Madness Shared

Вековой покой Вольтерры раскололся с оглушительным, яростным грохотом. Древний замок, привыкший к леденящей тишине и благоговейному шепоту, содрогнулся под напором чужого, дикого хаоса. В цитадель хлынула волна кочевников — порочных, одичавших вампиров, отринувших священный закон Вольтури. Массивные дубовые двери тронного зала разлетелись в щепки под ударами их неестественной, сокрушительной силы. Мириады острых осколков с сухим рикошетом засыпали безупречно полированный мрамор пола. Аро восседал на своем возвышении, монументальный и неподвижный, словно изваяние из белого камня. А у его ног, на холодных ступенях, привычно расположился Барти, ловящий каждое движение своего господина. Нападавшие двигались со звериной, пугающей скоростью, размываясь в глазах и полностью превосходя в своей первобытной ярости даже утонченную элитную гвардию замка. Воздух мгновенно пропитался приторным, животным запахом чужаков. Стая вела охоту, и их хищные взгляды были намертво прикованы к одной-единственной цели в лице главы клана. — Ты думал, мы смиримся с твоим правлением, король? — Утробный, похожий на скрежет металла рык предводителя заставил завибрировать хрустальные подвески на люстрах. Вожак бунтовщиков возвышался над своей стаей: огромный, лысый, с неестественно серой кожей и багровыми глазами, налитыми дурной, давно не очищенной человеческой кровью. Он оскалился, обнажая полупрозрачные клыки, с которых на мрамор капала вязкая слюна. — Думал, мы позволим тебе веками восседать на этом проклятом троне и диктовать нам, как жить? Аро даже не шелохнулся. Черные одежды плавно очерчивали его фигуру, а фарфоровое лицо оставалось пугающе идеальным. Глава клана разглядывал ворвавшихся хищников с легкой, почти сонной скукой. Так смотрят на назойливых мух, осмелившихся нарушить покой монарха и заслуживающих лишь мимолетного, брезгливого щелчка пальцев. Но Барти его царственного хладнокровия не разделял. Внутри мага все мгновенно взвилось яростным, неуправляемым вихрем. Он вскинулся единым, ломаным движением, перекрывая собственным телом доступ к возвышению. Пальцы привычно дернулись, и из широкого рукава мантии в ладонь с сухим, хищным щелчком скользнуло темное дерево волшебной палочки. Барти умел прятать это оружие так, словно оно было частью его самого, — умудряясь удерживать при себе в любой ситуации, даже оставаясь полностью обнаженным под тяжелым взглядом вампира. — Отойди, мальчишка, — презрительно фыркнул предводитель охотников. Он сделал стремительный, смазанный шаг по старинному мрамору. издав звонкий стук. От чужака пахло сырой землей и бойней. — Ты лишь хрупкий колдунчик. Твои кости рассыплются в прах от одного моего прикосновения. — Ты к нему не прикоснешься, — процедил Барти. Его голос прозвучал тише вздоха, но этот шепот оказался тверже гоблинской стали. В лихорадочно расширенных зрачках мага, затапливая радужку, вспыхнуло то самое темное, надломленное безумие, которое когда-то сделало его любимцем Темного Лорда. Это была первобытная, слепая одержимость. Она заставила инстинктивно отпрянуть даже бессмертных хищников, привыкших считать себя вершиной пищевой цепочки. — Тебе придется перешагнуть через мой труп, если хочешь добраться до него. За спиной Барти раздался шорох ткани. Аро едва заметно нахмурился, и в его безупречном, обычно мягком голосе проскользнули властные, смертоносные ноты древнего правителя: — Барти, отступи. Я сам с ними расправлюсь. — Нет, — выдохнул маг. Он даже не обернулся, боясь на секунду потерять врагов из виду. Пальцы до судороги, до белизны в суставах сжали теплое дерево палочки. — Я не позволю этой грязи даже дышать в вашу сторону. Я слишком долго гнил в безвестности, слишком долго искал того, кто разглядит мою истинную ценность. Я не отдам им вас. И я никому не отдам свое право защищать вас. Короткий, резкий, похожий на удар бича росчерк в воздухе — и тронный зал захлестнуло Адское пламя. Живой, мыслящий кошмар вырвался на волю с оглушительным ревом голодного зверя. Черно-красные, маслянистые языки магического огня взвились до самого расписного потолка, мгновенно слизывая столетнюю позолоту и заставляя вековой камень стен трескаться с пушечным звуком. Фьендфайр не просто горел — он дышал чистой, концентрированной злобой. Из бушующего пекла скрежещущим вихрем формировались жуткие, меняющие форму химеры, многоголовые змеи и рогатые монстры с пылающими пастями, жаждущие пожирать бессмертную плоть. От ревущего пекла валил плотный, маслянистый дым, пропитанный могильной серой, гарью выжженной земли и тошнотворно-сладковатым запахом закипающей от ярости крови. Огонь двигался по воле Барти, словно разумный цепной пес, послушный лишь безумному блеску в глазах своего создателя. Охотники в ужасе отпрянули от неестественного, удушливого жара. Их каменная кожа, не боявшаяся обычного костра, под воздействием этого дьявольского варева начала покрываться сетью мелких трещин. Но Крауча было уже не остановить. Он сорвался с места, бросаясь наперерез пятерым бессмертным тварям. Зал заполнился хриплыми, гортанными выкриками темных проклятий, которые Барти извергал словно безумный, упивающийся кровью пророк. Смертный, пугающе хрупкий, состоящий лишь из легко рвущейся плоти и уязвимых костей, он двигался в каком-то диком, смертоносном танце и компенсировал недостаток вампирской скорости безжалостной траекторией заклинаний и абсолютной беспощадностью. Один из нападавших рванулся к магу, смазавшись в воздухе от скорости, но Барти среагировал на инстинктах, выработанных в Первой магической войне. Короткий взмах — и ревущий огненный лев, сотканный из черно-красного пламени, сожрал вампира прямо в прыжке. По залу разнесся жуткий, пронзительный визг горящего бессмертного, чье каменное тело плавилось, превращаясь в жидкое стекло. Палочка Барти мелькала в воздухе с неуловимой быстротой. Из ее конца срывались изумрудные лучи Убивающего проклятия — они не могли забрать жизнь у тех, кто уже мертв, но колоссальная кинетическая мощь Авады сбивала вампиров с ног, с глухим грохотом впечатывая их в стены и ломая гранитные хребты. В следующую секунду огненные змеи Фьендфайра обвивали поверженных врагов, заживо сдирая с них каменную кожу. Невидимые лезвия Темной магии с визгом рассекли воздух, безжалостно отсекая гранитной твари руки и голову. Обрубки вампирского тела с тяжелым стуком посыпались на мрамор, где их мгновенно поглотило и обратило в прах подползающее пламя. Барти кромсал, взрывал и заживо плавил врагов с такой изощренной, ледяной жестокостью, которая заставила бы самого Волдеморта удовлетворенно и гордо усмехнуться. Скрежет ломающегося камня смешался со взрывами проклятий и тяжелыми ударами тел, отсеченные вспышками гранитные конечности вампиров с глухим стуком разлетались по углам. Именно в этот момент когти одного из уцелевших врагов успели легко разорвать широкий рукав мантии. Плотная ткань с хрустом разошлась по шву. В ответ Барти лишь безумно оскалился, не отступая ни на шаг, и в упор выжег противнику глаза концентрированной струей Адского пламени. Еще один охотник зашел со спины, его ледяные когти с влажным хрустом распороли Барти бок. Маг покачнулся, но вместо крика боли из его горла вырвался безумный, хриплый хохот. Развернувшись, он в упор направил на врага палочку: — Сектумсемпра! Пространство разрывал оглушительный, свистящий гул. Направленный поток невербальной Темной магии — страшный, концентрированный импульс чистой кинетической ярости — врезался в грудную клетку одного из нападавших, с жутким хрустом разнеся вампирский гранит в мелкую крошку. Палочка Барти мелькала в воздухе с неуловимой быстротой, направляя и подчиняя себе выпущенный кошмар. Из ее конца срывались изумрудные лучи Убивающего проклятия, которые хоть и не могли убить уже мертвых существ, но их сокрушительная мощь сбивала вампиров с ног, швыряя прямо в пасти огненных химер. Последним резким пассом Крауч оборвал подпитку заклинания, заставляя голодных огненных монстров с неохотным шипением втянуться обратно в кончик палочки, оставив после себя лишь выжженную пустыню в центре тронного зала. Когда последний из охотников с глухим, протяжным шипением осыпался на пол кучей серого, безжизненного пепла, в зале воцарилась звенящая, давящая тишина. Барти стоял в самом центре разгромленного, пахнущего раскаленным свинцом и едким чадом обугленной плоти помещения. Его грудь ходила ходуном от рваного, свистящего дыхания. Плотная мантия превратилась в изрезанные, пропитанные грязью лоскуты. Из глубокой, рваной раны на боку прямо на бледный мрамор пола густо, мерными толчками капала алая, слишком горячая и пахучая для этого ледяного замка кровь. Он покачнулся, теряя опору под ногами. Аро в смазанном, абсолютно неразличимом для человеческого глаза движении оказался рядом. Ледяные руки подхватили мага у самого пола, не позволяя его израненному телу рухнуть на острые осколки. — Глупый, глупый Барти, — едва слышно прошептал глава Вольтури. В его безупречном, обычно театральном голосе не осталось ни капли фальши. В нем сквозило пугающее его самого, болезненное восхищение. — Ты же мог погибнуть здесь, на моих глазах. — Я бы умер за вас, — хрипло, со свистом выдохнул Барти. Превозмогая подступающую темноту и жгучую боль, он впился лихорадочным взглядом в рубиновые глаза вампира. На его губах запузырилась кровь, но он упрямо закончил мысль: — Я буду умирать за вас каждый божий день, потому что вы стали моим всем. Моим богом. И я никому не позволю вас отнять. Аро с глухим рычанием крепче прижал мага к своей твердой, ледяной груди, пачкая идеальные одежды чужой теплой кровью. Впервые за тысячу лет его застывшее, мертвое сердце болезненно и сладко сжалось от незнакомого, пугающего чувства, имя которому было любовь. Он ощутил, как сильно эта хрупкая человеческая жизнь привязала его к себе. — Ты не умрешь, — отрезал Аро. Его голос зазвучал подобно удару колокола. Он легко, словно пушинку, поднял израненного колдуна на руки и стремительно направился к выходу из разрушенного зала. — Я не позволю тебе уйти. Ты мой, а все мое живет вечно.