Имя связывает

1944 год За два года в доме Кавана Алия так и не научилась считать копчёную сельдь подходящей пищей для семи часов утра. Рыба лежала посреди тарелки, укоризненно поблёскивая серебристым боком. Рядом остывал нетронутый ломтик хлеба. Масло Алия растянула по нему таким тонким слоем, что сквозь него проступали поры мякиша, зато апельсинового мармелада положила щедро — почти неприлично по нынешним временам. Тётя Беатрис наблюдала за этим поверх края чашки: — Если ты продолжишь смотреть на неё с таким выражением, сельдь едва ли почувствует себя виноватой. — Я надеялась, что она первой утратит выдержку. Киран Кавана опустил газету ровно настолько, чтобы взглянуть на племянницу поверх очков: — Не рассчитывай. В этом доме у сельди больше прав, чем у тебя. В его речи по-прежнему слышалась мягкая ирландская напевность. Беатрис, прожившая в графстве Даун больше двадцати лет, произносила каждое слово так, будто отсекала его от следующего серебряным ножом. Рядом с ними американские гласные Алии казались слишком широкими, согласные — недостаточно воспитанными, а привычка говорить прямо и вовсе граничила с общественным преступлением. — Очень остроумно, Киран, — произнесла тётя. По едва заметной складке у её губ можно было понять, что шутка ей понравилась. Киран снова спрятался за газетой. За окнами моросил мелкий дождь. Он шуршал по стеклу и расплывался на нём мутными дорожками, за которыми едва угадывались серые холмы. В столовой было сумрачно, хотя часы над камином показывали уже четверть восьмого. Плотные светонепроницаемые шторы только недавно раздвинули; Беатрис соблюдала предписания о затемнении с таким усердием, словно самолично отвечала за безопасность всего побережья. На буфете тихо работал магловский радиоприёмник. Приглушённый голос диктора рассказывал о положении во Франции, продвижении союзных войск и очередных налётах на юг Англии. Названия городов перемежались треском помех. На слове «Лондон» Беатрис едва заметно нахмурилась. — Выключи, пожалуйста, — обратилась она к мужу. — Катастрофы до завтрака дурно влияют на пищеварение. Киран послушно повернул регулятор. Голос оборвался на середине фразы. Война присутствовала даже здесь, в защищённом чарами доме, стоявшем вдали от магловских дорог. Она ощущалась в почти пустой сахарнице, в тонких ломтиках масла и в газетных картах, которые Киран аккуратно вырезал и складывал в ящик письменного стола. Магия позволяла дольше хранить продукты, увеличить уже приготовленную порцию или уберечь огород от заморозков, но создать пищу из ничего не могла. Впрочем, собственные куры и сад делали жизнь Кавана значительно сытнее, чем у большинства семей по другую сторону Ирландского моря. До настоящего американского кофе, кукурузных лепёшек и блинчиков с кленовым сиропом было всё равно далеко. Беатрис поставила чашку на блюдце. Она была старше отца Алии на девять лет и походила на него ровно настолько, чтобы временами причинять племяннице неудобство. Те же светлые глаза, прямой нос и тонкие руки с длинными пальцами. Только волосы Беатрис уже посеребрились у висков, а терпимость к чужим ошибкам, по всей видимости, не досталась ей при рождении. — Encore une fois, — сказала она. Алия подавила вздох. Каждое утро последних двух недель заканчивалось одинаково. Сегодняшнее, несмотря на собранный у лестницы сундук и готовое к отъезду пальто, исключением не стало. — Почему ты переводишься в Хогвартс? — Потому что отец решил, что хотя бы один из его детей должен окончить школу, в которой учился он сам. — Почему он не подумал об этом шесть лет назад? — Подумал. Мама была против. — А теперь? — После нападения на Ильверморни родители пересмотрели своё решение. Отец полагает, что я достаточно сильна в учёбе, чтобы освоить британскую программу и сдать ЖАБА после одного года подготовки. Беатрис чуть подняла брови: — Достаточно самоуверенно. — Это его слова, не мои. Что было почти правдой. Их отец действительно не раз говорил, что Алия быстрее старших детей приспосабливается к новым преподавателям и чужим методам обучения. Однако ни он, ни мать прежде не хотели отправлять её через океан. Брат и сестра благополучно окончили Ильверморни, а семейные рассуждения о британском образовании оставались не более чем поводом для редких споров за ужином. До весны сорок второго. О нападении слышали все. Газеты ещё несколько недель печатали фотографии повреждённой части замка и гадали, зачем сторонникам Гриндевальда понадобилась американская школа. Кто-то обвинял директора в небрежности. Кто-то писал о библиотеке, древних артефактах или попытке запугать магическое сообщество Соединённых Штатов. Ни одна газета не упомянула четырнадцатилетнюю ученицу, которой повезло уехать на выходные днем ранее. — Где ты провела последние два года? — продолжила Беатрис. — Обучалась частным образом по решению семьи. — Где? — Родители предпочитают этого не разглашать. — Если станут настаивать? Алия отрезала кусочек тоста: — Замечу, что задавать подобные вопросы едва знакомому человеку чрезвычайно невежливо. — Слишком по-американски. — Тогда промолчу. — Значительно лучше. Киран снова опустил газету: — Беатрис, девочка едет в школу, а не на допрос в Визенгамот. — Именно поэтому она должна быть готова. На допросе хотя бы предупреждают, что хотят получить ответы. Алия всё-таки улыбнулась. В первые месяцы подобные беседы выводили её из себя. Ей казалось, что тётя видит угрозу в каждом письме, каждой сове и каждом незнакомом лице. Лишь позднее Алия поняла: Беатрис действительно видела угрозу повсюду. Просто чаще, чем хотелось бы признать, оказывалась права. — Теперь самое важное, — сказала тётя. —  Если кто-то назовёт тебя другим именем? — Не отзовусь. — Если услышишь его во сне? — Проснусь и закрою сознание. — Если не сумеешь? — Обращусь к Дамблдору. Последний ответ по-прежнему давался труднее остальных. Доверять Альбусу Дамблдору Алия научилась лишь в строго ограниченных пределах. Она доверяла его знаниям, защите Хогвартса и обещанию не выдавать её Министерству. Верила, что он не допустит её смерти, если сможет этому помешать. Но она не знала, что именно он предпримет, когда выбирать придётся между её жизнью и тем, что он сочтёт необходимым для победы. Два с половиной года назад одно имя раскололо её жизнь надвое. Сначала оно отзывалось в голове болью, затем яростью, после — изматывающим страхом. Теперь лежало там неподвижно, как нож в запертом ящике. Алия знала, где он находится. Знала, насколько остро его лезвие. И давно перестала проверять, не исчез ли он. — Très bien, — заключила Беатрис. — Можешь не есть сельдь. — Благодарю. — Возьми хотя бы яйцо. Неизвестно, чем вас станут кормить в поезде. — Это британский поезд. — Именно это меня и беспокоит. Киран кашлянул за газетой. На этот раз скрыть смех ему не удалось.

***

Сундук ожидал в прихожей рядом с дорожной сумкой и свёрнутой мантией. На его крышке значилось только:

А. ХАРТКОРТ ХОГВАРТС СЕДЬМОЙ КУРС

Никаких прежних адресов. Никаких наклеек Ильверморни. Никаких упоминаний о доме. Алия застегнула пальто и в последний раз оглядела прихожую. Тёмные деревянные панели, узкая лестница, часы, отстававшие на семь минут, и ваза с засушенными ветками вереска были ей знакомы до мельчайших царапин. Она никогда не считала этот дом своим. Здесь ей не позволяли разбрасывать книги, опаздывать к ужину и оставлять чашки на подоконниках. Беатрис контролировала её занятия, переписку, редкие прогулки и даже время, проводимое в ванной. Но двери этого дома закрылись за ней, когда остальные могли не открыться. Два года Кавана лгали соседям, дальним родственникам и знакомым. Перестраивали защитные чары после каждого подозрительного письма. Не задавали вопросов, на которые Алия не могла ответить. Киран уступил ей свой кабинет для занятий, а Беатрис сама разыскивала преподавателей, согласных являться под клятвой молчания. Благодарность была слишком маленьким словом для всего этого и слишком откровенным, чтобы произнести его без труда. — Тётя Беатрис. Та как раз поправляла застёжку на перчатке: — Да? — Спасибо. Беатрис посмотрела на неё с лёгким недовольством, будто племянница нарушила давно установленное правило. — За что именно? — За последние два года. За то, что вы согласились… на всё это. — Не говори глупостей. Ты моя племянница. — Это не делало ваше решение обязательным. — Для тебя, возможно. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Затем Беатрис подошла и поправила воротник её пальто. Движение было деловитым, почти раздражённым. — Пиши, хотя бы иногда. Не совой. Пользуйся пергаментом, который я положила в боковой карман сундука. — На английском или французском? — Если хочешь, чтобы Дамблдор решил, будто мы планируем заговор, пиши по-французски. — Мы постоянно составляем заговоры. — Но совершенно незачем облегчать ему чтение. Киран сложил газету и поднялся из-за стола. Он не стал обнимать Алию — за всё время её пребывания в доме они ни разу не обнимались. Вместо этого протянул ей руку. — Постарайся не разрушить школу в первую неделю. — Я ничего не обещаю. — Вот и твой отец всегда так говорил. В его голосе не было ни упрёка, ни скрытого смысла. И всё же слова отозвались неприятным холодом. Киран, вероятно, заметил её замешательство, потому что чуть крепче сжал её пальцы. — Харткорт, — спокойно уточнил он. — Разумеется. — Разумеется, — повторила она. Беатрис взяла со столика жестяную коробку с летучим порохом: — Пора.

***

Лондон встретил их гарью, паровозным дымом и небом цвета грязной шерсти. Из камина они вышли в пустующем доме неподалёку от Рассел-сквер. Крест-накрест заклеенные окна смотрели на улицу, вдоль которой тянулись мешки с песком. На противоположной стороне между двумя целыми зданиями зиял пустой участок. От прежнего дома осталась одна стена с клочьями обоев и камином второго этажа, нелепо повисшим над грудой кирпича. Алия задержала на нём взгляд. — Недавнее? — спросила она. — Относительно, — ответила Беатрис. — В июле. Она произнесла это так, словно речь шла о неудачно подстриженном кусте. К британской привычке преуменьшать Алия так и не приспособилась. В Америке пожар называли пожаром, нападение — нападением, а уничтоженный дом — уничтоженным домом. Здесь же смертельная опасность считалась «небольшим затруднением», а перспектива провести ночь в бомбоубежище — «некоторым неудобством». До Кингс-Кросс они добрались на магловском такси. Водитель дважды покосился на старомодный сундук, один раз — на мантию Беатрис, но вопросов не задал. Улицы были заполнены людьми в форме, автобусами и грузовиками. У входов в метро темнели указатели к убежищам. Мимо проехала повозка скорой помощи, и Беатрис проводила её взглядом, не меняясь в лице. На вокзале было шумнее, чем Алия ожидала. Свистки, объявления, плач детей, грохот колёс и паровозный гул сливались в один тяжёлый звук. Солдаты прощались с семьями. Женщины прижимали к себе сумки и картонные коробки. Мальчик лет восьми стоял возле матери с биркой на пальто и противогазом через плечо. Совсем рядом кто-то торопливо произнёс: — Dépêche-toi, ma chérie. Nous allons être en retard. Алия невольно обернулась. Молодая женщина подталкивала к платформе двух светловолосых девочек с одинаковыми потрёпанными чемоданами. Старшая прижимала к груди клетку, в которой вместо птицы сидело маленькое голубое существо с перепончатыми крыльями. Беженцы. Такие же, с какими ей предстояло ехать до Хогвартса. Беатрис проследила за её взглядом: — Не все из них говорят по-английски. — Я говорю по-французски. — Я знаю. Именно поэтому тебя наверняка попросят помогать. — Я еду учиться, а не работать переводчиком. — Тогда тебе придётся научиться выглядеть менее способной. — Это семейный недостаток. — Безусловно. У разделявшего платформы барьера Беатрис остановилась: — Дальше сама. Алия посмотрела на неё с удивлением: — Ты не пойдёшь на платформу? — Чем меньше людей увидит нас вместе, тем лучше. К тому же провожать семнадцатилетнюю девушку до дверей вагона несколько унизительно для обеих сторон. Это звучало разумно. Как почти всё, что говорила Беатрис. Алия крепче взялась за ручку тележки: — Тогда до Рождества. — Возможно. Они обе знали, что домой на Рождество она, скорее всего, не вернётся. Беатрис окинула её последним внимательным взглядом — от шляпки до начищенных туфель: — Не сутулься. — Я не сутулюсь. — Значит, не вздумай начинать. Никаких объятий не последовало. Беатрис лишь на секунду положила ладонь поверх руки Алии: — И не забывай, кто ты. Простой ответ неожиданно застрял в горле. Алия Харткорт. Дочь своей матери. Дочь своего отца.  — Не забуду, — сказала она. Беатрис убрала руку. Алия развернула тележку и направилась к барьеру. Не ускоряя шага, прошла сквозь кирпичную стену и оказалась среди клубов белого пара. Алый поезд уже ожидал у платформы. Повсюду мелькали чёрные школьные мантии, разноцветные шарфы и клетки с совами. Старшие ученики окликали друг друга, смеялись и высовывались из окон. Чуть поодаль стояла небольшая разрозненная группа детей с иностранными чемоданами. Рядом с ними ведьма в тёмно-синей мантии сверялась со списком: — Переводные ученики и прибывшие из Европы — сюда! Пожалуйста, приготовьте документы! Алия толкнула тележку в её сторону. Ведьма в синем нашла её фамилию в списке и поставила напротив галочку: — Алия Харткорт, бывшая ученица Ильверморни, седьмой курс? — Да. — Последний вагон. Ваша группа будет входить в замок отдельно от остальных. Алия поднялась в поезд, не оглядываясь на барьер. Тётя Беатрис всё равно уже ушла. Или, по крайней мере, сделала бы вид, что ушла. Для Харткортов это было почти одним и тем же. Последний вагон оказался почти пустым. Здесь не было высунувшихся из окон учеников, громких приветствий и родителей, пытавшихся в последнюю минуту передать детям забытые шарфы, свёртки с едой или наставления вести себя прилично. На дверях нескольких купе висели небольшие таблички с надписями на английском и французском. Переводных учеников просили не покидать отведённую им часть поезда до окончания проверки документов. Алия прочитала объявление дважды. Содержание от этого не стало менее оскорбительным. Она прекрасно понимала необходимость подобных мер. В Европе шла война — магическая и магловская, — границы менялись быстрее, чем Министерства успевали обновлять карты, документы подделывали, а под видом беженцев в Британию проникали те, кому было выгодно затеряться среди напуганных семей. И всё же выражение «не покидать отведённую часть» неприятно напоминало распоряжение для багажа, домашних животных или людей, не вполне заслуживающих доверия. Ведьма в тёмно-синей мантии, сверявшаяся со списком на платформе, проводила Алию до вагона и указала на открытую дверь: — Вы можете занять любое свободное купе, мисс Харткорт. Документы будут проверять уже после отправления. Ваш сундук доставят в багажное отделение. Она говорила быстро, с таким отчётливым лондонским акцентом, что слова теснились друг за другом, не оставляя между собой ни малейшего пространства. — Благодарю, — ответила Алия. Ведьма на мгновение задержала на ней взгляд. Американское произношение по-прежнему выдавало её с первых слов. За прошедшие годы оно немного смягчилось, лишилось наиболее резких интонаций, однако не исчезло. В Британии стоило ей открыть рот, как собеседники начинали либо говорить медленнее, будто перед ними находилась слабоумная, либо задавать вопросы о Нью-Йорке, ковбоях и магловском кино. При этом большинство из них никогда не покидало пределов собственного графства. — Вы ведь свободно говорите по-английски? — всё-таки спросила женщина. Алия посмотрела на неё: — В некоторые дни даже читаю. Повисла короткая пауза. Лицо ведьмы осталось непроницаемым, но кончик пера в её руке раздражённо дрогнул. — Последний вагон, мисс Харткорт. — Я уже здесь. Не дожидаясь ответа, Алия поднялась по узким металлическим ступеням. Её дорожная сумка неприятно ударилась о дверной косяк. Внутри тихо звякнула серебряная чернильница, и Алия мысленно выругалась. Разумеется, британцам не пришло в голову сделать проходы достаточно широкими для багажа. Вероятно, теснота считалась важной частью воспитания характера наряду с холодными спальнями, непрерывным дождём и необходимостью есть варёные овощи без приправ. В вагоне пахло угольным дымом, нагретым деревом и старой тканью. Под потолком тянулись сетки для багажа, на окнах висели тяжёлые зелёные занавески, а на стенах были укреплены небольшие латунные светильники. Сиденья обили тёмно-красным бархатом, вытертым на краях до сероватой основы. Поезд был чистым, но старым. Не просто старинным — именно старым, с потускневшими ручками, царапинами на лакированных панелях и окнами, которые, судя по щелям в рамах, зимой наверняка пропускали холодный воздух. В Ильверморни дорожные экипажи обновляли чарами каждые несколько лет. В Британии, похоже, считали, что любая вещь, пережившая три поколения владельцев, автоматически приобретала достоинство и не нуждалась в ремонте. Алия заглянула в первое купе. Там уже сидела пожилая женщина в траурной шляпке, окружённая четырьмя маленькими детьми и таким количеством свёртков, будто они собирались не в школу, а переселяться на другой континент. Во втором двое мальчиков спорили над картой, попеременно переходя с немецкого на какой-то незнакомый Алии язык. Третье оказалось свободным. Она вошла, подняла сумку на сиденье и села у окна по ходу движения. Стекло было покрыто тонким слоем копоти. За ним клубился пар, превращая платформу в череду размытых силуэтов. Сквозь белёсую завесу мелькали родители, совиные клетки и чёрные мантии. Поезд казался отделённым от них не стеклом, а какой-то иной, более надёжной границей. Алия сняла перчатки и аккуратно положила их рядом с собой. На противоположном сиденье лежал забытый номер «Ежедневного пророка». На первой странице сообщалось о новых ограничениях на международные перемещения, спорах между британским Министерством и Международной конфедерацией магов и росте числа беженцев из Центральной Европы. Заголовки были набраны огромными буквами. Содержание, судя по первым абзацам, состояло преимущественно из предположений, пересказов чужих предположений и возмущения по поводу того, что правительство недостаточно подробно опровергает слухи. Алия перелистнула страницу. Британская пресса была устроена любопытно: сначала она пугала читателя до полусмерти, затем обвиняла его в панике, а на следующей странице предлагала приобрести успокаивающий эликсир со скидкой. Газету она отложила. Из сумки Алия достала тонкую книжку в синей обложке. Это было американское издание Le Petit Prince, немного потрёпанное по краям. Книга легко помещалась в ладони и почти ничего не весила. Именно поэтому она пережила несколько переездов, в отличие от множества более солидных томов, оставленных на другом берегу океана. Алия открыла страницу, которую загнула вчера вечером. Прочесть она успела две строки. Дверь купе осторожно отъехала в сторону. На пороге стояли те самые светловолосые девочки, которых она заметила на магловской стороне вокзала. Вблизи стало ясно, что старшей было не больше шестнадцати. Её каштановое пальто оказалось тщательно вычищенным, но старым: на манжетах ткань блестела от долгой носки, одна пуговица отличалась от остальных, а кожаная ручка чемодана была обмотана бечёвкой. Младшая девочка прижимала к груди клетку с голубым существом. Оно походило на крупную жабу с маленькими перепончатыми крыльями, прижатыми к округлому телу. При каждом вдохе его полупрозрачное горло надувалось и начинало светиться мягким лазурным светом. Старшая заглянула внутрь: — Простите, эти места свободны? — спросила она на ломаном английском, хотя было видно, как старательно она говорила. — Oui. Entrez.  На лице девушки мелькнуло облегчение: — Vous parlez français.  — Assez bien.  Это была излишняя скромность. Французский Алия учила с детства, как и её старшие брат с сестрой. В определённых кругах неспособность поддержать беседу на французском считалась почти такой же неловкостью, как незнание собственных предков или неправильный выбор вилки за ужином. Девушки вошли. Старшая с трудом подняла чемодан на багажную сетку, после чего забрала клетку у сестры и поставила на сиденье у окна. Голубая жаба недовольно квакнула и расправила крылья. — Je m’appelle Camille Vautrin. Et voici ma sœur, Manon. — Алия Харткорт. Камиль немного удивилась английской фамилии, но спрашивать ничего не стала. Манон, напротив, разглядывала Алию без всякого стеснения. Ей было лет одиннадцать, не больше. Светлые волосы были собраны в две косы, одна из которых уже начала расплетаться. Из-под слишком длинного пальто выглядывали худые колени и полосатые чулки. — Vous êtes professeur? — спросила она. Камиль закрыла глаза. — Manon…  — Non. , — ответила Алия. — J’ai dix-sept ans.  Манон задумалась, сравнивая услышанное с увиденным: — Vous avez l’air plus âgée.  — Merci infiniment.  — Ce n’était pas un compliment, — поспешно вмешалась Камиль. — Je l’avais compris.  Манон забралась на сиденье рядом с сестрой и устроила клетку у себя на коленях, пока Камиль пыталась оправдать ее: — Elle veut dire que vous avez l’air sérieuse.  — Cela devient de mieux en mieux.  Камиль тихо рассмеялась. Смех у неё был негромким, почти виноватым, словно за последние месяцы она привыкла заранее извиняться за любой звук, способный привлечь внимание. — Ne faites pas attention à elle. Elle parle avant de réfléchir. — Beaucoup de gens ne parviennent jamais à la deuxième étape. Теперь Камиль улыбнулась открыто. Манон, не вполне поняв, оскорбили её или защитили, решила заняться клеткой. Она просунула палец между прутьями и погладила жабу по гладкой синей голове. Алия снова открыла книгу, показывая, что не возражает против их общества, но и не намерена немедленно начинать задушевную беседу. Камиль приняла это без обиды. Она сняла пальто, сложила его рядом и принялась проверять карманы сестры, один за другим извлекая оттуда билет, носовой платок, две пуговицы, обломок мела и смятую обёртку от конфеты. Манон терпела обыск с выражением оскорбённого достоинства. На платформе раздался резкий свисток. По коридору торопливо прошла ведьма в синей мантии: — До отправления пять минут! Все сопровождающие должны покинуть поезд! Переводные ученики остаются в своих купе! Вслед за ней мимо двери пронеслись двое опоздавших мальчиков. Один нёс под мышкой котёл, второй тянул сразу два сундука, которые упрямо пытались разъехаться в разные стороны. Из соседнего купе заплакал ребёнок. Кто-то начал звать мать. Алия посмотрела в окно. Тётю Беатрис она не увидела. Это не удивило её и почему-то принесло облегчение. Двери вагонов захлопнулись. Паровоз ответил протяжным низким гудком. Под полом что-то тяжело дёрнулось, колёса со скрежетом провернулись, и платформа медленно поплыла назад. Манон прильнула к окну: — Camille, regarde!  Камиль тоже повернулась. Она никому не махала. На платформе не осталось человека, который мог бы ждать от неё прощального жеста. Алия опустила взгляд в книгу. Строки некоторое время не складывались в слова. Поезд набирал скорость. Красные кирпичные стены, железные опоры и стеклянная крыша вокзала сменились задними дворами, складами, трубами и тесными рядами домов. Кое-где вместо зданий зияли пустоты, заваленные щебнем. На уцелевших окнах белели бумажные полосы. Над крышами висели аэростаты заграждения — огромные серые тела, привязанные к земле длинными тросами. Лондон с этой стороны выглядел особенно неприветливо. Он был тесным, закопчённым и упрямо живым. Между разрушенными домами сушилось бельё. Возле железнодорожных путей женщины вскапывали небольшие огороды. На стене склада белела надпись, призывавшая экономить топливо. У перекрёстка мальчишки гоняли мяч, не обращая внимания на выбитые окна соседнего дома. Алия не любила Лондон. Она не успела узнать его достаточно хорошо, чтобы ненависть стала обоснованной, но город и не прилагал заметных усилий, чтобы ей понравиться. После американских улиц, широких и шумных, здесь всё казалось стиснутым. Дома прижимались друг к другу. Люди извинялись, не глядя в лицо, и немедленно наступали вам на ногу. Даже небо выглядело меньше, рассечённое трубами, крышами и проводами. В Британии пространство воспринимали как нечто подозрительное, что следовало немедленно разделить стеной, изгородью или хотя бы правилом. Поезд миновал окраины. Каменные здания стали попадаться реже, между ними появились поля, садовые участки и маленькие станции. За окном тянулись живые изгороди, мокрые от дождя. Они аккуратно расчерчивали землю на неровные зелёные квадраты. Американские пейзажи не обладали подобной сдержанностью. Там горизонт не стыдился собственного размера. Дорога могла идти прямо много миль, лес — простираться до самого края неба, а гора — возвышаться без обязательного древнего поместья у подножия. Алия скучала не по конкретному месту. Это было бы слишком просто. Она скучала по простору, по знакомой манере речи, по людям, которые не превращали каждый вопрос в испытание хороших манер. И по школе, где знала хотя бы расположение уборных. Дверь купе снова открылась. На этот раз вошёл худой темноволосый мальчик лет пятнадцати. На нём было длинное серое пальто с бархатным воротником, явно перешитое с чужого плеча. Под мышкой он держал деревянный футляр, а в другой руке — потрёпанный чемодан. Он посмотрел на Алию, затем на сестёр Вотрен: — Pardon. Il n’y a plus de place ailleurs.  — Entrez, — сказала Камиль. Мальчик положил чемодан на пол, а футляр бережно устроил на багажной сетке. — Marek Wolski.  Камиль представила себя и сестру. Алия представилась следом. Марек сел ближе к двери. Он держался очень прямо, положив обе ладони на колени, будто ожидал проверки. Его пальцы были покрыты тонкими светлыми шрамами, а ногти коротко обрезаны. На шее виднелся край красного вязаного шарфа, совершенно не сочетавшегося с остальной одеждой. — Vous venez de France?  — спросил он у сестёр. — De Dijon. Et vous?  — Cracovie. После этого разговор прервался. Название города осталось висеть между ними, слишком большое и тяжёлое для вежливой беседы в поезде. Манон первой нарушила молчание: — Qu’y a-t-il dans la boîte?  Марек посмотрел на деревянный футляр. — Un violon. — Vous jouez bien?  — Non.  — Pourquoi l’emportez-vous, alors? Марек чуть помедлил: — Parce qu’elle appartenait à ma mère. Камиль тихо произнесла: — Manon, ça suffit. Девочка опустила глаза. — Pardon. — Ce n’est rien.  Марек отвернулся к окну. Алия снова взялась за книгу. Теперь никто не пытался разговаривать. Первые полчаса прошли под размеренный перестук колёс. Поезд покачивался, страницы слегка дрожали в руках, а пейзаж за окном постепенно становился всё зеленее. Временами мимо проносились маленькие станции, где пассажирские платформы были почти пусты. Несколько раз они пересекали реки, тёмные от недавнего дождя. Читать в движущемся поезде оказалось неудобно. Слова расплывались, стоило надолго опустить взгляд, и Алие приходилось каждые несколько минут смотреть в окно. Тем не менее она упрямо продолжала. Книга служила не только развлечением, но и достаточно ясным предупреждением: её общество не запрещено, однако вовсе не обязательно. Предупреждение действовало до появления британского старосты. Он вошёл без стука примерно через сорок минут после отправления. Высокий, нескладный, с рыжеватыми волосами и значком Пуффендуя на груди, он держал под мышкой стопку пергаментов. Его галстук уже сбился набок, а на левой щеке темнел след чернил. — Доброе утро. Меня зовут Фергюс Уитби, я один из старост, отвечающих за новых учеников. Мне нужно объяснить вам несколько правил. Он произнёс всё это почти на одном дыхании с ужасным лондонским акцентом. Манон растерянно посмотрела на сестру. Камиль нахмурилась. Марек, по всей видимости, понял только приветствие. Староста продолжил, не заметив отсутствия восторга: — До прибытия вы должны оставаться в двух последних вагонах, если только вас не сопровождает староста или представитель школы. Обеденная тележка пройдёт около часа. Примерно за сорок минут до прибытия необходимо переодеться в школьную форму. Багаж оставляете в поезде, его доставят в спальни. Домашних животных нельзя выпускать в коридор. По прибытии первокурсники и все, кто раньше не учился в Хогвартсе, должны дождаться школьного смотрителя на платформе. Всё понятно? Никто не ответил. Фергюс обвёл купе взглядом. — Вы говорите по-английски? — Некоторые, — сказала Алия. Староста заметно обрадовался: — Прекрасно. Тогда, может быть, вы переведёте? Алия медленно закрыла книгу. Тётя Беатрис предсказывала это менее часа назад. Невыносимее всего было то, с какой регулярностью она оказывалась права. — Разумеется, — произнесла Алия. — Я ведь именно за этим пересекла половину страны. Фергюс снова не понял, была ли это шутка. Алия повернулась к остальным и перешла на французский: — Nous devons rester dans les deux derniers wagons jusqu’à l’arrivée. Le chariot de nourriture passera dans environ une heure. Il faudra mettre les uniformes avant d’arriver. Laissez les bagages dans le train. À la gare, tous ceux qui entrent à Poudlard pour la première fois doivent attendre le gardien de l’école.  Марек кивнул. Камиль поблагодарила её. Манон подняла руку, словно находилась на уроке. — Et Plume?  — Кто такая Плюм? — спросил Фергюс. Манон подняла клетку. Голубая жаба распахнула крылья и издала мелодичный звук, похожий на звон маленького колокольчика. Староста отшатнулся: — Что это? — Un crapaud bleu de Bretagne, — ответила Манон. — Это летучая мышь. Девочка возмущённо прижала клетку к груди: — Ce n’est pas une chauve-souris!  — Она говорит, что это не летучая мышь, — перевела Алия. — Я понял. — Тогда зачем смотрите на меня? Фергюс осторожно приблизился к клетке. Плюм выпустила язык, обвила им одну из пуговиц на его мантии и дёрнула. — Эй! Манон засмеялась. Староста освободил пуговицу и отступил на безопасное расстояние. — В Хогвартс разрешено привозить сову, кошку или жабу. — Это жаба, — напомнила Алия. — У неё есть крылья. — В правилах не сказано, что у жабы их не должно быть. Фергюс открыл рот, снова закрыл его и посмотрел на Алию с зарождающейся неприязнью: — Я уточню у профессора Дамблдора. — Непременно. Полагаю, это вопрос государственной важности. Камиль прикрыла рот ладонью. Староста сделал вид, что не заметил: — Теперь документы. Мисс… Он посмотрел на верхний пергамент: — Мисс Эйлия Харткорт? — Алия. — Простите? — Моё имя произносится «А-ли-я». — Здесь написано иначе. — Здесь написано ровно то же самое. Фергюс с сомнением изучил пергамент, но спорить не стал. — Бывшая ученица Ильверморни, седьмой курс. Вам назначат проверочные работы по основным предметам. Результаты нужны, чтобы преподаватели определили, сможете ли вы готовиться к ЖАБА вместе с остальными семикурсниками. — Я получила письмо с расписанием испытаний. — Тогда распишитесь здесь. Он протянул ей пергамент и перо. Алия сначала прочла документ полностью. В нём подтверждалось лишь получение школьных правил, согласие пройти проверку знаний и обязанность соблюдать требования преподавателей. Никаких скрытых оговорок она не заметила, однако всё равно провела пальцем по нижнему краю листа, проверяя, не нанесены ли на него невидимые руны. Фергюс начал нетерпеливо переступать с ноги на ногу: — Это обычная формальность. — Формальности особенно полезно читать. Она подписалась и вернула пергамент. Староста просмотрел подпись, затем остальные бумаги: — Вы намерены продолжить занятия по семи предметам? — Пока да. — Семь ЖАБА — довольно много. — В Ильверморни это считалось нормальной нагрузкой. В действительности это было не совсем так. Семь продвинутых дисциплин считались серьёзной нагрузкой в любой школе. Однако Алия не собиралась давать британскому старосте повод снисходительно объяснять ей пределы собственных возможностей. К тому же окончательный список ещё предстояло утвердить. За последние годы её образование стало неровным. В боевой магии, защитных чарах и некоторых разделах рун она ушла значительно дальше обычной школьной программы. Зато британская история магии представляла собой почти сплошное белое пятно, если не считать наиболее крупных событий. Местные растения отличались от тех, с которыми она работала в Ильверморни, а английские зельевары порой использовали совершенно иные названия для знакомых ингредиентов. Даже там, где знания совпадали, методы могли различаться. В приложенном к письму Хогвартса перечне тем три страницы посвящались восстаниям гоблинов в Британии. Об американским законодательстве после салемских процессов не упоминалось вовсе. Складывалось впечатление, что составители программы считали остров центром не только магического мира, но и Вселенной, а события за его пределами — любопытными местными недоразумениями. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Англичане умудрялись называть собственный чемпионат «международным», если в нём участвовал хотя бы один шотландец. Фергюс перешёл к Камиль. Проверка документов заняла около четверти часа. Алия переводила вопросы и ответы, объясняла смысл незнакомых формулировок и дважды просила старосту говорить медленнее. Выяснилось, что Камиль предстояло поступить на шестой курс, Манон — на первый, а Марека после проверки знаний могли определить либо на пятый, либо на шестой. — Как проходит распределение? — спросила Камиль. Фергюс уже собирал пергаменты в стопку: — Обычно. — Она не знает, что в Хогвартсе считается обычным, — заметила Алия. — Ах да. Конечно. В Большом зале на вас наденут Распределяющую шляпу. Она определит, какой факультет вам подходит. После перевода в купе воцарилась тишина. Камиль первой решила, что ослышалась: — Un chapeau?  — Oui.  — Elle choisit comment?  — Elle lit vos pensées.  Манон широко раскрыла глаза: — Toutes? Фергюс не понимал разговора, но выражение лица девочки истолковал верно: — Шляпа не рассказывает залу о том, что увидит. Она лишь называет факультет. Алия перевела. Манон не успокоилась: — Et si je ne veux pas qu’un vieux chapeau entre dans ma tête? Это был вполне разумный вопрос, на который Алия с удовольствием ответила: — Alors vous découvrirez probablement que les Anglais apprécient davantage leurs traditions que le consentement des élèves. — Что вы ей сказали? — подозрительно спросил Фергюс. — Что бояться нечего. — Это заняло довольно много слов. — Французский язык очень выразителен. Староста посмотрел на неё ещё несколько секунд. — В Хогвартсе четыре факультета, — продолжил он наконец. — Гриффиндор, Пуффендуй, Когтевран и Слизерин. Факультет становится вашей школьной семьёй. Вы живёте вместе, посещаете часть занятий и зарабатываете общие баллы. Алия перевела и добавила от себя: — Les Britanniques divisent les enfants de onze ans selon quatre qualités et s’étonnent ensuite qu’ils deviennent des caricatures de ces qualités.  Камиль тихо фыркнула. — Мисс Харткорт, — произнёс Фергюс, — я не знаю, что именно вы говорите, но выражение вашего лица мне не нравится. — Не беспокойтесь. Оно редко кому нравится. Манон снова подняла руку: — Quel dortoir est le plus chaud?  Алия перевела. Фергюс задумался: — Вероятно, в Гриффиндоре. Их башня расположена рядом с несколькими каминными трубами. — А где холоднее всего? — В Слизерине. Их гостиная находится под озером. Алия медленно повернула голову: — Под озером? — В подземельях. — Разумеется. — Что? — Ничего. Продолжайте. Она уже начинала понимать логику Хогвартса. Одних детей селили в башне, заставляя ежедневно преодолевать сотни ступеней. Других помещали под огромной массой ледяной воды. Вероятно, Пуффендуй обитал внутри печи, а Когтевран — где-нибудь на крыше без перил. — У меня ещё три купе, — сказал Фергюс. — Если возникнут вопросы, обратитесь к старосте. И, пожалуйста, не выпускайте это существо. Плюм снова потянулась к его пуговицам. Фергюс поспешно вышел и закрыл за собой дверь.Несколько секунд все молчали. Затем Камиль сказала: — Je crois qu’il ne vous aime pas beaucoup.  — Nous nous connaissons depuis moins de vingt minutes. Il est trop tôt pour parler d’affection. — Vous êtes toujours comme ça avec les Anglais?  Алия посмотрела на закрытую дверь: — Seulement lorsqu’ils le méritent. 

Тележка с едой появилась вскоре после полудня. Её везла полная женщина в белом переднике. От неё пахло ванилью, корицей и паром. На полках громоздились тыквенные пирожки, кексы в форме котлов, лакричные палочки, сэндвичи и бутылки с тыквенным соком. Увидев иностранную группу, женщина заговорила особенно громко и тщательно, растягивая каждое слово: — НЕ ЖЕЛАЕТЕ ЛИ ЧЕГО-НИБУДЬ КУПИТЬ? Марек вздрогнул. Камиль растерянно посмотрела на Алию. — Она спрашивает, хотите ли вы еды, — перевела та обычным голосом. Женщина улыбнулась. — О, вы им помогаете. Какая молодец. Алия почувствовала, что начинает скучать по Фергюсу. Манон немедленно заинтересовалась кексами-котлами. Камиль пересчитала монеты в маленьком кошельке и тихо сказала сестре, что у них есть еда с собой. Манон опустила глаза, но спорить не стала. Алия заметила это. — Четыре тыквенных пирожка, два котла и бутылку сока, — сказала она продавщице. — Конечно, дорогая. Что-нибудь ещё? — У вас есть кофе? Женщина посмотрела на неё с таким изумлением, словно Алия попросила принести стакан керосина. — В поезде подают чай. — Разумеется. Она расплатилась и разложила покупки на столике: — Prenez, — сказала Алия. Камиль покачала головой. — Ce n’est pas nécessaire.  — Je ne pourrai pas manger tout cela seule.  — Vous n’étiez pas obligée d’acheter autant.  — Maintenant il est trop tard pour en discuter.  Манон смотрела на кекс, не мигая. Камиль сдалась: — Dis merci.  — Merci, mademoiselle Harcourt.  — Алия, — поправила она. Тётя Беатрис снабдила её куда более внушительным обедом. В жестяной коробке обнаружились сэндвичи с холодной говядиной и хреном, два варёных яйца, яблоки, кусок тминного кекса и маленькая баночка с солью. Всё было аккуратно завёрнуто в вощёную бумагу и уложено так плотно, что между свёртками не осталось свободного пространства. На дне лежала сложенная салфетка с вышитой буквой «Х». Алия разложила еду на всех. Марек сначала отказывался, затем всё же взял половину сэндвича. Взамен он достал из кармана небольшой свёрток с сухим печеньем. Камиль поделилась засахаренными каштанами, которых у неё оказалось всего шесть. Манон разломила кекс-котёл и предложила половину Плюм. Жаба проглотила её целиком, после чего издала довольный звон. Тыквенный пирожок оказался почти таким, как Алия ожидала: слишком мягким, слишком пресным и с неопределённой начинкой, которую британцы, вероятно, считали пряной. Она сделала второй кусок лишь для того, чтобы убедиться в справедливости первого впечатления. — Vous n’aimez pas?  — спросила Камиль. — J’essaie de comprendre ce que la citrouille leur a fait pour mériter cela.  Камиль попробовала свой пирожок: — Ce n’est pas si mauvais. — Vous avez traversé la moitié de l’Europe. Vos critères ont dû baisser. Марек неожиданно усмехнулся. После еды разговор пошёл легче. Камиль рассказала, что училась в Шармбатоне и должна была начать шестой год. Их семья покинула Францию в начале лета, некоторое время жила у дальних родственников в Испании, а затем получила разрешение переехать к двоюродной бабушке в Эдинбург. Манон прежде занималась дома и должна была впервые поступить в школу. — Elle voulait aller à Beauxbâtons, — сказала Камиль. — Parce que l’uniforme y est plus joli, — пояснила Манон. («Потому что там форма красивее.») — C’est une excellente raison.  — Et vous? Pourquoi avez-vous quitté votre école? Вопрос был неизбежным. Алия отложила яблоко: — Ma famille est britannique. Mon père a étudié à Poudlard et souhaitait depuis longtemps qu’au moins l’un de ses enfants y termine ses études. Après l’attaque contre Ilvermorny, mes parents ont décidé que ce serait plus prudent.  — Vous étiez là pendant l’attaque?  — Non. Ответ прозвучал достаточно спокойно, чтобы Камиль не стала расспрашивать. — Vous aimez l’Angleterre? — спросила Манон. Алия посмотрела за окно. Поезд пересекал широкую равнину. За живыми изгородями тянулись мокрые поля. Вдалеке виднелась деревня с одинаковыми серыми крышами, церковным шпилем и одной узкой дорогой. — Je n’ai pas encore pris de décision définitive.  Камиль улыбнулась: — Cela signifie non.  — Cela signifie que je suis polie. — Vous n’avez pas l’air très polie.  Манон засмеялась так громко, что Плюм взмахнула крыльями. Марек до этого почти не участвовал в беседе. Теперь он спросил на медленном, осторожном английском: — Ваша школа… Ильверморни. Она похожа на Хогвартс? Алия ответила ему тоже по-английски: — Не думаю. Ильверморни находится на горе, но там значительно больше света. Здания перестраивали много раз, поэтому внутри нет такого количества бесполезных коридоров и лестниц. — Вы ещё не видели Хогвартс, — заметила Камиль. — Я читала планы и историю школы. — У вас есть планы школы? — У меня есть официальная схема, приложенная к письму. Она занимает четыре страницы и трижды предупреждает, что расположение некоторых помещений может изменяться. — Помещения меняются? — По всей видимости. Марек нахмурился: — Зачем? — Подозреваю, британцам показалось недостаточно сложным просто ходить на уроки. Он задумался над этим и, кажется, решил, что Алия говорит серьёзно. — В Хогвартсе движутся лестницы, — добавила она. — Некоторые двери открываются только после определённого прикосновения или вопроса. Другие ведут не туда, куда вели накануне. Также в замке живут призраки и полтергейст. Манон перестала жевать: — Un esprit frappeur? — Oui. — Dangereux?  — Surtout pour la dignité, d’après ce que j’ai lu.  Камиль покачала головой: — Je commence à comprendre pourquoi votre tante s’inquiète de la nourriture. 

После обеда Алия достала из сумки школьные бумаги. Она уже изучала их столько раз, что могла почти дословно повторить перечень правил, однако в поезде сведения воспринимались иначе. До этого Хогвартс существовал в письмах, книгах и рассказах отца. Теперь он приближался с каждым поворотом колёс. На первом листе было напечатано расписание проверочных испытаний. Трансфигурация назначалась на понедельник утром, Чары — после обеда. Во вторник предстояло Зельеварение, затем Защита от тёмных искусств. Проверка по Рунам должна была проходить отдельно, поскольку программа Ильверморни в этой области значительно отличалась от британской. Историю магии Алии позволили пока посещать без испытания. Вероятно, профессор решил, что любой ученик, способный сидеть тихо и держать глаза открытыми, уже соответствует минимальным требованиям. Она перевернула страницу. Семикурсникам предлагалось выбрать не менее трёх и не более семи предметов для сдачи ЖАБА. Алия предварительно указала семь, но всё чаще сомневалась насчёт Зельеварения и Травологии. В Ильверморни она не была лучшей в зельях. Рецепты требовали точности, терпения и готовности следовать инструкции до тех пор, пока не появлялась веская причина её изменить. С точностью у Алии проблем не возникало. С двумя остальными качествами — время от времени. Она могла безошибочно приготовить сложный состав, если понимала принцип взаимодействия ингредиентов, но сухое заучивание последовательностей быстро начинало её раздражать. Некоторые однокурсники обладали почти инстинктивным чувством котла: знали, когда уменьшить пламя, замечали разницу между двумя одинаковыми оттенками пара. Алии приходилось добиваться этого вниманием и практикой. С Травологией было ещё хуже. Она разбиралась в полезных свойствах многих растений, умела работать с опасными видами и оказывать помощь при отравлениях. Но растения не любили её рук. Черенки вяли, корни ломались, а одна особенно злопамятная американская кусачая лиана преследовала Алию по теплице три недели. Зато практические Чары и Защита давались легче. Не потому, что она обладала каким-то исключительным даром, а потому, что последние годы у неё было значительно больше причин заниматься ими, чем у большинства школьников. В Хогвартсе её прежний опыт мог оказаться преимуществом. Или набором привычек, которые преподавателям придётся исправлять. Алия достала перо и сделала на полях несколько пометок. Рядом с Зельеварением поставила вопросительный знак. Напротив Истории магии написала: «Найти учебники за пятый и шестой годы». Под перечнем тем по Травологии — «Не брать Сирила в партнёры». Она замерла, глядя на написанное имя. Чернила ещё блестели. Пять лет назад подобная пометка появилась бы сама собой. Сирил неплохо разбирался в ядовитых растениях, но относился к правилам безопасности как к личному оскорблению. Однажды он поджёг корни дремучника, чтобы проверить, действительно ли дым вызывает непрерывную икоту. Выяснилось, что вызывает. Икали потом все, включая преподавателя. Алия провела пером по имени, превращая его в плотную чёрную линию. За пять лет люди менялись. Она изменилась. Сирил и Антонин тоже наверняка уже не были теми мальчишками, которых она помнила. Возможно, смех на платформе вообще принадлежал кому-то другому. Она закрыла чернильницу и вернулась к книге. Через некоторое время дверь в конце вагона открылась. В коридоре послышались голоса учеников из основной части поезда. Кто-то спорил о квиддиче, кто-то громко жаловался на расписание. Затем мимо купе прошла группа старшекурсников. Алия заметила их лишь краем глаза. Сначала мелькнула светлая голова высокого юноши. За ним шли ещё двое в расстёгнутых мантиях. Один что-то рассказывал, сопровождая слова быстрыми движениями рук. Знакомый голос. Сирил. Теперь Алия была уверена. Он повзрослел, стал выше и шире в плечах. Каштановые волосы были зачёсаны назад, хотя одна прядь уже выбилась и падала на лоб. В его облике осталось достаточно от прежнего мальчишки, чтобы она узнала его сразу, и достаточно нового, чтобы не решиться окликнуть. Сирил не посмотрел в купе. Через несколько шагов всех троих остановила ведьма в синей мантии: — Эта часть поезда отведена новым ученикам. Вернитесь, пожалуйста, в свои вагоны. — Мы только ищем свободное купе, — донёсся голос одного из юношей. — В первых вагонах их достаточно. — Мы можем хотя бы… Соединительная дверь закрылась, обрезав остаток фразы. Алия ещё несколько секунд смотрела на матовое стекло. Камиль подняла голову от книги: — Vous les connaissez? — Je les connaissais autrefois. — Vous n’avez pas voulu les appeler? Алия расправила загнувшийся угол страницы: — S’ils sont toujours les mêmes, j’aurai bientôt du mal à m’en débarrasser.  Камиль не стала задавать следующий вопрос. За это Алия была ей благодарна.

Во второй половине дня дождь прекратился. Небо постепенно светлело, хотя солнце так и не появилось. Земля за окном менялась: ровные поля уступали место холмам, редким лесам и всё более широким пустошам. Дома попадались реже. Каменные ограды тянулись вдоль путей, исчезали за подъёмами и снова возникали на противоположных склонах. Поезд продолжал идти на север. В купе стало прохладнее. Из оконной рамы действительно тянуло воздухом. Алия надела жакет, Камиль завернула Манон в пальто, а Марек повязал красный шарф. Около четырёх часов поезд неожиданно нырнул в длинный туннель. За окном стало чёрным-черно. Отражения пассажиров возникли на стекле: бледное лицо Камиль, светлые косы Манон, неподвижный профиль Марека. Плюм засияла в клетке ярче, окрашивая купе в голубой цвет. В этом свете лицо Алии казалось почти бескровным. Светлые кудри, собранные у затылка, начали выбиваться из причёски. Она машинально поправила шпильку. Поезд покачнулся. На несколько секунд в ушах возник неприятный гул, словно давление в туннеле изменилось слишком резко. Алия нахмурилась и прижала пальцы к виску. — Ça va?— спросила Камиль. — Oui. Le tunnel.  Гул исчез так же быстро, как появился. Впереди показался свет, и купе снова наполнилось серым днём. Алия убрала руку от виска. Вероятно, она просто слишком долго читала в движении. Больше к этому никто не возвращался.

Переодеваться начали после пяти. Ведьма в синем снова прошла по вагону и предупредила, что до станции остаётся меньше часа. Мальчиков отправили в соседние купе, девочкам велели задёрнуть занавески. Алия сняла с багажной сетки дорожную сумку и достала аккуратно сложенную форму. Чем дольше она смотрела на неё, тем меньше та ей нравилась. Чёрная шерстяная мантия была сшита безупречно. Беатрис лично пригласила портниху, трижды проверила длину рукавов и не позволила оставить ни одной лишней складки. Однако хорошая работа не могла исправить основную проблему: форма Хогвартса выглядела так, словно школу основали люди, испытывавшие глубокое недоверие к цвету. Чёрная юбка. Чёрные чулки. Чёрная мантия. Чёрная островерхая шляпа, назначение которой оставалось загадкой. Под мантией полагалось носить белую блузку и тёмный жилет. До распределения на одежде не было факультетских знаков, поэтому новые ученики напоминали участников одной длинной и крайне унылой похоронной процессии. Камиль развернула свою форму и издала тихий стон: — C’est affreux. — Enfin quelqu’un ose le dire. Камиль приложила мантию к себе: — On dirait que nous allons à un enterrement.  — Peut-être celui du bon goût.  Манон уже натянула свою мантию поверх платья. Рукава закрывали ей пальцы, а подол волочился по полу: — J’aime bien.  — Tu ressembles à un rideau. — Un rideau magique. — Cela change tout.  Алия расстегнула дорожное платье. Форма Ильверморни была сложена на самом дне её сундука, но одну её часть она всё же взяла с собой. Маленькая золотая брошь в форме гордиева узла лежала во внутреннем кармане сумки. В прежней школе ею застёгивали сине-клюквенные мантии. Алия подержала брошь на ладони, затем приколола с внутренней стороны жилета, где её никто не увидит. Хогвартс мог требовать чёрную форму. Это не означало, что ему следовало получить всё. Она переоделась и подошла к маленькому зеркалу над сиденьем. Мантия сидела хорошо. В этом заключалось единственное её достоинство. Чёрный цвет подчёркивал бледность кожи и делал светлые волосы почти серебристыми. Высокий воротник выглядел строже, чем ей хотелось, а юбка оказалась тяжелее и длиннее привычной. Алия надела шляпу. Камиль посмотрела на неё и изо всех сил попыталась сохранить серьёзное выражение лица. — Смейся, — разрешила Алия. Камиль рассмеялась. Манон поддержала её, не проявляя никакой сдержанности. Алия сняла шляпу. — Я понесу её в руке. — Mais si c’est obligatoire?  — Alors cette école commencera notre relation par un conflit. Она убрала дорожную одежду в сумку и помогла Манон подвернуть слишком длинные рукава. Камиль пыталась справиться с подолом сестры заклинанием, но британская форма была защищена от несанкционированного изменения размера. Ткань упрямо возвращалась к исходной длине. — У них даже одежда не принимает чужих решений, — заметила Алия. В конце концов она закрепила подол изнутри несколькими булавками. Когда занавески раздвинули, Марек уже ждал в коридоре. Его форма тоже была велика, особенно в плечах, зато красный шарф он оставил на шее, спрятав под мантией. — Вам идёт, — сказал он Алие на английском. Она посмотрела на него через зеркало. — Это очень любезная ложь. — Я говорил про чёрный цвет. — Тогда менее любезная. Марек чуть улыбнулся. За окном уже сгущались сумерки. Поезд начал замедляться, когда небо окончательно потемнело. Сначала изменился ритм колёс. Затем за стенами вагона протяжно заскрежетали тормоза, а багаж на верхних полках мелко задрожал. В коридоре появились ученики. Все торопились, перекликались и пытались одновременно протиснуться к выходу. Ведьма в синем встала у соединительной двери и не позволила основной толпе смешаться с иностранцами: — Подождите, пока платформа освободится! Первокурсники и новые ученики выходят последними! Манон прижала клетку к груди: — Est-ce que nous sommes déjà en Écosse?  — Oui. — ответила Камиль. — Comment le sais-tu? — Il fait encore plus froid.  Алия не могла с ней поспорить. Стоило двери вагона открыться, внутрь ворвался сырой ночной воздух. Он пах мокрым камнем, дымом и хвойным лесом. После душного купе холод показался особенно резким. Ученики один за другим спрыгивали на платформу. Алия вышла вслед за Мареком. Станция была маленькой и почти целиком утопала в темноте. Под навесом горели керосиновые фонари, их жёлтый свет растворялся в густом паре. Красный поезд тянулся вдоль платформы, из открытых дверей высыпали последние пассажиры. Большинство старших учеников направлялось к выходу со станции. Там, за каменной оградой, в темноте угадывались высокие крытые экипажи. Несколько голосов звали друг друга по именам. Кто-то смеялся, кто-то жаловался на холод. Алия искала знакомые лица лишь первые несколько секунд. Затем заставила себя отвернуться. Возле дальнего фонаря стоял мужчина в длинном промасленном плаще. Он был невысоким, широкоплечим и кривоногим, словно провёл большую часть жизни верхом на слишком маленькой лошади. Из-под потёртой шляпы выбивались седые волосы. Нижнюю половину лица скрывали густые усы, а в левой руке он держал тяжёлый латунный фонарь. Рядом с ним сидел чёрный терьер с одним белым ухом. — Первогодки! — крикнул мужчина. Голос у него оказался неожиданно мощным. — Все первогодки ко мне! И те, кто в замке раньше не учился, тоже! Неважно, сколько вам лет и сколько вы о себе думаете! Несколько одиннадцатилетних детей захихикали. Алия осталась стоять. Ведьма в синем подтолкнула группу переводных учеников вперёд: — Это школьный смотритель, мистер Огг. Вы отправитесь с ним. — На лодках? — уточнила Алия. — Именно. — Даже старшекурсники? — Все, кто впервые прибывает в Хогвартс. — Почему? Ведьма посмотрела на неё так, словно ответ был очевиден: — Традиция. Разумеется. Алия взяла дорожную сумку и присоединилась к первокурсникам. Мистер Огг быстро пересчитал их по головам. Первогодок было немного — около трёх десятков. Вместе с иностранными учениками собралась группа почти из сорока человек: — Багаж оставляйте! — распорядился смотритель. — Доедет без вас. Клетки туда же. По двое в ряд и глядите под ноги. Тропа мокрая. Он поднял фонарь и зашагал с платформы. Терьер побежал впереди. Дорога почти сразу пошла вниз. Она оказалась узкой, каменистой и действительно мокрой. По обе стороны теснились высокие сосны. Их ветви переплетались над головами, скрывая небо, и капли дождя срывались с иголок на ученические шляпы. Алия несла свою шляпу под мышкой. Позади кто-то несколько раз поскользнулся. Девочка с двумя длинными косами жалобно спросила, далеко ли ещё идти. Мистер Огг ответил: — Не дальше, чем нужно. Британские дети, по всей видимости, сочли это исчерпывающим объяснением. Манон шла между Камиль и Алией. Её подол снова начал распускаться и цеплялся за камни. После третьей остановки Алия достала палочку. — Attendez. Она присела, собрала лишнюю ткань в несколько складок и закрепила её простым удерживающим заклинанием поверх школьной защиты. Изменить саму мантию было нельзя, зато ничто не запрещало временно удерживать ткань в нужном положении. — Cela devrait tenir jusqu’au château.  — Merci.  — Regardez où vous mettez les pieds.  Они пошли дальше. Тропа становилась всё круче. Сквозь деревья время от времени проступали участки тёмного неба. Ветер приносил запах большой воды — холодный, минеральный, почти металлический. Затем лес внезапно закончился. Мистер Огг остановился у края спуска и поднял фонарь. — Вот он, — сказал он. — Хогвартс. Группа затихла. Внизу лежало огромное чёрное озеро. Вода была такой тёмной, что первые секунды Алия не различала границы между ней и берегом. Лишь потом заметила тонкие линии отражений, расходившиеся по поверхности от далёких огней. На противоположной стороне возвышался замок. Он стоял на скале, будто вырос из неё вместе с башнями, зубцами и отвесными стенами. Сотни окон горели тёплым золотым светом. Высокие крыши пересекали облака, самые тонкие шпили почти растворялись в ночном небе. Отражение замка дрожало в воде и ломалось на длинные светящиеся полосы. Ни одна фотография не передавала его размеров. На снимках Хогвартс выглядел древним, величественным и несколько нелепым сооружением, которое строили разные поколения архитекторов, не способных договориться между собой. В действительности в нём не было ничего нелепого. Он подавлял. Не высотой и даже не возрастом, а уверенностью собственного присутствия. Замок не пытался понравиться тем, кто к нему приближался. Не обещал уюта, безопасности или счастливых школьных лет. Он просто стоял здесь — слишком давно, чтобы нуждаться в чьём-либо одобрении. Ильверморни тоже находилась на горе, но была другой. Там пространство раскрывалось во все стороны. Утренний свет заливал склоны, ветер свободно проходил между башнями, а леса Массачусетса тянулись до самого горизонта. Даже старые части замка казались обитаемыми и живыми. Хогвартс напоминал крепость, которую однажды построили против целого мира и с тех пор не сочли нужным разобрать. Алия не собиралась восхищаться. По крайней мере, не вслух. — C’est magnifique, — прошептала Камиль. — C’est immense, — сказала Манон. Марек ничего не произнёс. Он смотрел на замок, чуть приоткрыв рот. — Лодки внизу! — объявил мистер Огг. — По четверо. Не вставать, руки в воду не совать и ничего не кормить. Особенно после того, как оно попросит. Несколько детей нервно засмеялись. — Что именно может попросить? — раздался чей-то голос. — Узнаешь — будет поздно, — отозвался Огг. Он повёл их вниз по каменным ступеням. У берега ожидали небольшие деревянные лодки. Они покачивались у низкого причала, хотя на озере почти не было волн. В каждой помещались четыре человека. Мистер Огг сел в первую вместе с тремя первогодками. Терьер устроился у него в ногах. — Рассаживайтесь! Старшие помогают младшим! Алия оказалась в одной лодке с Камиль, Манон и Мареком. Она села последней, положив шляпу на колени. Дерево под ногами было влажным. Лодка ощутимо качнулась, когда Алия перенесла вес, и Манон вцепилась в борт. — Je n’aime pas ça.  — Nous ne sommes pas encore partis.  — C’est précisément pour cela que je le dis maintenant. Алия посмотрела на девочку. В этом рассуждении присутствовала определённая логика. Мистер Огг поднял фонарь. — Все уселись? Тогда вперёд! Лодки одновременно оттолкнулись от берега. Никто не касался вёсел. Их вообще не было. Деревянные корпуса скользнули по воде сами, образовав неровную цепочку. Берег начал отдаляться. Вблизи озеро казалось ещё темнее. Свет фонарей проникал лишь на несколько дюймов под поверхность, выхватывая редкие серебристые пузырьки. Время от времени глубоко внизу что-то мерцало, но рассмотреть источник света не удавалось. Манон не отпускала борт. Плюм в клетке, напротив, явно заинтересовалась водой. Она прижалась мордой к прутьям, раздула светящееся горло и издала призывный звон. Из глубины ответил низкий гул. Манон побледнела: — Qu’est-ce que c’était?  — Probablement un écho. — сказала Камиль без особой уверенности. — Les échos ne vivent pas sous l’eau. Алия пересадила лягушку подальше от борта. — Ne regardez pas l’eau. Regardez les fenêtres du château.  Манон послушалась. Лодки двигались бесшумно. Слышались только плеск воды, скрип дерева и редкие голоса детей. Над озером стелился тонкий туман. Он касался поверхности длинными белёсыми полосами, обвивал лодки и оставлял влагу на волосах. Чем ближе они подплывали, тем выше поднимались стены. Постепенно становились различимы отдельные башни, каменные арки, крытые переходы и узкие балконы. Некоторые окна были распахнуты. Из одного донеслась музыка — несколько нот, сыгранных на фортепиано, — и тут же исчезла. Алия заметила небольшие движущиеся силуэты за освещёнными стёклами. Ученики уже находились внутри. Вероятно, ужин ждал только первокурсников и прибывших иностранцев. Среди тех силуэтов могли быть люди, которых она когда-то знала. Мысль не вызвала прежнего волнения. Только неприятное ощущение, похожее на ожидание разговора, который слишком долго откладывали. — Вы боитесь? — неожиданно спросил Марек. Он говорил по-английски, глядя не на неё, а на замок. — Чего именно? — Новой школы. Алия задумалась: — Я не боюсь школы. — Тогда чего? Вопрос был задан без любопытства. Возможно, он спрашивал не столько её, сколько себя. — Не знать правил, — ответила Алия после короткой паузы. — В новой школе все остальные понимают вещи, о которых никто не считает нужным говорить. Где сидеть. К кому обращаться. Над чем принято смеяться. Какие ошибки простят, а какие запомнят до выпуска. Марек кивнул: — Это и есть школа. — Вероятно. — Значит, вы всё-таки боитесь. Алия посмотрела на него: — Я сказала, что не боюсь школы. Люди — другое дело. Марек снова повернулся к замку: — Люди везде одинаковые. — Нет. Просто способы разочаровать обычно повторяются. Он усмехнулся. Их лодка вошла в тень скалы. Над головами нависла отвесная каменная стена. Замок исчез из виду, заслонённый собственным основанием. Впереди показался узкий проход, скрытый занавесью плюща. — Пригнитесь! — крикнул Огг. Все наклонили головы. Лодки прошли под мокрыми ветвями и оказались в каменном туннеле. Звуки сразу изменились. Плеск воды стал громче, голоса отразились от низкого свода, а свет фонарей побежал по стенам золотыми пятнами. Туннель уходил под замок. Алия подняла руку и провела пальцами по камню, когда лодка приблизилась к стене. Поверхность была ледяной и шероховатой. Между блоками темнел мох. Некоторые камни покрывали почти стёртые знаки — не декоративные, а защитные. Они располагались через равные промежутки и продолжались дальше, в глубь туннеля. Руны были старыми. Значительно старше тех частей замка, которые она видела снаружи. Алия повернула голову, пытаясь рассмотреть следующий знак, но лодка уже проскользнула мимо. Впереди возникло тёплое освещение. Туннель закончился в подземной гавани. Каменный причал огибал небольшую пещеру, где под сводами висели десятки ламп. Их отражения дрожали в воде. На дальней стене вверх уходила широкая лестница. Лодки одна за другой причалили. Мистер Огг выбрался первым и привязал свою лодку, хотя остальные оставались на месте без всяких верёвок. — Выходим по одному! Не толкаться! Если кто-нибудь свалится в воду у самого берега, я буду крайне недоволен! Алия ступила на причал и помогла выбраться Манон. Камиль передала ей Плюм, затем сошла сама.  Когда все оказались на берегу, лодки самостоятельно развернулись и бесшумно ушли обратно в туннель. — За мной, — скомандовал Огг. Лестница оказалась длиннее, чем выглядела снизу. Ступени были низкими и стёртыми посередине. Их обувь гулко стучала по камню. Чем выше они поднимались, тем отчётливее становились далёкие голоса, музыка и звон посуды. Алия насчитала восемьдесят семь ступеней, после чего лестница повернула. За поворотом обнаружились ещё тридцать две. Разумеется. Наконец мистер Огг распахнул тяжёлую деревянную дверь. Они вышли в широкий коридор. После подземной гавани здесь казалось почти жарко. В железных держателях горели факелы. На стенах висели гобелены, изображавшие охоту на существ, которых Алия не смогла сразу определить. Одно из них время от времени вырывалось из рук вышитого охотника и убегало за край полотна. Доспехи у стены повернули шлемы вслед за учениками. Манон прижалась к сестре: — Ils bougent.  — Je vois.  Коридор вывел их в вестибюль с высоким потолком и широкой мраморной лестницей. Каменные стены терялись в полумраке. Повсюду горели свечи, отражаясь в отполированном полу. По лестнице вверх и вниз двигались ученики, но при появлении первокурсников их быстро направили в другие коридоры. Перед массивными двустворчатыми дверями ожидал профессор Дамблдор. Алия видела его в менее официальной обстановке — в дорожной мантии, у камина в доме Кавана, с чашкой давно остывшего чая в руке. Сейчас он выглядел совершенно иначе. На нём была тёмно-фиолетовая мантия с серебряной вышивкой. Рыжевато-каштановые волосы доходили почти до плеч, в аккуратно подстриженной бороде уже появлялись первые седые нити. Он стоял неподвижно, сложив руки перед собой, и наблюдал за приближающейся группой поверх очков. Его взгляд скользнул по ученикам. На Алие задержался не дольше, чем на остальных. Ни приветствия. Ни кивка. Ни намёка на знакомство. Именно так они и договаривались. Отчего-то это всё равно вызвало раздражение. — Благодарю, мистер Огг, — произнёс Дамблдор. — Все на месте, — отозвался смотритель. — Даже крылатая жаба. Плюм заерзала на плече Манон. Дамблдор посмотрел на неё с живым интересом: — Бретонская голубая? Манон немедленно оживилась: — Oui, monsieur!  — Une créature remarquable. Mais je vous conseille de ne pas la laisser approcher les encriers. Elles adorent l’encre violette. Манон просияла. Мистер Огг пробормотал что-то о том, что нормальным жабам крылья не нужны, и ушёл обратно к лестнице. Терьер последовал за ним, последний раз обнюхав край мантии Марека. Дамблдор дождался, пока шаги смотрителя стихнут. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказал он. Его голос не был особенно громким, но разнёсся по всему вестибюлю. Разговоры наверху постепенно затихли. — Для некоторых из вас это первый учебный год. Другие уже учились в иных школах и прибыли к нам из разных стран. Однако сегодня вы все впервые переступаете порог Хогвартса как его ученики. Он повторил сказанное по-французски: — Soyez les bienvenus à Poudlard. Pour certains d’entre vous, il s’agit de la première année d’études. D’autres arrivent d’écoles et de pays différents. Mais ce soir, vous franchirez tous ces portes pour la première fois en tant qu’élèves de Poudlard.  Его французский был почти безупречным. Только некоторые гласные сохраняли мягкий британский оттенок. Камиль удивлённо посмотрела на Алию, словно ожидала, что та найдёт недостаток и здесь. Алия промолчала. — Через несколько минут состоится распределение, — продолжил Дамблдор. — Оно определит факультет, на котором вы будете жить и учиться. Возраст и прежняя школа не имеют значения: каждый новый ученик Хогвартса проходит через Распределяющую шляпу. Один из английских первокурсников поднял руку: — Профессор, это больно? Уголки губ Дамблдора дрогнули: — Иногда страдает гордость. Но, насколько мне известно, иных повреждений Шляпа пока не причиняла. Несколько детей нервно рассмеялись. — До распределения я попрошу вас сохранять тишину. Когда двери откроются, следуйте за мной и остановитесь перед преподавательским столом. Мистер Уитби назовёт ваши имена по списку. Услышав своё, подойдите к табурету и наденьте Шляпу. — А если она не сможет выбрать? — спросила девочка с длинными косами. — Шляпа существует больше тысячи лет. Полагаю, за это время она научилась принимать решения. — А если мне не понравится её выбор? — Тогда у вас впереди будет семь лет, чтобы доказать ей ошибку. На этот раз смех прозвучал увереннее. Дамблдор коротко улыбнулся, затем развернулся к дверям. Ученики начали выстраиваться. Первокурсники толкались и пытались занять места рядом с теми, кого успели узнать в поезде. Иностранцы держались отдельной группой. Камиль встала с Манон, Марек — позади них. Алия намеренно заняла место в самом конце. Высота позволяла ей видеть поверх детских голов. Перед ней тянулся ряд островерхих шляп, кривых полей и слишком широких мантий. Некоторые первокурсники дрожали от холода или волнения. Другие шептались, несмотря на просьбу соблюдать тишину. За дубовыми дверями находился Большой зал. Сквозь толщу дерева доносился гул множества голосов. Сотни учеников разговаривали, смеялись, передвигали скамьи. Иногда общий шум поднимался, затем снова опадал. Алия различила звон бокалов и чей-то особенно громкий возглас, тут же утонувший в остальных звуках. Там сидели преподаватели, которые через несколько дней будут решать, достаточно ли её знаний для седьмого курса. Ученики, привыкшие к своим компаниям, факультетским распрям и правилам, о которых иностранцам никто не удосужился рассказать. Люди, для которых Алия Харткорт пока была лишь незнакомой старшекурсницей, прибывшей из Америки посреди войны. Она посмотрела на своё отражение в нагруднике стоявших рядом доспехов. Чёрная мантия не сделала её похожей на остальных. Светлые волосы растрепались после озера, на левом плече темнело пятно от воды. Островерхую шляпу Алия по-прежнему держала в руке. Лицо в выпуклом металле казалось вытянутым и чужим. — Волнуетесь? — тихо спросил Дамблдор, не оборачиваясь. Он стоял слишком далеко, чтобы вопрос мог предназначаться только ей. Несколько детей кивнули. — Это вполне естественно, — продолжил профессор. — Первое впечатление редко бывает справедливым. К счастью, Хогвартс предоставляет достаточно времени, чтобы его исправить. Алия не знала, говорил ли он о школе, учениках или о ней. Дамблдор положил обе ладони на створки. Гул за дверями сделался отчётливее. Алия выпрямила спину. До того мгновения, когда двери откроются, она всё ещё не принадлежала ни одному из четырёх факультетов. Не была частью чужой компании, предметом любопытства или вернувшейся подругой детства. Она была просто Алией Харткорт. И последние несколько секунд этого ей вполне хватало. Двери Большого зала начали открываться. Сперва между створками появилась тонкая вертикальная полоса золотого света. Она легла на каменный пол, пересекла первый ряд островерхих туфель и заставила нескольких первокурсников невольно попятиться. Затем профессор Дамблдор развёл руки шире, тяжёлые створки бесшумно подались в стороны, и гул сотен голосов хлынул в вестибюль. Однако почти сразу стих. Ученики за четырьмя длинными столами один за другим поворачивали головы ко входу. Разговоры обрывались, локти замирали над пустыми тарелками, кто-то вставал, чтобы лучше видеть процессию новых учеников. Алия ожидала большого помещения. Она не ожидала, что Большой зал действительно окажется настолько большим. Высокие стены поднимались к тёмному ночному небу, раскинувшемуся вместо потолка. Над четырьмя столами парили сотни свечей. Они горели ровным золотистым пламенем, не оплывали и не роняли воска, а их свет отражался в серебряной посуде, стеклянных бокалах и начищенных столешницах. Между звёздами медленно двигались облака, и на мгновение Алие показалось, что холодный ночной ветер должен проникать внутрь, касаться лиц и колебать пламя. Но воздух в зале оставался тёплым. Пахло расплавленным воском, старым камнем, древесным дымом и едой, которой пока ещё не было на столах, но чей запах уже доносился со стороны кухни. Где-то среди многочисленных ароматов угадывались запечённое мясо, хлеб, подливка и яблоки. На возвышении в дальнем конце зала стоял преподавательский стол. В центре, в кресле с высокой спинкой, сидел директор Диппет. По обе стороны от него располагались преподаватели. Некоторые разглядывали первокурсников с доброжелательным любопытством, другие выглядели так, словно уже заранее были разочарованы их будущей успеваемостью. Алия узнала профессора Слизнорта по описаниям отца. Полный мужчина в дорогой мантии сидел, удобно откинувшись на спинку кресла, и с живейшим интересом изучал старших переводных учеников. Его взгляд задержался на Алие, затем скользнул дальше — к Камиль, Мареку и остальным иностранцам. Рядом с преподавательским столом стоял табурет. На нём лежала старая остроконечная шляпа, покрытая заплатами и глубокими складками. Манон, шедшая впереди Алии, замедлила шаг. — C’est elle?  — прошептала девочка, не сводя глаз со Шляпы. — J’en ai peur, — так же тихо ответила Камиль. Профессор Дамблдор оглянулся через плечо. Он ничего не сказал, но одного его взгляда оказалось достаточно, чтобы обе сестры замолчали. Процессия двинулась дальше. Алия шла последней, поэтому замечала не только зачарованный потолок и преподавателей, но и лица учеников за столами. Большинство смотрело на маленьких первогодок. На переводных старшекурсников обращали куда больше внимания. Над столами уже поднимался шёпот. — Они все новенькие? — Беженцы. — Вон тот почти взрослый. — Они будут распределяться вместе с малышами? — Девушка в конце вроде бы американка. — Какая ещё американка? — Я видел её у поезда. Алия не поворачивала головы. Её учили входить в помещение так, будто все находившиеся в нём люди собрались исключительно ради её появления, но никому из них не следовало доставлять удовольствие увидеть смущение. Подбородок ровно. Плечи расправлены. Шаг достаточно медленный, чтобы не казаться бегством, и достаточно быстрый, чтобы не привлекать внимание нарочитой важностью. Сейчас эти наставления впервые показались по-настоящему полезными. Она перевела взгляд на стол Слизерина. Его было легко узнать по серебряным и зелёным деталям на мантиях учеников. Он стоял справа от входа и тянулся почти до самого преподавательского возвышения. Старшие занимали места ближе к середине и дальнему концу, первогодкам оставили свободные скамьи у преподавателей. Алия увидела Сирила почти сразу. Пять лет изменили его сильнее, чем короткий взгляд в коридоре поезда позволил заметить. Детская округлость исчезла с лица, скулы стали резче, плечи — шире. Он сидел, небрежно опираясь локтем на стол, но, заметив её, резко выпрямился. Сначала на его лице появилось недоверие. Затем узнавание. Сирил приоткрыл рот и повернулся к сидевшему рядом Антонину Долохову. Тот проследил за его взглядом и тоже застыл. Антонин изменился меньше: остался худым, тёмноволосым, с тяжёлым выражением глубоко посаженных глаз. Только теперь его черты приобрели ту угловатость, которой не было в детстве. Сирил что-то быстро сказал ему. Алия не расслышала слов. Она не улыбнулась и не помахала, но на одно короткое мгновение позволила взгляду задержаться на них. Этого хватило, чтобы Сирил понял: она тоже узнала. Рядом с ними сидел светловолосый юноша, чьи длинные пальцы были украшены фамильным перстнем Малфоев. За прошедшие годы Абраксас стал почти точной молодой копией собственного отца: бледный, безупречно причёсанный, с выражением лёгкой скуки на аристократически тонком лице. Но Алию заинтересовал не он. Напротив Сирила сидел темноволосый старшекурсник со значком старосты школы на груди. Он не отреагировал на появление переводных учеников так явно, как остальные. Не вытягивал шею, не шептался с соседом и не пытался привлечь к себе чьё-либо внимание. Он лишь немного повернул голову и наблюдал. У него было бледное, тонко очерченное лицо, прямые тёмные волосы и почти чёрные глаза. Школьная мантия сидела безукоризненно, белая рубашка не имела ни одной складки, узел галстука был затянут ровно. Он выглядел не просто опрятным, а тщательно выверенным, словно каждая деталь его внешности выполняла определённую задачу. Красивый, отметила Алия без особого интереса. И слишком безупречный. Настоящая безупречность обычно позволяла себе хотя бы одну небрежность. Человек забывал застегнуть пуговицу, неверно складывал салфетку или сутулился, когда думал, что никто не смотрит. У этого юноши не было ничего случайного. И его интерес к ней тоже едва ли был случайным. Их взгляды встретились. Он не улыбнулся. Алия тоже. Профессор Дамблдор остановился перед табуретом, развернулся к новым ученикам и указал им на свободное место перед преподавательским столом. Первокурсники выстроились неровным полукругом. Иностранные старшекурсники остались чуть позади. Алия заняла место с края, положив шляпу от формы в другую ладонь. Дамблдор приблизился к табурету. Едва он коснулся Распределяющей шляпы, складка у её полей раскрылась, превратившись в подобие рта. Несколько первокурсников ахнули. Шляпа запела. Голос у неё оказался значительно громче, чем можно было ожидать от старого головного убора. Песня состояла из множества куплетов, посвящённых основателям школы, достоинствам четырёх факультетов и важности единства перед лицом опасностей. Рифмы были старательными, хотя не всегда удачными. В одном месте Шляпа умудрилась подобрать к слову «доблесть» слово «особенность», заметно растянув последний слог. Алия слушала с невозмутимым лицом. Только англичане могли доверить распределение учеников предмету одежды, а затем заставить его исполнять перед ужином нравоучительную песню. Когда последний куплет закончился, зал зааплодировал. Шляпа поклонилась, изогнув кончик, и снова затихла. К профессору Дамблдору подошёл Фергюс Уитби со свитком в руке. След чернил по-прежнему темнел на его щеке. — Когда я назову ваше имя, подойдите к табурету, сядьте и наденьте Шляпу, — объявил он, обращаясь к новым ученикам. — После распределения пройдите к столу своего факультета. Фергюс развернул список. Распределение началось. Первой вызвали маленькую девочку по фамилии Аббот. Она дрожащими руками натянула Шляпу почти до подбородка и спустя несколько секунд отправилась в Пуффендуй. За ней последовал светловолосый мальчик, ставший когтевранцем. Третий первогодок просидел на табурете почти минуту, прежде чем Шляпа громко выкрикнула название Гриффиндора. Каждый раз один из столов взрывался приветственными криками и аплодисментами. Алия наблюдала за лицами детей после выбора. Одни сияли, другие выглядели растерянными. Мальчик, попавший в Пуффендуй, бросил испуганный взгляд на старшекурсника за столом Гриффиндора. Девочка, отправленная в Слизерин, заметно расслабилась, увидев приветственно поднявшуюся девушку с такой же фамильной формой носа. Для британских семей распределение было не просто школьной формальностью. Оно подтверждало ожидания, продолжало традиции или публично нарушало их. В Ильверморни всё происходило иначе. Новые ученики становились на каменный знак в центре зала, окружённого четырьмя резными фигурами. Если Рогатый Змей хотел ученика, кристалл в его лбу начинал светиться. Вампус ревел. Птица-гром хлопала крыльями, а Пакваджи поднимал стрелу. Иногда реагировали сразу несколько фигур, и тогда ребёнок выбирал сам. Шесть лет назад для Алии загорелся кристалл Рогатого Змея. Она не помнила, чтобы сомневалась. Здесь выбора ей никто не обещал. Когда Фергюс назвал Манон Вотрен, девочка крепче обняла Плюм. — Животное оставьте, пожалуйста, — попросил Уитни, указав на место рядом с Камиль. Манон передала Плюм сестре и подошла к табурету. Подол её мантии снова начал распускаться, но удерживающее заклинание Алии выдержало. Шляпа закрыла девочке глаза. Пауза длилась недолго. — ПУФФЕНДУЙ! — выкрикнула Шляпа. За столом слева раздались радостные возгласы. Несколько учеников поднялись, освобождая место. Манон сняла Шляпу, торопливо вернула её на табурет и побежала к своему факультету. Уже усевшись на скамью, она повернулась к сестре и широко улыбнулась. Камиль ответила ей, но напряжение с её лица не исчезло. Первокурсников становилось всё меньше. К Слизерину отправились ещё трое: серьёзная темноволосая девочка Энид Флинт, болезненно бледный мальчик из семьи Розье и невысокий Джеральд Яксли, едва не упавший с табурета, когда Шляпа прокричала название его факультета прямо над ухом. После последнего первогодка Фергюс перевернул страницу. — Теперь будут распределены ученики, переведённые из других школ, — объявил он, повысив голос. — Харткорт, Алия. Шёпот поднялся раньше, чем она успела сделать первый шаг. Фамилию узнали. Не все, разумеется. Несколько младших учеников просто посмотрели на старших, пытаясь понять причину их реакции. Однако за столом Слизерина зашептались особенно оживлённо. Кто-то повернулся к Абраксу Малфою. Сирил снова подался вперёд, будто собирался встать. Алия направилась к табурету. Ей казалось, что путь занимает значительно больше времени, чем должен. Каждый удар каблука по каменному полу отзывался под зачарованным потолком. Свечи над головой слегка колыхались, хотя воздух оставался неподвижным. Она не спешила. У табурета Алия остановилась, взяла Шляпу из рук Дамблдора и села. Ткань оказалась тяжелее, чем выглядела. От неё пахло пылью, старой шерстью и чем-то травяным. Поля опустились на лоб, закрывая Большой зал. Наступила темнота. «Ну вот, — произнёс суховатый голос прямо у неё в голове. — Ещё одна ученица, уверенная, что сумеет спрятать от меня половину своих мыслей». Алия не изменила выражения лица. «Я не собираюсь вам мешать», — мысленно ответила она. «Именно этим ты сейчас и занимаешься, — заметила Шляпа. — Закрываешь двери. Выстраиваешь стены. Убираешь всё важное подальше и оставляешь сверху только то, что считаешь безопасным». «Если вы способны увидеть остальное, мои усилия не должны вас беспокоить». Шляпа издала у неё в голове звук, похожий на тихий смешок. «Острый язык. Хотя язык — не главное. Разум быстрый, но неровный. Ты лучше думаешь в движении, чем следуешь заранее проложенной дороге. Предпочитаешь искать собственный способ, даже когда перед тобой уже лежит правильный ответ». «Если ответ действительно правильный, мой способ приведёт к нему же». «А если не приведёт?» «Я найду другой». Шляпа замолчала. Алия слышала шум зала, но теперь он казался далёким. Где-то перед ней Фергюс переступил с ноги на ногу. Кто-то за столом кашлянул. «Рогатый Змей», — наконец произнесла Шляпа. Это не было вопросом. «Да». «Он выбирает разум. Учёность. Любознательность. Я вижу, почему его кристалл загорелся для тебя». «В таком случае Когтевран?» «Ты не стремишься к знаниям ради самих знаний, — возразила Шляпа. — Они для тебя — средство. Защита. Возможность не зависеть от чужого ответа. Когтевран принял бы тебя, но не стал бы твоим настоящим домом». Алия едва не спросила, с чего Шляпа решила, будто одна из четырёх школьных гостиных способна стать её домом. Однако удержалась. «Храбрость тоже есть, — продолжил голос. — Немалая. Только ты не преклоняешься перед ней. Не станешь рисковать ради красивого жеста, если можно выиграть иначе». «Это называется здравым смыслом». «Гриффиндор назвал бы иначе». «Полагаю, поэтому я не окажусь в Гриффиндоре». Шляпа снова тихо рассмеялась. «Верность сильная, но избирательная. Ты способна сделать многое ради тех, кого считаешь своими, и очень немногое ради безымянного большинства. Пуффендуй предложил бы тебе больше тепла, чем ты привыкла принимать». «Вы намерены перебрать все факультеты?» «Я существую больше тысячи лет. Мне некуда спешить». «А в зале ждёт ужин». «Нетерпеливая. Скрытная. Изобретательная. Не ищешь власти над другими, но ненавидишь, когда власть получают над тобой. Ты хочешь сама выбирать дорогу, даже если для этого придётся проложить её там, где никто не разрешал ходить». Алия ничего не ответила. Голос Шляпы стал почти довольным. «Да. Здесь ошибки быть не может». Поля приподнялись над глазами. — СЛИЗЕРИН! Возглас разнёсся по Большому залу. Стол справа зааплодировал. Сирил хлопал громче остальных. На его лице появилась широкая, почти мальчишеская улыбка, которую Алия слишком хорошо помнила. Антонин не улыбался, но смотрел на неё так пристально, словно всё ещё сомневался, что перед ним действительно она. Абракс Малфой склонился к Сирилу и что-то спросил. Темноволосый староста школы тоже аплодировал — спокойно, без показного воодушевления. Когда Алия сняла Шляпу, он чуть наклонил голову, приветствуя новую ученицу. Она передала Шляпу Дамблдору. На его лице не отражалось ни удивления, ни неодобрения. — Поздравляю, мисс Харткорт, — негромко произнёс профессор, принимая головной убор. — Благодарю, — так же тихо ответила Алия. Она направилась к столу Слизерина. Свободное место нашлось только у самого края, между первокурсницей Энид Флинт и худеньким мальчиком, распределённым несколько минут назад. До Сирила, Антонина и остальных семикурсников было не меньше двадцати человек. Энид поспешно подвинулась. — Здесь свободно, — сказала девочка, собирая рукава мантии, чтобы они не лежали на тарелке. — Я Энид Флинт. — Алия Харткорт, — представилась она, устраиваясь на скамье. — Я слышала, — серьёзно сообщила Энид. — Вас только что объявили. — Верно. Очень наблюдательно. Девочка нахмурилась, пытаясь понять, смеются ли над ней. Алия положила свою нелепую островерхую шляпу рядом. Распределение продолжилось. Камиль Вотрен отправилась в Когтевран после почти двух минут раздумий. Девушка с явным облегчением села за стол, откуда могла видеть сестру. Марек Вольский неожиданно для самого себя оказался в Гриффиндоре. Когда Шляпа назвала факультет, он снял её не сразу, будто ожидал, что решение ещё могут изменить. Остальных иностранных учеников распределили между Гриффиндором, Когтевраном и Пуффендуем. Алия действительно оказалась единственной новой иностранкой на Слизерине. Она не знала, считать ли это удачей. Когда последний ученик занял место, Фергюс унёс табурет и Шляпу. Профессор Дамблдор вернулся к преподавательскому столу. Директор Диппет поднялся. Он оказался очень старым — старше, чем выглядел на газетных колдографиях. Длинные седые волосы и борода спадали на тёмно-синюю мантию, плечи были немного ссутулены, но голос звучал ясно. — Добро пожаловать, дорогие ученики, — произнёс директор, обводя зал взглядом. — И добро пожаловать домой всем, кто возвращается в Хогвартс. За столами раздались аплодисменты. — В этом году к нам снова присоединились не только первокурсники, но и ученики, вынужденные покинуть свои прежние школы и страны. Я уверен, что каждый из вас проявит по отношению к ним гостеприимство, терпение и уважение, которых заслуживает всякий, переступивший порог Хогвартса. Алия заметила, как несколько учеников за столом Слизерина переглянулись. Гостеприимство, терпение и уважение, публично потребованные директором, почти неизбежно превращались в любопытство, слухи и особенно вежливые допросы. — Объявления и напоминания подождут до окончания ужина, — продолжил Диппет, позволив себе слабую улыбку. — Полагаю, после долгой дороги каждому из вас прежде всего необходимо поесть. Он развёл руки. Пустые блюда мгновенно наполнились. Энид Флинт ахнула. На серебряных подносах лежали огромные куски запечённой говядины, бараньи рёбра, куриные ножки и сосиски. Появились миски с картофелем, зелёным горошком, морковью, тушёной капустой и подливкой. Между ними стояли высокие корзины с хлебом, блюда с йоркширскими пудингами и кувшины тыквенного сока. После почти пустой сахарницы у Беатрис и разрушенных улиц Лондона это изобилие выглядело неправдоподобно. Алия знала, что приготовленную пищу можно увеличить магией. Знала, что у Хогвартса имелись собственные поля, теплицы, погреба и хозяйство. И всё же вид столов, ломившихся от мяса, масла и белого хлеба, вызывал странное чувство. Магловский мир за стенами школы считал ломтики масла и унции сахара. Здесь же одиннадцатилетние дети уже складывали на тарелки больше еды, чем могли съесть. Энид потянулась за жареной картофелиной, но её рукав угодил в подливку. — Ой, — прошептала девочка и испуганно огляделась. Алия взяла палочку. — Не двигайся, — предупредила она, лёгким движением очищая ткань. — Иначе размажешь. — Спасибо, — пробормотала Энид. Она осторожно подвернула оба рукава. — Мама говорила, мантии неудобные. — Твоя мама производит впечатление разумной женщины. — Она училась в Слизерине, — с гордостью сообщила девочка. — И папа. И дедушка. Все Флинты учатся здесь. — Тогда Шляпа избавила вашу семью от неловкого ужина. Энид снова задумалась, не прозвучало ли это оскорблением. На другом конце стола Сирил несколько раз пытался поймать взгляд Алии. Один раз он даже указал на свободное место рядом с собой, но между ними сидело слишком много учеников. Перебираться через скамьи во время первого ужина она не собиралась. Алия ответила ему коротким движением головы: позднее. Сирил явно понял, хотя и остался недоволен. Антонин не предпринимал попыток привлечь её внимание. Он продолжал наблюдать, время от времени отвечая что-то Абраксу. Темноволосый староста почти не участвовал в их разговоре. Он ел медленно, слушал сидевшего рядом ученика и иногда отвечал короткой фразой. В какой-то момент Сирил наклонился к нему и заговорил, указав глазами в сторону Алии. Староста посмотрел на неё. Теперь в его взгляде появилось нечто иное. Не простое любопытство к новенькой. Сирил, вероятно, сообщил ему, что они были знакомы. Алия спокойно отрезала кусочек мяса. Первым отвести взгляд пришлось не ей. Это ничего не значило, но всё равно слегка улучшило её настроение. — Вы правда из Америки? — спросил худенький первогодок, сидевший справа. До этого он молчал и старательно строил из картофельного пюре стену вокруг горошка. — Правда, — ответила Алия, передавая ему хлеб. — А почему у вас английская фамилия? — Потому что моя папа англичанин. — Тогда почему вы американка? — Потому что люди способны переезжать. Мальчик переварил это открытие: — Там все говорят так же, как вы? — Нет. Некоторые говорят значительно громче. Энид прыснула в бокал. — Мой дядя был в Нью-Йорке, — продолжил мальчик, воодушевлённый тем, что разговор не закончился. — Он сказал, что там повсюду небоскрёбы и магловские автомобили. — В определённых частях города — да. — А в Ильверморни тоже движутся лестницы? — Нет. — Почему? — Мы предпочитаем, чтобы архитектура не сбрасывала учеников. Энид рассмеялась. На этот раз она уже не пыталась скрыть улыбку. — Хогвартские лестницы не сбрасывают, — возразила девочка, придвигая к себе блюдо с морковью. — Они просто меняют направление. — Без разрешения людей, которые на них стоят? — Иногда. — В Америке это считалось бы нападением. Первогодки переглянулись. — Вам не нравится Хогвартс? — осторожно спросила Энид. Алия посмотрела на ночное небо вместо потолка, на парящие свечи и длинные факультетские столы. — Я нахожусь здесь меньше часа, — ответила она, выбирая новую картофелину. — Пока школа показала мне озеро, сто двадцать каменных ступеней, говорящую шляпу и подземелье, в котором мне предстоит жить. Я ещё собираю сведения. — Озеро красивое, — заметил мальчик справа. — Не отрицаю. — А Шляпа? — Она слишком разговорчива. Энид округлила глаза: — Она разговаривала с вами так долго? — Достаточно. — Что она сказала? — Что личные беседы называются личными по определённой причине. Энид тут же опустила взгляд в тарелку. Алия почувствовала лёгкий укол вины. Девочка была всего лишь любопытна и не заслуживала резкости. — Она выбирала между несколькими факультетами, — добавила Алия уже спокойнее. — Ничего особенно таинственного. — Какими? — Энид снова подняла глаза. — Когтевраном и Слизерином. Это было не всей правдой, но достаточной её частью. — И почему она выбрала Слизерин? Алия поднесла к губам бокал с тыквенным соком: — Вероятно, у неё дурной характер. Она сделала глоток и сразу пожалела. Напиток оказался густым, приторным и пах варёной тыквой. Алия заставила себя проглотить, после чего поставила бокал подальше. — Не нравится? — спросил мальчик. — Это сок из овоща. — Тыква — ягода, — важно сообщила Энид. — Тогда положение ещё хуже. С другой стороны стола кто-то тихо засмеялся. Алия повернула голову. Темноволосый староста смотрел в свою тарелку, но у уголка его губ на мгновение появилась едва заметная складка. Возможно, смеялся не он.