Пять шагов к пропасти и друг к другу

      Сарада молча плелась за парнем, чувствуя, как противно хлюпает в кроссовках вода при каждом шаге. Колени саднило, колготки были безнадёжно испорчены: на левой ноге огромная дыра, через которую виднелась содранная кожа, на правой — длинная затяжка, тянущаяся от щиколотки. А из-за раны на бедре она прихрамывала, инстинктивно перенося вес на здоровую ногу, но физическая боль казалась такой далёкой и неважной по сравнению с ледяным комом страха, растущим в животе.       Каваки шёл настолько быстро, что Сараде приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Он постоянно оглядывался по сторонам, внимательно изучал каждого встречного прохожего. Девушка то и дело переводила на него испуганный взгляд: под чёрной помятой курткой виднелась серая толстовка с капюшоном — на груди выцветший логотип какой-то музыкальной группы, которую Учиха не узнала. Тёмные волосы растрепались и прилипли ко лбу, кое-где сбились в сосульки из-за дождя. Выглядел он ничем не лучше Сарады — грязный и мокрый, с чужой кровью на манжете рукава, — но больше всего её поразил его спокойный взгляд. Он был таким, будто он каждый день сталкивается с подобными ситуациями. Хотя всё же одна эмоция на его лице просвечивалась, и чем дольше девушка смотрела, тем отчётливее её видела: это была усталость.       Как только они оказались на более оживлённой улице, Сарада сразу почувствовала взгляды прохожих. Конечно, кто бы не удивился, увидев насквозь извалявшуюся в грязи девчонку с изодранными коленями и мрачного избитого парня. Подойдя к автобусной остановке — стеклянному павильону с разбитым углом и обклеенному объявлениями о пропавших кошках и листовками никому не известных артистов, что должны были выступать в городе, — Каваки наконец остановился и, последний раз посмотрев по сторонам, повернулся к девушке.       — Дальше сама, — безразлично бросил он. — Езжай домой.       Сарада крепче прижала к себе мокрый рюкзак. Она всё ещё была напугана: чудовищная реальность обрушивалась на неё с каждой секундой всё сильнее. Вдруг Каваки замер, не двигаясь с места, и уставился на неё. Осмотрел с ног до головы — внимательно, оценивая повреждения: разорванные колготки, грязные мокрые кеды, дрожащие руки, прилипшие ко лбу волосы. И вдруг его взгляд чуть смягчился… или ей это показалось? В полумраке остановки, под мигающим светом неисправной лампы, трудно было разобрать чужие эмоции. Он вытащил из кармана куртки смятую купюру.       — На вот, купишь себе обработать раны. Можешь считать это благодарностью за спасение.       Девушка с недоумением застыла, рассматривая деньги в его руках. Ей это показалось не просто абсурдным, а каким-то сюрреалистичным. Она открыла рот, чтобы что-то сказать — «Нет, спасибо, не надо»?       — Ну чё ты вылупилась? — в его голосе прорезались раздражённые нотки. В этом раздражении не было настоящей злости, скорее, это была маска, за которой он пытался скрыть что-то другое. Может быть, смущение.       Он выдохнул и, взяв её ладонь, вложил в неё купюру.       — Бери и вали. Я потом сам тебе позвоню. И ни слова никому: ни подружке своей толстой, ни Узумаки, вообще никому, поняла?       Сарада кивнула, сжала в ладони деньги — бумага была чуть влажной и пахла табаком. Она подняла затравленный взгляд на парня. Он стоял напротив, сложив руки в карманы куртки, плечи чуть ссутулены, голова слегка набок. На секунду ей показалось, что он скажет что-то ещё, но он лишь дёрнул уголком губ.       — Бывай.       Он махнул рукой и скрылся за ближайшим поворотом. Сарада ещё несколько секунд стояла на остановке, глядя туда, где исчез его силуэт в темноте между двумя домами. Подъехал автобус с пожелтевшей наклейкой на лобовом стекле и с шипением, похожим на вздох старого человека, открыл двери. Она шагнула внутрь, отошла в самую глубь и устало приземлилась на сиденье. Посмотрев на свои колени — грязные, с запёкшейся кровью, которая уже начала темнеть по краям, — девушка зашипела:       — Вот блин…       Достала телефон — экран был в мелких каплях, и она протёрла его дрожащей рукой. З Стекло сбоку треснуло, и она сжала губы: папа только недавно подарил ей новый, стало как-то стыдно. Она просто смотрела на светящийся экран, на фотографию на заставке — они с Чочо и Сумирэ на прошлом дне рождения, такие беззаботные.       Она думала о том, что сейчас делают её друзья. Чочо, наверное, красит ногти. Боруто, скорее всего, играет в приставку с Шикадаем. А она сидит здесь, грязная, разбитая. Ей даже рассказать некому — страшно.              Дома она оказалась только через час. Дрожащими руками еле как открыла замок. В квартире было темно и пусто, и впервые за много дней она ощутила радость от того, что никого нет. Ведь если бы Сакура увидела её в таком состоянии: с разорванной одеждой, синяками, ссадинами, то точно стала бы её допытывать. Мать умела быть настойчивой. Сарада не вынесла бы этого взгляда сегодня.       Девушка стащила с себя грязную куртку, бросила рюкзак на коврик и поплелась в ванну. Она наконец позволила себе сесть на край ванны и просто замереть. Руки бессильно упали на колени. Включив воду на полную, она смотрела, как жидкость уходит в слив, закручиваясь в воронку. Тихое, монотонное «ш-ш-ш» действовало гипнотически.       «Прекрасное начало дня», — вспомнила девушка свою утреннюю мысль. День оказался просто великолепным. И только сейчас Сарада осознала всю ситуацию. В носу защипало, тошнотворный ком подкатил к горлу, и Учиха зажала рот рукой. Обжигающие слёзы полились из глаз. Предстоящие экзамены, по которым она могла провалиться, глупое щемящее чувство к Боруто, который смотрел на неё как на друга и только, — всё это показалось сущим пустяком по сравнению с тем, во что девушка вляпалась сейчас.              Сарада опускается в горячую ванну, стараясь смыть воспоминания о пережитом. Морщится: раны снова начинают щипать и ныть тупой болью. Длинный порез на внутреннем бедре сочится, и от этого ощущения Учиха морщит нос. Вокруг раны кожа покраснела и слегка припухла. Надо бы обработать. Вода смыкается над головой, слегка переливается за бортики, плещется на кафельный пол, и в вакууме этого мгновения до неё вновь доносится тяжёлый топот чужих ботинок и их раздражённые голоса. Она снова вспоминает, как ударила одного из бандитов рюкзаком по голове, вспоминает хлюпающий звук собственных кед, когда она крепко сжимала руку Каваки и неслась через пустые дворы, холодным воздухом обжигая лёгкие. Прокручивает в голове, как влажными от волнения и дождя ладонями схватилась за металл решётки, перелезая на другую сторону. И почемуто ловит себя на мысли, что в это мгновение она не думала ни о Боруто, ни об отце, не думала об экзаменах, о том, что завтра нужно сдать домашнее задание по физике, и вместе со всепоглощающим страхом Сарада ощущала свободу.       Вода начала заливаться в нос, и только тогда она вынырнула из собственных воспоминаний, жадно хватая ртом воздух, кажется, убеждая себя, что утопление в ванной — это не выход из сложившейся ситуации. Она посидела ещё какое-то время, просто залипая в одну точку: в белую плитку на стене, на которой кто-то из родителей — скорее всего, мать, потому что у отца никогда не хватило бы терпения на такую мелочь, когда-то давно налепил смешного жёлтого утёнка.       Сарада закуталась в полотенце и босыми ногами ступила на прохладный пол. Выйдя в коридор, она наконец обратила внимание на свой рюкзак. Грязная вода стекла с него на пол. Подняв рюкзак — он был тяжёлым, как мешок с цементом, она потащила его обратно в ванну, оставляя за собой мокрые следы босых ног. Расстегнув молнию, она ахнула: учебники насквозь вымокли, превратившись в тяжёлые кирпичи. Страницы слиплись, распухли от воды, стали хрупкими и волнообразными. Чернила в её тетрадках потекли. А на дне лежал тот самый батончик, что Боруто отдал ей утром. Упаковка оказалась такой же мокрой, но, наверное, сам шоколад уцелел. В целом, это, наверное, единственное, что уцелело в этой катастрофе. Осмотрев свой некогда бежевый рюкзак, Сарада тяжело вздохнула: легче выбросить, чем отстирать. Она аккуратно вытащила всё содержимое и положила на батарею в надежде, что страницы просохнут и этим ещё можно будет пользоваться. Конспекты все растеклись, и теперь их придётся заново переписывать. «Отлично, просто отлично», — устало подумала она. Единственное, чего ей хотелось сейчас — это лечь и не вставать.       Она плюхнулась в постель, накрываясь тяжёлым одеялом. Мышцы вновь противно заныли, и девушка закрыла лицо руками. В тишине квартиры она слышала только собственное дыхание. Где-то далеко лаяла собака, на лестничной клетке хлопнула дверь — соседи сверху, семейная пара, вечно ругающаяся по вечерам, сегодня, кажется, помирились, потому что слышался приглушённый женский смех. И впервые за долгое время она провалилась в крепкий сон.              Утро субботы встретило её серым, хмурым небом за окном. Солнце так и не показалось — за толстыми облаками угадывалось только бледное, водянистое пятно. Телефон надрывался вибрацией возле её уха. Сарада нехотя открыла глаза.       Чат группы:       Чочо: Девочки, мальчики, ну вы там как? Все в силе? Во сколько встретимся? Я такая голодная.       Боруто: Хаха, ты кажется всегда голодная.       Чочо: Иди ты. Кто-нибудь хочет встретиться пораньше в ТЦ? Я хочу купить новую кофточку ;)       Сумирэ: Я не против, я тоже планировала зайти в магазин — мне нужны новые наушники.       Шикадай: Мне лень, я найду вас позже.       Мицуки: Я за.       Чочо: Сарада, ну ты там чего? Куда пропала? Со вчера от тебя ни слуху ни духу.       Чочо: АУ       Чочо: Ты жива вообще?       Сарада тяжело вздохнула. Она всё ещё чувствовала, как каждая мышца в теле болезненно ноет. Мысль о том, чтобы идти с ними, казалась дикой и абсурдной. Ей, наверное, вообще не стоило бы сейчас показываться на людях. Она уже начала набирать ответ «наверное, не смогу с вами, плохо себя чувствую», но палец замер над кнопкой «отправить». Недолго подумав, девушка пришла к мысли, что если сейчас замкнётся в себе, то обязательно вызовет этим вопросы у Чочо, а та от неё не отстанет ни за что в жизни. Она стёрла сообщение и напечатала другое:       Сарада: Я в деле. Во сколько встречаемся?       Чочо: В час у ТЦ, не опаздывай!       Чочо: Ура, а то я без тебя не знаю, какой размер брать.       Боруто: Ну наконец-то, а то я уже думал, что ты умерла.       Сарада: Не шути больше.       *****       Каваки проснулся от звука ударяющихся капель дождя по крыше. Они грохотали где-то над головой, скатывались вниз, разбиваясь об окно комнаты, как метроном, отсчитывающий время до конца. Вчерашний день отдавался тупой болью под рёбрами и наливающимися синяками от удара об землю. Тот здоровяк знатно приложил его в попытке вырвать сумку. Парень приподнял край футболки и осмотрел себя. На боку расплывалось огромное багровое пятно, переходящее в фиолетовое по краям. Когда он дотронулся до него, боль прострелила до самого позвоночника. Рёбра, кажется, были целы. Ему казалось, будто всё произошедшее было просто сном, глупым, не запоминающимся отрывком. Но воспоминания были вполне реальны: тепло дрожащей руки, звук удара об землю, скрип ржавой решётки — всё было реальным.       В квартире было на удивление тихо: никто не кричал, не грохотал и не бил бутылки. Парень аккуратно встал, подхватывая с пола толстовку, каждое движение давалось с трудом, — ещё раз прислушался: действительно тихо. Он вышел на кухню. Отца не было дома, как он и предполагал. Такое бывало: мужик уходил из дома на пару дней. Обычно это означало, что он пьёт где-нибудь в другом месте. В детстве это пугало: оставаться дома одному, особенно когда нет электричества, было до ужаса страшно. Сейчас же Каваки ловил себя на мысли, что так даже лучше: никто не орёт, а самое главное — на него не поднимают руку. Он позволил себе выдохнуть, налил воду в стакан, отпил, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло.       Вчера он сказал ей, что она теперь с ним, что будет отрабатывать потерянный товар, но, по правде говоря, он и сам не знал, что делать. Сказал ей первое, что пришло в голову, просто чтобы припугнуть, чтобы не делась никуда. Совсем скоро Джиген обо всём узнает, вызовет его на ковёр — и что он ему скажет?       Телефон, валявшийся на столе, завибрировал. Парень посмотрел на экран:       знакомый номер. Под рёбрами снова кольнуло. Сообщение было коротким: «Жду в одиннадцать, без опозданий».       Он сжал кулаки. Липкий холодок страха, тягучий, как патока, поднялся откуда-то из живота прямо к горлу, сжимая его. Каваки сглотнул, но во рту пересохло. Мысли вернулись к Сараде. От одного только воспоминания глаз дёргался. Зачем только эта дура полезла, куда не просили? Идиотский героизм. Перед глазами вставало её лицо — испуганное, бледное, но с дурацким упрямством во взгляде, и её слова: «Я только помочь хотела». Помогла, блин, теперь они оба в дерьме.       Он вздохнул, провёл ладонью по волосам, откидывая тёмные пряди со лба. Нужно было что-то думать, причём срочно. Каваки вытащил пачку из помятой толстовки. Дрожащими пальцами он поднёс зажигалку к кончику сигареты, щёлкнул раз, второй — пламя загорелось с третьей попытки. Густой дым наполнил крошечную кухню. Оставлять девчонку одну нельзя — это точно: найдут. Он видел, что эти люди делали с теми, кто влезал не в своё дело. Парень сомкнул губы, выпуская густой серый дым из ноздрей, и пытался придумать, что ему делать. Он не знал.       Ему казалось, будто смертный приговор уже подписан, осталось только дело времени, когда его приведут в исполнение. Он чувствовал себя как загнанный зверь: лиса в капкане, которая грызёт собственную лапу, лишь бы выбраться.       Каваки не боялся боли: он знал, если не боишься, то делаешь её просто фоновым шумом, незначительной деталькой жизни. Правда была в том, что он был так же напуган, как и она, просто лучше это скрывал. Челюсти сжались, зубами он смял сигаретный фильтр. Сейчас был тот самый момент, когда стоит начать бояться, и он это ненавидел.