк сидел за столом, сгорбившись над каким-то свитком, и, когда Беллатрикс вошла, он подскочил так резко, что едва не опрокинул лампу. Его рука метнулась к палочке, но замерла на полпути, узнав вошедшую. Лицо его, и без того бледное, стало совсем белым, цвета свежевыпавшего снега за окном. – Профессор Блэк, – выдохнул он, и его голос сорвался на последнем слоге. – Я... я не ожидал... – Разумеется, не ожидали, – перебила его Беллатрикс, закрывая за собой дверь. Женщина сделала это медленно, почти лениво, и звук захлопнувшейся двери прозвучал в тишине кабинета как приговор. – Вы вообще многого не ожидаете, мистер Бёрк, не так ли? Например, того, что черновик доноса, который вы должны были уничтожить, окажется в руках мисс Грейнджер. Или того, что ваша миссия здесь станет известна мне. Бёрк открыл рот, закрыл и снова открыл. Он был похож на рыбу, выброшенную на берег: глаза выпучены, губы беззвучно шевелятся. – Я не... я не понимаю, о чём вы, – пробормотал мужчина наконец, но его голос дрожал так сильно, что слова почти не складывались в предложения. – Не понимаете? – профессор Блэк шагнула ближе. Она двигалась как кошка, плавно, бесшумно, с той особой грацией, которая заставляла людей инстинктивно отступать. Бёрк отступил. Вернее, попытался, но стул, на котором он сидел, упёрся спинкой в стену. – Позвольте мне объяснить вам, мистер Бёрк, предельно ясно. Вы – ассистент Арифа Сикандера. Профессора Сикандера, который написал донос на меня, обвинив в том, чего я не совершала. Который использовал вас как курьера, и, вероятно, как соавтора, чтобы доставить этот донос в Министерство. Который теперь, когда его план начал трещать по швам, отправил вас обратно в Хогвартс, шпионить. Следить. Докладывать. Она остановилась прямо перед его столом, так близко, что свет масляной лампы упал на её лицо снизу, выхватывая из темноты острые скулы, горящие глаза, тонкую усмешку, которая больше напоминала оскал. – Я ничего не упустила? Бёрк молчал. Его руки, лежавшие на столе, заметно дрожали. Одна из них всё ещё сжимала палочку, но было очевидно: он не посмеет её применить. Не против неё. – Я... я просто выполняю свою работу, – выдавил он. – Инвентаризация учебных материалов. У меня есть официальное разрешение от... – От Министерства, – закончила Беллатрикс. – Знаю. И это разрешение – единственная причина, по которой я ещё не вышвырнула вас из замка. Потому что, в отличие от вашего патрона, я уважаю формальности. Но, она оперлась руками о край стола и слегка наклонилась вперёд, так что её лицо оказалось на одном уровне с его, формальности не защитят вас, если я решу, что вы представляете угрозу для моих студентов. Или для моих коллег. Или для меня. Вы понимаете, о чём я? – Я... я никому не угрожаю, – пролепетал Бёрк. – Я просто... – Вы просто марионетка, – резко перебила его Беллатрикс. –Пешка. Маленькая, незначительная фигура в игре, которую затеял Сикандер. И когда игра закончится, а она закончится, мистер Бёрк, поверьте мне, – пешки обычно сбрасываются с доски первыми. Вы понимаете это? Понимаете, что он пожертвует вами, не задумываясь? В кабинете повисла тишина, такая глубокая, что было слышно, как снег шуршит о стекло. Где-то далеко, в малой столовой, хор допел свою песню, и теперь студенты смеялись чему-то, их смех долетал сюда, в этот пыльный кабинет, приглушённый и почти потусторонний. Отблески новогодних гирлянд, проникавшие сквозь щель под дверью, дрожали на каменном полу, как золотые лужицы. Бёрк смотрел на женщину расширенными глазами. В них читался страх, но не только. Что-то ещё. Сомнение? Надежда? – Что вы хотите? – спросил он наконец, и его голос прозвучал глухо, почти обречённо. Беллатрикс выпрямилась. Она посмотрела на него сверху вниз – на этого жалкого, перепуганного юношу, который имел несчастье оказаться между двух огней, и на мгновение почувствовала что-то похожее на жалость. Только на мгновение. – Я хочу, – произнесла она медленно, – чтобы вы подумали. Подумали о том, на чьей вы стороне. Не сейчас. Не здесь. Но в какой-то момент, возможно, очень скоро вам придётся выбирать. Либо вы продолжаете играть роль пешки и гибнете вместе с вашим патроном. Либо... Женщина сделала паузу. За окном ветер взметнул снежный вихрь, и на секунду весь кабинет наполнился белым сиянием. – Либо вы делаете правильный выбор. – Какой? – шёпотом спросил Бёрк. – Рассказываете мне всё, что знаете о планах Сикандера, – просто ответила Беллатрикс. – И тогда, возможно, когда всё закончится, я замолвлю за вас слово перед Макгонагалл. Она справедлива, в отличие от вашего патрона. И она умеет прощать тех, кто оступился, но вовремя одумался. Бёрк долго молчал. Его пальцы наконец разжались, и палочка с тихим стуком упала на стол. Он смотрел в окно, туда, где за снежной пеленой угадывались очертания башен, и лицо его, бледное и усталое, казалось в этот миг почти детским. – Я не могу, – прошептал он. – Не сейчас. Он... он знает, где моя семья. Моя мать... она больна. Он помог с лечением. Если я предам его... Ведьма слушала, не перебивая. Когда он закончил, она кивнула, коротко, сухо, и отступила к двери. – У каждого из нас есть кто-то, кого мы боимся потерять, – сказала она, и её голос прозвучал неожиданно мягко. – Это не слабость, Бёрк. Это то, что делает нас людьми. Но помните: шантаж – это цепь. И рано или поздно цепь ржавеет. Когда вы будете готовы разорвать её, вы знаете, где меня найти. Она взялась за ручку двери, но остановилась и добавила, не оборачиваясь: – И ещё. С наступающим Новым годом, мистер Бёрк. Надеюсь, он будет для вас... удачнее предыдущего. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив Теодора Бёрка одного в пыльном кабинете. Он ещё долго сидел неподвижно, глядя на падающий за окном снег, и масляная лампа отбрасывала на стену его дрожащую тень. А где-то далеко, в недрах замка, часы начали отбивать вечер, густым, протяжным звоном, который разносился по пустым коридорам и затихал где-то под сводами, как обещание нового начала.

***

День начался с того, что Гермиона пролила кофе на отчёт. Это было мелочью, сущей ерундой, она проливала кофе и раньше, особенно в те дни, когда работала допоздна и руки дрожали от усталости. Но сегодня, глядя на коричневое пятно, расползавшееся по пергаменту, на буквы, которые начали расплываться и терять очертания, она вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Не из-за кофе. Из-за всего остального. Последние дни были странными. После той ночи в покоях Беллатрикс, после её пьяных, полубезумных признаний, после того, как Гермиона сидела на ковре у её ног и говорила «я просто хочу быть рядом», они больше не разговаривали. Вернее, они обменялись несколькими фразами за завтраком на следующий день, и Белла даже буркнула что-то про «спасибо, что не бросила меня там умирать», но с тех пор между ними снова повисла тишина. На этот раз – другая. Не холодная, не отстранённая. Скорее... выжидательная. Как будто они обе знали, что что-то изменилось, но ни одна не решалась сделать следующий шаг. А потом пришло это письмо. Грейнджер нашла его не сразу. Она провела утро в библиотеке – заканчивала последние пункты инвентаризации для мадам Пинс, сверяла номера, вытирала пыль с корешков книг, которые не открывали десятилетиями. Работа была монотонной и успокаивающей, и Гермиона с головой ушла в неё, пытаясь не думать о Беллатрикс, о Министерстве, о грядущей комиссии, о том, что её временная должность в Хогвартсе скоро закончится – Турнир Торквилла не будет длиться вечно,% и что тогда? Возвращаться в Министерство? В отдел, где она была младшим следователем и где её, кажется, уже начали забывать? Она отогнала эти мысли. Не время. Сейчас есть дела поважнее. В начале первого девушка закончила с последним стеллажом, попрощалась с мадам Пинс (которая, кажется, была искренне благодарна, настолько, насколько вообще могла быть благодарна мадам Пинс) и направилась в Большой зал на обед. Обед проходил в малой столовой – традиция, установленная Макгонагалл на время каникул, чтобы оставшиеся студенты и преподаватели чувствовали себя более... по-семейному, что ли. Столовая была украшена к Новому году: с потолка свисали серебряные и золотые гирлянды, на окнах красовались зачарованные морозные узоры, которые меняли форму, если на них долго смотреть, а в углу стояла небольшая ёлка, увешанная миниатюрными колдографиями всех, кто остался в замке на праздники. Гермиона заметила на ней и свою колдографию – она была сделана, кажется, на Святочном балу, и на ней она смеялась чему-то, глядя в сторону. Беллатрикс на колдографиях не было – она, разумеется, отказалась позировать. Студентов было мало, человек двадцать, не больше, и они сидели за двумя составленными вместе столами, образуя одну большую компанию. Преподаватели – Синистра, Спраут, Граббли-Дёрг, Горски и вернувшийся из поездки профессор Флитвик – сидели чуть поодаль, за отдельным столом. Профессора Блэк не было. Гермиона взяла тарелку супа, кусок хлеба и села с краю, рядом с профессором Синистрой, которая обсуждала с Флитвиком какие-то астрономические расчёты для нового семестра. Она почти не слушала: её мысли были далеко. Она думала о том, что завтра – канун Нового года, и что она до сих пор не придумала, что подарить Беллатрикс. Не то чтобы они договаривались обмениваться подарками. Но ей хотелось. Ей всегда хотелось дарить Беллатрикс что-то – сладости, книги, гобелены, видеть, как на секунду, всего на долю секунды, её лицо теряет свою обычную надменность и становится... настоящим. – Мисс Грейнджер? – голос Флитвика вырвал её из задумчивости. – Вы сегодня рассеянны. С вами всё в порядке? – Да, профессор, – она заставила себя улыбнуться. – Просто задумалась о предстоящем семестре. – О, семестр! – Флитвик всплеснул руками, едва не задев ложкой Синистру. – Я как раз составляю расписание для факультативов. Вы, кажется, хотели вести дополнительные занятия по магловедению для старших курсов? – Да, – кивнула Гермиона. – Я подала заявку ещё в ноябре. Макгонагалл сказала, что рассмотрит её после каникул. – О, она рассмотрит! – заверил её Флитвик. – Уверен, она будет в восторге. Нам давно не хватало свежего взгляда на магловскую культуру. Профессор Сикандер, при всём уважении, несколько... устарел в своих методах. При упоминании Сикандера Гермиона напряглась. Флитвик, кажется, этого не заметил, он уже переключился на обсуждение с Синистрой какого-то сложного заклинания для факультатива по астрономии. Гермиона доела суп в молчании, попрощалась и вышла из столовой. Идти до её комнаты было недалеко. Она поднялась по лестнице, пересекла коридор, попутно отмечая, что снег за окнами начал идти сильнее. В замке было тепло, но от окон всё равно веяло холодом, и Грейнджер зябко повела плечами. Она думала о том, что неплохо было бы зайти к себе, взять книгу, которую она обещала вернуть в библиотеку, и... Она открыла дверь и замерла на пороге. На столе лежало письмо. Оно было не похоже на обычную корреспонденцию. Конверт из плотной, почти жёсткой бумаги, с гербом Министерства, оттиснутым золотом в левом верхнем углу. Ниже её имя, выведенное каллиграфическим почерком, без единой помарки. И печать – тёмно-бордовая, с вензелем Отдела магического образования. Гермиона медленно, очень медленно закрыла за собой дверь. Подошла к столу. Взяла письмо в руки. Сургуч треснул под её пальцами, и она развернула пергамент. Она читала, сначала быстро, не понимая, потом медленнее, перечитывая каждую строчку, и с каждой прочитанной фразой внутри неё что-то опускалось. Как ртутный столбик в термометре, который падает, падает, падает, пока не достигнет нуля. «Уважаемая мисс Грейнджер, В связи с результатами повторного рассмотрения Вашего отчёта о проверке профессиональной пригодности преподавателя Защиты от Тёмных Искусств Беллатрикс Друэллы Блэк, а также ввиду вновь открывшихся обстоятельств, касающихся Вашей роли в вышеупомянутой проверке, Министерство магии уведомляет Вас о нижеследующем...» Дальше шли официальные формулировки – сухие, безжалостные, как лезвие гильотины. Её отстраняли. Её отчёт был признан «необъективным» и «составленным с нарушениями установленной процедуры». Её полномочия как младшего следователя временно приостанавливались – «до завершения внутреннего расследования». Более того: её временная должность в Хогвартсе также аннулировалась, поскольку основанием для неё служило сотрудничество с Министерством, которое теперь ставилось под вопрос. «...Вам надлежит в течение десяти рабочих дней освободить занимаемое помещение и передать дела...» Гермиона дочитала до конца. Потом ещё раз. Потом ещё. Буквы расплывались перед глазами. Она стояла посреди своей комнаты – комнаты, которую она уже начала считать своей, со знакомыми книгами на полках, с засушенной веточкой белой фрезии на подоконнике, с уютным пледом, который она купила в Хогсмиде, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. Не в переносном смысле – в самом прямом. Ей пришлось опереться рукой о стол, чтобы не упасть. «Необъективным». «С нарушениями». «Аннулируется». Она – никто. У неё нет должности. Нет работы. Нет права оставаться в Хогвартсе. Всё, что она строила – её репутация, её карьера, её будущее, рассыпалось в одно мгновение, потому что кто-то в Министерстве решил, что она недостаточно хороша. Или потому что кто-то – Ариф Сикандер, это наверняка он, подсуетился, надавил, подписал нужные бумаги в нужных кабинетах. Гриффиндорка опустилась на край кровати. Письмо выпало из её пальцев и спланировало на пол, приземлившись у ножки стула. За окном падал снег – густой, декабрьский, равнодушный к её горю. В камине потрескивали дрова. На стене тикали часы, старые, зачарованные, подарок от родителей на совершеннолетие. Всё было как обычно. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё. Первая слеза скатилась по щеке неожиданно – она даже не заметила, когда начала плакать. Просто в какой-то момент почувствовала влагу на подбородке и машинально вытерла её рукой. Но слёзы уже текли – одна за другой, быстрее, чем она успевала их убирать, и через минуту она уже не пыталась сдерживаться. Она сидела на кровати, обхватив себя руками за плечи, и плакала – беззвучно, отчаянно, как не плакала уже много лет. Не из-за работы. Не из-за Министерства. А из-за того, что она была нужна здесь. Она была полезна. Она вела уроки, помогала студентам, разбирала библиотечные фонды, составляла меню с домовиками, проверяла списки для Святочного бала. Она была частью этого замка, этой школы, этого мира – и теперь её просто... вычёркивали. И – Беллатрикс. Что будет с Блэк? Если её отчёт признан необъективным, значит, и результаты проверки теперь под вопросом. Комиссия, которая прибудет после каникул, будет иметь ещё больше оснований для отстранения Блэк. И виновата в этом будет она, Гермиона, потому что не смогла составить отчёт правильно. Потому что была недостаточно внимательна. Потому что... Она уткнулась лицом в подушку и зажмурилась. Ей не хватало воздуха. Ей не хватало сил. Ей не хватало... просто хоть кого-нибудь. Хоть кого-то, кто скажет: «Ты справишься, Грейнджер». Хоть кого-то, кто посмотрит на неё не как на «мисс Грейнджер, подающую надежды сотрудницу», а как на Гермиону – просто Гермиону, которой больно, страшно и одиноко. За окном шёл снег. Часы на стене тикали. А она плакала, и не было в мире силы, которая могла бы её остановить.