Потерянные наследники

Август 1998 года.       Виктория Соллар ненавидела жару. Ирония заключалась в том, что она родилась в середине июля, в самый разгар одного из самых жарких летних сезонов за последние пятьдесят лет, и мать любила рассказывать эту историю всем, кто готов был слушать.       «Она появилась на свет в три часа дня, и в тот момент, когда акушерка передала ее мне, за окном началась гроза. Самая сильная за год. Будто сама природа приветствовала нашу девочку».       Виктория не помнила ни грозы, ни жары. Но сейчас, сидя на широком подоконнике своей спальни в поместье Арден и наблюдая за тем, как солнце нещадно палит лужайки перед домом, она подозревала,что та гроза была не приветствием, а предупреждением. — Ты снова не спишь.       Она не обернулась на голос. Только улыбнулась краешком губ. — А ты врываешься без стука, Лин.       Лириэтта Соллар —тринадцатилетняя копия отца, с такими же золотистыми волосами и бесконечными веснушками, рассыпанными по переносице — плюхнулась на кровать сестры с такой грацией, на которую способны только младшие сестры, которым плевать на последствия. — Твоя дверь была приоткрыта, — беззаботно сообщила она, раскидываясь на темно-зеленом покрывале. — И потом, мама сказала, что завтрак через полчаса, и если ты не спустишься, она пришлет папу.       Виктория наконец повернулась .Ее светло-зеленые глаза — цвет молодой весенней листвы, как любила говорить бабушка — скользнули по сестре с привычной теплотой. Вьющиеся золотистые волосы Лиры были растрепаны, на щеке красовалась полоса от подушки, а сама она выглядела так, будто только что выбралась из постели. — Ты уже позавтракала? — спросила Вики. — Нет. — Лира зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Жду тебя. И мама испекла те круассаны, которые ты любишь. Как обычно, семейный Французский рецепт.       При упоминании круассанов в животе у Виктории предательски заурчало. Она встала с подоконника, надевая легкое летнее платье, из натурального льна, цвета слоновой кости. В поместье, в кругу семьи, можно было позволить себе не думать о том, как выглядишь. — Ладно, идем. Но сначала я умоюсь. — Только быстро, — сестра подскочила с кровати и направилась к выходу. — О, кстати! Вчера вечером пришло письмо. Для тебя. Папа положил в столовой. Виктория замерла у раковины. — От кого? — Не знаю. Конверт был без обратного адреса. Но печать красивая — серебряная звезда на зеленом фоне. Папа сказал, что это из Хогвартса.       Сердце Виктории пропустило удар. Из Хогвартса.       Конечно, она ожидала этого письма. Все ученики, которые должны были вернуться на повторный курс, получили официальные уведомления еще в середине июля. Но она уже была зачислена, ее место подтверждено, список книг и ингредиентов для зелий отправлен в Косой переулок. Тогда что еще могло прийти из школы? — Иду, — сказала она, торопливо плеснув в лицо холодной водой. — Скажи маме, что я спускаюсь.       Лира радостно кивнула и выбежала из комнаты, хлопнув дверью.Виктория посмотрела на свое отражение в зеркале. Семнадцать лет. Её русые волнистые волосы, отросшие за лето ниже лопаток., спокойные, внимательные глаза, иногда слишком внимательные, как говорили некоторые. Миловидные черты лица, которые не бросались в глаза, но притягивали взгляд, когда присматриваешься. Родинки — одна под левым глазом, две на правой щеке, еще одна на шее — словно кто-то рассеянно провел кисточкой, оставляя следы. Она не считала себя супер красавицей. Симпатичной— да. Приятная — возможно. Но в ее внешности не было ничего необычного и это её вполне устраивало.              Когда ты незаметна, люди не задают лишних вопросов. Когда ты незаметна, никто не замечает, как ты вдруг начинаешь морщить нос, потому что от вошедшего в комнату человека вдруг резко запахло холодным металлом — запахом лжи.       Виктория взяла с туалетного столика черный ободок для волос, закрепила непослушные пряди и вышла из комнаты.       Столовая в поместье Арден была большой, но не чопорной. В отличие от многих чистокровных семей, которые стремились продемонстрировать свое богатство через массивные люстры, золоченые рамы и антикварную мебель, Соллары предпочитали уют. Длинный дубовый стол, за которым могло разместиться двадцать человек, чаще всего использовался лишь наполовину. Камин всегда был зажжен даже летом — просто для атмосферы. А огромные окна выходили в сад, где росли старые яблони, посаженные еще прабабушкой Виктории.       Когда Вики вошла, ее родители уже сидели за столом.       Генри Соллар — высокий мужчина с благородной сединой на висках и золотистыми волосами, которые он передал младшей дочери — читал «Ежедневный Пророк», хмурясь над очередной статьей о политическом кризисе в Министерстве. Элеонора Соллар, урожденная Дюбуа, изящная женщина с идеальной прической и утонченными чертами лица, которые она передала Виктории, наливала чай из изящного фарфорового сервиза. — Доброе утро, ma chérie, — произнесла она с легким французским акцентом, который не исчез даже спустя двадцать лет жизни в Англии. — Ты хорошо спала? — Доброе утро, мама. папа. — Виктория поцеловала мать в щеку и села на свое обычное место — между Лирой и пустующим стулом, который когда-то принадлежал ее дедушке. — Да, спала нормально. Немного душно было. — Лето, — философски заметил Генри, откладывая газету. — В следующем году поедем в Париж в августе, как обычно, так что терпи. — В следующем году неясно, где я буду после окончания школы, — напомнила Виктория. — Учебный год закончится в июне. — Ах да. — Генри вздохнул. — Твой последний год. Не могу поверить, что ты уже заканчиваешь школу. — Папа, ты говоришь так, будто я умираю. — Нет, просто... — он помолчал. — Время летит слишком быстро. Кажется, только вчера я провожал тебя на первом курсе, а сейчас... — Сейчас она взрослая, — мягко закончила за него Элеонора. — И у нее будет своя жизнь. Но сначала — ешь круассаны, пока не остыли.       Виктория с благодарностью приняла тарелку. Запах свежей выпечки — маслянистый, теплый, чуть сладковатый мгновенно поднял настроение. Она отломила кусочек круассана и отправила в рот, прикрывая глаза от удовольствия. Мамина стряпня была лучшей в мире. — Кстати, о письме, — Генри потянулся к столику у стены и взял конверт, который Виктория сразу заметила. — Пришло вчера вечером, уже после того, как ты поднялась к себе.       Он протянул письмо дочери. Виктория взяла его в руки, и первое, что она почувствовала — это запах старого пергамента, воска и чего-то еще. Чего-то неуловимого, знакомого, но такого далекого, что она не могла определить его сразу. Осторожно, кончиками пальцев — словно боялась повредить — она вскрыла конверт. Внутри оказался небольшой лист плотной бумаги, сложенный втрое. Почерк был аккуратным, каллиграфическим, без единой помарки. «Уважаемая мисс Соллар,       По решению директора и попечительского совета Хогвартса, Вы назначены старостой Слизерина на предстоящий 1998-1999 учебный год.       Ваши обязанности включают поддержание дисциплины среди студентов Вашего факультета, помощь преподавателям в организации мероприятий, а также участие в патрулировании коридоров в вечернее время.       Официальное собрание старост состоится 1 сентября в кабинете директора.       С уважением, Минерва Макгонагалл. Директор Школы Чародейства и Волшебства Хогвартс» — Староста, — тихо прочитала Виктория вслух. — Они назначили меня старостой. — О, Вики! — Лира едва не подпрыгнула на стуле. — Это же потрясающе! Ты будешь командовать всеми! — Я не буду командовать, — машинально поправила Виктория, перечитывая письмо. — Я буду... помогать поддерживать порядок.       Элеонора с гордостью посмотрела на дочь. — Это большая честь, ma chérie. Мы тобой гордимся. — Да, — Генри кивнул, хотя в его глазах мелькнула тень чего-то, чего Виктория не смогла распознать. — Это действительно... большая честь. Она почувствовала это сразу. Не запах — нет, пока еще не запах. Но то странное напряжение, которое всегда возникало, когда родители что-то не договаривали. Особенно отец. — Папа? — осторожно спросила Виктория, откладывая письмо. — Что-то не так?       Генри помедлил, бросил быстрый взгляд на жену, затем снова на дочь. — Все так. Просто... староста Слизерина в этом году будет нести особую ответственность. Ты же понимаешь, как сейчас относятся к нашему факультету. Она все поняла.       Война оставила глубокие шрамы не только на стенах Хогвартса, но и в сердцах волшебников. Слизерин — факультет, воспитавший Волан-де-Морта и многих его Пожирателей Смерти — стал объектом ненависти и подозрений. Несмотря на то, что многие слизеринцы сражались на стороне защитников Хогвартса, несмотря на то, что некоторые из них погибли в битве, тень прошлого все еще нависала над зеленым и серебряным. — Я справлюсь, — сказала Виктория твердо. — Я не позволю никому неуважительно относиться к нашему факультету. Но и не допущу, чтобы слизеринцы вели себя так, как в прошлом.