псы не попадут в рай

капли, безобразно капающие на керамику, образуют незамысловатые узоры, стекая в слив с ритмичным стуком. шум воды мешается с протяжным, сдавленным мычанием раз за разом сквозь стиснутые зубы, но не смеет его заглушить. ледяные глаза, ни разу не сщурившись, устремлены через зеркало лишь в одну точку – туда, где игла входит в кожу, сшивая края зиющей раны. вода в кране продолжала течь – он не закрыл. ему плевать. ему нужно лишь одно – справиться с этим самому, без чужой помощи, без обезболивающего, без права показать, что ему больно. пальцы, перепачканные водкой и кровью, двигались уверенно и жестко – ни одной лишней дрожи. должен отдать должное брюнету – порезал его он, как следует. только когда игла вновь пробивала кожу, его дыхание становилось глубже, тяжелее. но он не останавливается, решаясь закончить начатое. закончить, пока не показал слабость, которую не имел права показывать даже наедине с самим собой. капли крови уже смешались с водой, образуя после себя лишь размытые пятна на белой поверхности раковины. игла входила медленно, и каждый стежок звучал в тишине как отчетливый удар. не издал ни звука, когда игла прошла сквозь мышцу, только выдохнул – резко, с хрипом, и снова затянул нить. где-то в голове звучит чужой голос: «я не убийца». и, поджав губы, коломиец вводит иглу особенно грубо. он не знает, почему эти слова так сильно зацепили его. почему его так просто могли убить, и его бы смерть действительно была бесславной, а темноволосый незнакомец не сделал этого. почему думает о человеке, который не стал зверем, а мог. и от этого денису становилось тошно. завязывает последний узел, отрезал нить зубами, а затем с силой сжал плечо, проверяя, не расходится ли шов. кровь медленно выступала меж стежков, но она не текла ручьем – значит, хирургическая операция прошла на ура. переводит взгляд на запотевшее зеркало, после чего небрежно водит по нему ладонью. едва узнает собственное лицо – бледное, мокрое от ледяного пота, с кругами под глазами. он не улыбался. не чувствовал облегчения. только холодную пустоту, которая всегда оставалась, стоит только боли отступить. подрагивающими пальцами перекрывает кран, и тишина обрушилась с новой силой. лишь там, за стенами, слышат чужие голоса. ему необходимо еще немного тишины. ведет ладонью по лицу, стирая пот и капли воды, и снова заглядывает в зеркало. глаза – ледяные, пустые – были все теми же. – все нормально, – срывается с губ шепот, адресованный отражению, словно пытаясь успокоить самого себя. – это было не больно. натягивает пижамную рубашку, застегивая пуговицы одной рукой, и только когда ткань коснулась плечо, почувствовал резкую вспышку боли. в глаза секундно потемнело, а рука тут же прижалась к месту шва, крепко зажав. сипло выдыхает. ему не должно быть больно. все внутри у него давно притупилось, и единственное, что осталось – привычка терпеть. дверь ванной была приоткрыта, и оттуда доносилось легкое царапанье когтей по паркету. марта. она всегда ждала, когда он уходил. всегда встречала у двери, когда он возвращался. коломиец медленными шагами вернулся в комнату, и в ту же секунду на него бросилась высокая, поджарая борзая, виляя хвостом и скуля от радости. марта ткнулась носом в его ладонь, лизнула запястье, и парень присел на корточки, проводя рукой по белой шерсти. – тише, – сказал он, и его голос впервые за день стал мягче. – все в порядке. животное, рожденное для охоты. ее вывели из лучшей крови – длинноногая, стремительная, с цепким взглядом и крепкими мышцами. она предназначена для того, чтобы выслеживать выживших, загонять их в ловушки и держать до прихода хозяев. ее предки вгрызались в плоть жадно, пока жертва неистово просила о помощи. но марта не смогла. денис получил ее щенком, когда только вступил в группировку. как вчера помнит слова: «вырасти ее. сделай из нее оружие. это твоя работа». он тренировал ее месяцами, учил бежать по следу, атаковать по команде, не обращать внимание на боль и страх. но когда настал момент первой проверки, когда перед ней оказался человек, сбитый с ног, что истекал кровью, та тут же остановилась. обнюхала его лицо, а затем легла рядом, положив свою морду тому на грудь, и заскулила, будто стараясь утешить. денис стоял тогда в стороне и смотрел, как «гончие» переглядывались с усмешками. кто-то даже хмыкнул: «твоя собака – не охотник, а нянька. сдай ее обратно, пусть утилизируют». но у него не было ни малейшей мысли об этом. заместо этого он схватил ее за ошейник, а после увел в сторону, тихо шепнув: «ты не должна быть такой, как они. я тебя не брошу». и он сдержал свое слово, после чего собака стала его тенью. она не охотилась. она не убивала. она просто была рядом, чтобы в нужное время та просто положила свою морду ему на колено, и посмотрела своими большими глазами. и сейчас, сидя на корточках в номере старого отеля, где размещались «гончие», коломиец с особой заботой зарывается пальцами в шелковой шерсти. она смотрела своими карими глазами, а в них ни жестокости, ни злобы, ни холода, который он привык видеть в глазах остальных. только искренняя преданность своему человеку. – ты такая глупая, – уголки губ поднимаются сами по себе. – тебя же могли убить, если бы не я. и денис вдруг замирает от собственных слов. пальцы его на шерсти останавливаются, и взгляд, что только смог оттаять, ушел в себя, застыл где-то далеко за гранью этого номера, этого снега, этой тишины. марта почувствовала это – она подняла голову, лизнула в подбородок, но хозяин никак не отреагировал. он смотрел в стену, пока взгляд замылился. серый день. первый снег еще не ложился на землю, мешаясь с грязью под ногами. ему было восемнадцать, когда впервые надел нашивку с борзой. когда получил первый приказ: прочесать территорию у старого железнодорожного вокзала. группа из четверых человек – он был самым молодым, самым неопытным. там, в заброшенном здании касс, нашли двоих. семья. муж, да жена. все с перепуганными глазами. и он услышал: «сделай это». блондин не помнит лица этого мужчины, зато помнит, как нож входил в тело. как внутри что-то треснуло, стоило дернуть лезвие. как по кафельному полу растеклась кровь, смешавшись с грязью и битым стеклом. и у дениса тогда впервые свело горло от рвотного позыва. тогда сдержаться получилось, но потом, возвращаясь в штаб, он чувствовал, как куртка пропиталась запахом крови, что не выветривался неделями. «сделай это, – сказал ему тот голос, который он уже не забудет, кажется, никогда. – ты теперь гончий. не человек. у человека нет права убивать, а у тебя есть. привыкай». он привык. со временем рука перестала заводиться в треморе, а на подкорке мозга больше нет лиц тех, кого лишал самого главного. позволил себе стать инструментом. острым, холодным, удобным. но его марта – не смогла. и это было единственное, что напоминало ему: когда-то он тоже не мог. и где-то в самой глубине, под всеми слоями льда, он все еще был восемнадцатилетним мальчишкой, который хотел упасть на колени перед этой семьей, попросить у них прощения. но он не сделал этого. он лишь стоял и смотрел, как тьма постепенно поглощает его. – глупая, – снова шепчет он, и в голосе нет злости. лишь бесконечная усталость. марта лизнула щеку, и денис прикрыл глаза. он позволил себе это – одну минуту, один вдох, один момент в этом жестоком мире, где он был всего лишь одних из многих. но она – его единственная – видела в нем что-то большее. и, быть может, в этом заключается самое большое зло, которое он когда-либо испытывал. потому что она была любила его. а таких как он надо ненавидеть. – если я когда-то тебя потеряю, – сказал он шепотом. – мне придется стать совсем другим человеком. еще более ужасным. я не хочу этого. она была его единственным спасением. и его вечным напоминаем о том, что под всей этой броней он все еще был человеком. даже если он не заслужил этого звания. внезапный стук двери привлекает внимание не только голубых глаз, но также марты, что тут же подскочила, завиляв хвостом. кажется, коломиец знает, кто в такой час смог его навестить. стук был настойчивым, но не грубым – три коротких удара, пауза, еще два. денис узнает этот ритм. максим. только он стучал так, будто бы извиняясь за то, что вообще тревожит, но при этом никогда не уходил без ответа. марта уже скачет возле двери, и коломиец теперь сомневается, кто у нее действительно любимчик. он открыт дварь, и на пороге стоял шабанов – чуть сутулый, с взлохмаченными русыми волосами и уставшим, но теплым взглядом. одной руке он держал флягу, в другой – две кружки. – не спишь? – спросил он, и в голосе звучит легкая усталость. – ты пришел, чтобы проверить это? – кивает на флягу, на что товарищ тихо усмехается. – нет, – шагнул вперед, хлопнул друга по плечу, и его взгляд задержался на перевязанном плече. – я пришел проверить тебя. ты сегодня вернулся и сразу закрылся. это не похоже на тебя. коломиец лишь молча забирает флягу с кружками из чужих рук, следуя к постели, куда тут же запрыгнула марта, дожидаясь, когда рядом присядет макс. и, тот машинально зарывается пальцами в шерсти, не переставая смотреть на друга. – слушай, – начал он с долгой паузы. – я знаю, что ты чувствуешь. я тоже иногда не могу. но ты ведь знаешь, что они не оставляют нам выбора. либо нас, либо их. ты стал еще мрачнее в последнее время, ты начинаешь меня пугать, денис. мутная жидкость разливается по кружкам, и коломиец не может сообразить, что вообще подсунул ему макс. но, удостоверившись, что шабанов выпил – следует по его примеру. – я знаю, – тихо отвечает блондин, отводя взгляд в стену. – я знаю, что они не отпустят. что я не смогу уйти. я всегда буду частью этого. поднес кружку к губам, но не отпивает. просто держал ее, чувствуя, как холод металла обжигает пальцы. – но сегодня, – говорит еще тише, словно признаваясь в самом великом грехе. – я встретил человека, который не убил меня. он сидел на мне, макс. нож был возле моего горла. и он сказал, что он не такой, как я. я не знаю, как мне дальше жить, зная, что есть люди, которые могут оставаться людьми. даже в этом мире. максим молчал, глядя на друга. он видел, как денис медленно ломается изнутри, как трещины на льду становятся глубже. но он знал, что не может его спасти. не может взять, да вытащить. он мог только быть рядом. – ты не перестанешь быть убийцей, – сказал он наконец, и голос его был мягким, но твердым. – ты не сможешь отмыться от того, что сделал. но ты можешь остановиться. коломиец медленно перевел взгляд на свои руки. на них не было крови – он смыл ее. но он знал, что она все равно осталась. навсегда. под ногтями, под кожей, в каждой клетке его тела. он мог закрыть глаза, но тени тех, кого он убил, всегда были с ним. они не уходили. ждали, когда он останется один, чтобы напомнить о содеянном. он поднял голубые глаза на максима, и в них больше не было той мимолетной надежды, что мелькнула мгновение назад. только холодная, горькая правда. – они никогда не позволят мне уйти. шабанов открыл рот, чтобы возразить, но денис поднял руку, останавливая его. – я знаю это лучше, чем ты, макс. я видел, что происходит с теми, кто пытается уйти. они исчезают, а потом их находят через неделю в каком-нибудь подвале с перерезанной глоткой. или вообще не находят. это система. она не прощает слабости. она не прощает тех, кто перестает быть инструментом. собака, лежавшая на чужой коленке, внезапно заскулила, стоило ей услышать тон хозяина. коломиец машинально ведет ладонью по ее голове, но не смотрит. его взгляд устремлен в стену, где за слоями краски пряталась пустоту, в которую он уходил каждый раз, когда становилось слишком тяжело. – ты не можешь просто взять и выйти, – сказал он. – ты либо с ними, либо против них. и если ты против – становишься мишенью. я слишком много знаю, я очень много видел. даже если я брошу нашивку и уйду в снега, они все равно достанут меня из-под земли. шабанов сжал челюсти, и на его лице точно такая же горечь, что на лице младшего. – что тогда? – спросил он. – просто смиришься? будешь делать это до самой старости? повернув к нему голову, коломиец поднял глаза, ледяные и пустые, что почти что оттаяли. – я не знаю, – честно отвечает. – но я знаю, что я остановлюсь, то умру. и если я продолжу, то потеряю себя окончательно. это замкнутый круг, макс. единственное, что я могу – это быть тем, кем я являюсь. и надеяться, что когда-нибудь это кончится. или же я найду кого-то, ради кого стоит хотя бы попытаться вырваться. даже если я умру. он замолчал, и в голосе повисла понимающая тишина. максим лишь подлил спиртного в чужую кружку. – может, в другой жизни мы будем людьми, – грузно вздыхает коломиец, впервые так откровенничая. – но не сегодня. сегодня я просто хочу, чтобы ты посидел со мной. – ты говорил, что тебя не смогли убить, – напоминает шабанов. коломиец молчал, сжимая в руках кружку. он чувствовал на себе взгляд друга, но не поднимал своих глаз. почему его голос, его взгляд, его слова – «я не убийца» – не отпускали его даже здесь, в этом старом отеле, среди своих. – он знал, кто я. он знал, что я часть «гончих». и он все равно не сделал этого, зная, что я могу убить не моргнув. максим слушал, не перебивая. он видел, что младшему необходимо было выговориться. нужно выплеснуть то, что накопилось внутри за долгие года. отпил из своей кружки, после чего коротко кивнул, давая тому продолжить. – я смотрел на него, – голос становится тише с каждым словом. – и я знал, что он мог убить меня. что он имел на это право. и, честно, я был бы счастлив, если бы он сделал это. но он убрал нож. и я не знаю, что меня задело больше – его слова или то, что я не мог вспомнить, когда я в последний раз так на кого-то смотрел. с верой, что этот мир сможет поменяться. шабанов отставил кружку подальше и повернулся к нему лицом. – и что ты чувствуешь, когда думаешь о нем? он задумался. долго молчал, чувствуя, как марта прижимается к его ногам, как тепло ее тело разливается по всему его существу. – я даже не думал, чтобы убить его. чтобы задеть ножом, – тяжело вздыхает младший. – я хотел посмотреть, как он поведет себя и решиться ли на такой же поступок. и мне страшно, что он прав. что я бы тоже мог быть другим. парень, сидящий возле, видел, как внутренняя борьба отражалась на бледном лице. как она разрывает его изнутри, ломает ребра. – я хотел, чтобы он убил меня, – переходит вновь на шепот, сознаваясь. – я молился, чтобы он вонзил в меня нож в момент, когда я лежал на снегу, а он сидел надо мной. потому что тогда бы все закончилось. боль, вина, бесконечная гонка. но он этого не сделал. старший знал, что блондину сейчас не нужны советы и морали. ему всего-лишь надо быть услышанным. и шабанов его внимательно слушает, вновь отпивая свой алкоголь. – каждый раз я думаю о том, что бы подумал отец, если бы он знал, чем я занимаюсь, – не верит, что сам говорит об этом. он не видел его с момента, как мир рухнул. не знал, жив ли он, умер ли, потерялся ли в этом хаосе. но иногда, когда становилось совсем тихо, денис слышал его голос. и это было больнее любой раны. – он говорил мне, что я должен оставаться человеком, – голос его дрогнул, как натянутая струна, что вот-вот лопнет. – что бы не случилось. а я стал частью тех, кто мог его убить. стал тем, кого бы он ненавидел. я стал монстром, макс. и я не знаю, смогу ли я когда-нибудь посмотреть ему в глаза, если он жив. парень напротив молчал. он не знал, что сказать. он не знал отца дениса, но прекрасно ощущал чужую тоску, ведь их разделило еще тогда, когда парень был подростком. сглупил в силу возраста, ничего не зная о «гончих», решив присоединиться к ним, когда перед лицом застыло дуло от пистолета. – ты сделал все, чтобы выжить, денис, – зарывается пальцами в собственные волосы, тихо выдыхая. – у тебя не было другого выбора, понимаешь? ты сделал то, что должен был. ты выжил. ты не убивал ради удовольствия. ты убивал, потому что иначе убили бы тебя. ты бы не справился один, не оголив ножа. голубые глаза не поднимаются. боится увидеть жалость во взгляде максима. он не переживает, если кто-то будет его жалеть хоть раз. но в голосе была лишь твердость, такая же, как в тот день, когда он впервые протянул ему руку. – я понимаю тебя, как никто другой, денис, – перемещает руку на опущенное плечо. – многое мы натворили, но мы просто хотели жить. в голове младшего застывает: «мне не нужна такая жизнь», но слова остаются неозвученными. лишь слабо подает признаки жизни – сбито выдыхает, мелко кивает головой. денис чувствовал тяжесть руки максима на своем плече, и это прикосновение было якорем, который удерживал его от того, чтобы окончательно провалиться в пропасть. – живи ради того, чтобы еще раз встретить его, – читает его мысли. на этом разговор окончен. у блондина не осталось сил, даже банально дышать. шабанов это понял, поэтому убрал руку с плеча дениса, но не отстранился – прости дал пронстранством чужим мыслям. – если захочешь поговорить, – сказал он, поднимаясь со своего места. – я здесь. ты знаешь. короткое похлопывание по спине, а после негромкий щелчок, предупреждающий о том, что шабанов ушел. и денис остался один со своими мыслями и мартой, сопящей возле его ног. он долго сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. груз с души никуда не ушел – он лишь разросся в гемиотрическом размере. и в этом, возможно, заключался его первый шаг к тому, чтобы научиться жить с этим. знал, что завтра вновь наденет черную форму. снова выйдет в холод за исполнением приказа сверху. и, падая головой на подушку, коломиец себе позволяет на секунду прикрыть глаза, чувствуя мягкость шерсти под ладонью. пора признать самому себе, что страшно. что ему тяжело, как бы омерзительно это не звучало. где-то там, в этом холодном и жестоком мире, его ждал отец. он просто чувствует это. ему же не просто так дали второй шанс, чтобы выжить. снегопад, начавшийся накануне, к чытерм утра превратился в настоящую пургу. ветер завывал так, что стекла в номере дребезжали, а белая пелена закрывала все на расстоянии вытянутой руки. денис сидел на кровати, чувствуя, как воздух сгущается вокруг него. обрывистый сон не шел, нагоняя кошмары, а мысли, которые от так тщательно отгонял последние дни, теперь навалились на него с новой тяжестью. они были липкими, темными, они вгрызались в сознание, не давая дышать. он вспоминал лица. не все, но те, что не давали отдать его в объятия морфея. женщина с ребенком на руках, которая смотрела на него с такой мольбой, что у него до сих пор сжимается горло. старик, не просящий пощады, но угрожающе сказавший: «жизнь тебя накажет». мужчина, что упал на колени и прошептал имя дочери перед тем, как пуля пробила череп. блондин закрыл глаза, но они не уходили. они были здесь, внутри него, они стучались в виски, они вытягивали все, что еще оставалось живого. впервые за долгое время денис подумал о том, что не выдерживает. что он на грани. что еще немного – он сломается окончательно. не знает, что именно его толкнуло. быть может, надежда, остатки которой теплились глубоко под кожей. или же отчаяние, что стало слишком большим, чтобы носить его в одиночку. он резко поднялся с кровати, схватил куртку, и собака вскочила следом, готовая пойти за ним куда угодно. в коридорах пусто – кто-то патрулит в ночь, а остальные спят, готовясь обороняться утром. было бы от кого обороняться. где-то в далеке слышались шаги – один из патрульных проходил меж этажей, проверяя, все ли тихо. коломиец шел, не замечая холода, не замечая, как скрипит под берцами старый паркет, как стучит сердце в горле. марта бесшумно скользила рядом, держась возле ноги, только бы не отставать от своего человека. вышел в пургу, не чувствуя, как холод обжигает лицо. белая пелена поглотила его, и он шел, почти не видя дороги, ведомый лишь внутренним порывом. он вспомнил старую церковь, стоящую на окраине города. она стояла там, полуразрушенная, но все еще держалась, как напоминание о том, что люди верили во что-то большее. ветер усиливался, сбивая с ног, но коломиец продолжал старательно пробиваться через снег. его лицо онемело от мороза, руки, несмотря на перчатки, почти потеряли чувствительно. марта шла рядом, иногда забегая вперед и возвращаясь, проверяя, жив ли тот еще. и когда он почти потерял надежду, впереди, сквозь мутную россыпь он видит темный силуэт. церковь. она стояла не холме, частично обрушенная, с золотыми крестами, устремленными в небо. купола возвышались над руинами, как свидетель того, что мир был когда-то живым. дрожащими руками толкает двери, что со скрипом петель впустила его внутрь. его, убийцу. внутри было темно и холодно, но за стенами ветер казался приглушенным, пусть сквозняк гулял здесь. остановился, пытаясь привыкнуть к полумраку. свет пробивался сквозь разбитые витражи, оставляя на полу цветные пятна. взгляд голубых глаз ведет по алтарю, где когда-то стоял крест. своровали. украли. уничтожили, как и все остальное в этом мире. он пришел сюда, чтобы найти веру, утешение, но даже здесь ее не было. даже здесь пустота. ноги подкашиваются, когда опускается на колени перед алтарем, чувствуя холод камня через ткань штанов. марта шумно вздохнула и послушно легла рядом, встревоженно положив голову на его ноги, и парень гладит за ухом, ища в этом прикосновении опору. он не знал, кому молиться. не знал, есть ли кто-то наверху, кто слышит его. – я не заслуживаю прощения, – шепчет тихо, боясь быть услышанным в этой тишине. – умоляю, извините все, кому я причинил боль. я не отмою свои руки никогда, но я приму любое наказание за свои злодеяния. пожалуйста, накажи меня, если ты меня слышишь. именно этого я заслуживаю. вдруг замолчал, чувствуя, как слезы, которые он держал годами, наконец начинают выступать на ресницах. больно, жгуче. быть может, муки совести – и есть его наказание. он заслужил мучаться до конца своих дней призраками тех, кого не спас. но сейчас, в пустой церкви, среди обломков и тишины, парень позволил себе почувствовать эту боль сполна. в уязвимый момент, когда собственный шепот – единственный звук в этом полумраке, не слышит, как двери впустили еще один порыв ветра. все, что он чувствует так это то, как марта внезапно подняла голову, а уши ее насторожились. холод металла коснулся кожи на затылке – легкий, почти невесомый, но денис почувствовал его мгновенно. замер, не дыша, чувствуя, как сердце пропускает удар, а затем начинает биться с удвоенной силой. борзая не рычала – замерла, готовая броситься, но не двигалась, чувствуя напряжение, которое повисло в воздухе. – ты просишь наказания, – раздался голос за спиной. хриплый, знакомый, в котором много внутренней силы. – думаешь, что смерть – это и есть наказание? что я убью тебя, и ты будешь свободен? чувствует, как слезы все еще сохнут на щеках. как они блестят в полумраке. как холодный воздух ласкает его лицо, как тяжесть признания давит на плечи. голос брюнета пронзил его насквозь, потому что она знал – он прав. смерть стала бы облегчением. трусливым бегством. – нет, – отвечает также тихо коломиец, и его голос был ровным. – я прошу, чтобы моя боль имела смысл. илья молчал. лезвие ножа по-прежнему касалось затылка, и младший чувствовал, как дрожит острие – от гнева, от боли, от чего-то, что он не мог назвать. – ты думаешь, что боль освободит тебя? – сказал коряков, и его голос стал тише. – ты будешь жить с этим. каждый день. каждую ночь. и ты не сможешь убежать от того, что сделал. дрожащие ресницы медленно закатываются, когда кончик лезвия осторожно скользит по позвонкам. – я знаю, что не заслуживаю прощения, – сломленно шепчет он. – даже, если я изменюсь, то меня никто не простит. я не прощу себя. ни их семьи, ни мой отец. коряков замер, его дыхание стало прерывистым. затем он медленно убрал нож с затылка блондина, что покорно склонил голову, дабы лезвие коснулось его вновь. – я не убиваю тех, кто молит о смерти, – сказал старший, и его голос был глухим. – это подарок. а ты не заслуживаешь подарков. ты заслуживаешь жить и помнить о содеянном. каждый день. каждый час. я не дам тебе умереть. я буду ждать твоего падения. брюнет развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился. илья стоял на пороге церкви, сжимая в руке рукоять ножа, который только что вновь убрал от белоснежной кожи. снег падал на плечи, сквозняк трепал волосы, но он не двигался. смотрел на одинокую фигуру возле алтаря. на его сгорбленную спину, на собаку, что покорно лежала в ногах, и в его голове вдруг что-то щелкнуло. не знал, что именно. не знал, почему мысли вдруг свернули в эту сторону, но он почти физически почувствовал укол в груди. холод, пробежавший по его спине. он вспомнил рассказы дмитрия. о сыне, которого тот так старательно искал годами. о том, как тот будучи подростком потерялся в этом хаосе. о том, как мужчина не находил себе места, как его глаза наполнялись болью каждый раз, когда речь заходила о родной крови. а теперь он смотрит на этого парня – светлые глаза, точно такие же, как взгляд за очками взрослого. тот же разрез губ, та же манера сжимать челюсти, когда боль становится невыносимой. коряков не мог знать наверняка. не мог быть уверен. но он чувствовал каждой клеткой своего тела. дмитрий – его отец. – денис, – на пробу он говорит в тишину, давящую со всех сторон. блондин, сидевший сгорбившись, медленно поднял голову, оборачиваясь. и в его глазах, все еще мокрых от слез, мелькнула тревога. он смотрел не илью, пытаясь понять, что скрывается за этим робким произнесением его имени. – откуда ты знаешь мое имя? – спрашивает коломиец, и его голос звучит надрывно, с металлической ноткой, которую он не мог скрыть. он не помнил, чтобы называл себя, когда они встретились в тот день. на пустыре. он не помнил, чтобы говорил это вслух. но илья знал. он точно знал, и от этого внутри блондина разливалось ледяное, липкое чувство тревоги. брюнет молчал. он стоял и смотрел на то, как дрожат чужие плечи, и в его зелено-карих глазах боролись два огня – желание сказать правду и страх, который держит в напряжении его тело. видел перед собой лицо, которое могло быть отражением лица дмитрия. его жесты, его взгляды и манеры. мог просто сказать: «твой отец жив, он со мной в убежище». но он также знал, что если посмеет это произнести, то поставит под удар всех, кто остался жив. илья не мог этого допустить. денис смотрел на него, и его дыхание стало прерывистым, как у загнанного зверя. он чувствовал, что илья знает что-то важное, но не говорит этого. чувствует, как ответы находятся где-то рядом, но он не может до них дотянуться. – почему? – когда-то ледяной голос, вдруг задрожал. – почему ты молчишь? я заслуживаю знать. старший смотрит на него, чувствуя, как каждое слово дениса врезается в него глубже ножа, который он все еще сжимал в руке. он видел перед собой не врага, не гончего, не убийцу – маленького мальчика, о котором с теплом рассказывал дмитрий. – нет, – сломленно шепчет коряков, не желая этого говорить. – ты не заслуживаешь этого. илья стоял все также неподвижно, пока снег осыпает его плечи, и внутри него все дрожало от напряжения. он наблюдает, как медленно, словно неверяще, поднимается с колен блондин. как дыхание его становится рванным. как облако пара вздымается над ним. как глаза меняются злым блеском, требовательным. как он тихо задавал вопросы, которые разрывали илью изнутри. он должен был сказать правду. он должен был просто отпустить его. зелено-карие глаза встретились с голубыми, бешенными, все еще мокрыми от слез. – откуда ты знаешь? – тяжелые шаги направляются к нему опасно. – скажи мне правду! почему ты мне врешь? страх, отхвативший тело корякова, кричит о том, что необходимо бежать. он не оглядывается, когда покидает стены церкви, приживаясь всем весом к дверям, чтобы не выпустить зверя. чувствует, как коломиец колотит по дереву с другой стороны, как его крики пробиваются сквозь вой ветра. как они полосят его. он слышал его голос – надломленный, требовательный, отчаянный. – я оставил тебя в живых, почему ты делаешь это? – кричал блондин, надрывая голос. – скажи, где он. я знаю, что ты скрываешь от меня! ты не можешь меня просто оставить с этим! коряков закрыл глаза, чувствуя, как дверь отдает тупой болью в спину. снег тает на щеках, а ветер задувает под одежду, пока собственное дыхание становится рваным. от хотел открыть двери. хотел сказать правду, после которой подпишет смертный приговор всем. он сжал зубы, ощущая, как внутри него органы кровоточат. не надо было говорить этого. – ты не знаешь, что я сделаю, – крики не затихают, звеня в темноволосой голове. – ты не знаешь, на что я способен. можешь ненавидеть меня сколько угодно, но ты это узнаешь. ты почувствуешь. сквозь буран там, за дверьми, крики прекращаются, сменяюсь тихими шагами. илья ощущает, как сердце осталось в пятках от страха. от того, что оттолкнул его. сломал. знал, что был жесток. знал о правильности выбора, но он также знал, что этот выбор будет преследовать его до конца дней. оттолкнувшись от двери, побежал. бежал сквозь пургу, боясь, что монстр, поджидающий у двери, побежит по пятам, только бы докопаться до правды. не чувствует холода, не чувствует, как снег больно бьет в лицо. бежал, чтобы заглушить крики, все еще звенящие в голове. чтобы забыть взгляд голубых глаз, полный боли и ярости. бежал, чтобы больше никогда не встречаться. остановился только тогда, когда ноги перестали его слушаться, то и дело заплетаяст в сугробах. стоял в снегу, опираясь руками о колени, и дышал так, словно воздух резал легкие. было страшно оглядываться, но он сделал это. за его спиной лишь белая пелена. нет тяжелых шагов, угрожающего дыхания, собаки, мирно лежащей на чужих коленях. снег уже замел все его следы. пустота. тишина, если не считать завывания ветра. илья выдохнул, чувствуя, как его тело ноет от усталости и холода. не знал, где он находится. но знал одно – ему необходимо вернуться в укрытие, чтобы убедиться, что все живы. должен убедиться, что выбор был ненапрасным. денис стоял в дверей церкви, прижимаясь лбом к холодному дереву, вслушиваясь в тишину, что настала, когда коряков перестал отвечать. он медленно опустил руки, наконец разжимая кулаки, а после отступает на шаг. марта стояла рядом и тихо скулила, прижимаясь к его ноге, словно чувствовала чужое состояние. – он ушел, – не верит коломиец. – он просто ушел. денис закрыл глаза, чувствуя, как тело предает его – дрожит от холода и перенапряжения. он разбит. раздавлен. этот человек отобрал у него надежду, отобрал все. ненавидит за то, что брюнет не сказал ему правду. за то, что оставил жить с этим. хотел кричать. хотел бежать за ним. хотел схватить его за горло и заставить его говорить. но он не мог. у него совсем не осталось сил. илья сломал его своими словами, своим громким молчанием. оставил одного с этой болью, которую носит с собой годами под ребрами. – мы вернемся домой, – из последних сил гладит шерсть. – мы найдем его.