Не по расчету

Сон не принес забвения, только хрустальную, ледяную ясность. Вики открыла глаза еще до рассвета. Она не двигалась, глядя в потолок, чувствуя, как стыд и унижение от вчерашней ночи кристаллизуются во что-то твердое, острое и решительное. «Механический акт. Всего лишь тело. Выполни свою часть работы.» — слова матери звенели в ушах, как колокол. Он ее отверг. Не потому, что не хотел, она чувствовала его напряжение, его ответную волну желания. Он отступил, увидев ее страх. Совесть? Жалость? От этой мысли становилось только хуже. Ей не нужна его жалость. Ей нужен контроль. Хотя бы иллюзия контроля. Она встала с кровати и бесшумно скрылась в ванной. Когда Люцифер проснулся и вышел из спальни, он замер, увидев ее на кухне. На ней был домашний комплект из тончайшего персикового шелка: короткие шортики, обтягивающие бедра, и майка-топ на тонких бретельках. Волосы были собраны в небрежный, но изящный пучок, а несколько прядей обрамляли лицо. Его взгляд скользнул по ее фигуре, задержался на просвечивающем топе, и в карих глазах на миг вспыхнуло что-то острое, прежде чем погасло под слоем настороженности. — Ты что делаешь? — его голос был хриплым от сна. — Готовлю завтрак, — она обернулась и одарила его ослепительной, лучезарной улыбкой. В ее глазах был неестественный, почти маниакальный блеск. — Сырники. Любишь? Он смотрел на нее, будто видел призрак. — Где Марта? Домработница... — уточнил он, не отвечая на ее вопрос. — Ах, она! — Вики снова улыбнулась, мешая тесто в миске. — Я попросила ее сходить в магазин за кое-какими недостающими продуктами и отпустила. Сказала, что сегодня она нам не нужна. Хотелось…уединения. Она поставила миску, вытерла руки о полотенце и легкой, танцующей походкой направилась к нему. Он стоял, как вкопанный, наблюдая, как она приближается. Она встала на цыпочки, обвила руками его шею и, прежде чем он успел среагировать, чмокнула в губы. Быстро, легко, без страсти. Как ритуал. От нее пахло ванилью, творогом и чем-то цветочным. — Доброе утро, муж, — прощебетала она и, словно ничего не произошло, вернулась к плите. Люцифер остался стоять посреди комнаты, прикоснувшись пальцами к губам. Внутри все переворачивалось. Это было…неправильно. Словно его дикая, упрямая Вики, способная на хлесткие фразы и ледяной взгляд, куда-то исчезла, а на ее месте оказалась эта сияющая, ласковая кукла из спектакля. Он молча прошел к кофемашине, сглотнув комок раздражения и необъяснимой тревоги. Завтрак она накрыла на террасе. Солнце уже пригревало, вид на воду был ослепительным. Она суетилась, расставляя тарелки, подкладывала ему самые румяные сырники, лила свежевыжатый апельсиновый сок. Все это сопровождалось легкой, беззаботной болтовней. Она смеялась, звонко и наигранно, говорила о погоде, о том, какое красивое платье она приготовила, о глупом ролике, который видела в интернете. Ее голос был сладким, жесты плавными, а глаза…глаза оставались слишком яркими, слишком широко открытыми. В них не было жизни, только жесткая, отполированная воля. Люцифер ел молча, чувствуя, как нарастает дискомфорт. Ее теплая нога под столом случайно коснулась его, и она не отдернула ее, а наоборот, слегка прижалась. Он отодвинулся. — Уокер, — наконец не выдержал он, отложив вилку. Его голос был низким и серьезным. — Что происходит? — Что ты имеешь в виду, милый? — она наклонила голову, имитируя недоумение. — Не «милый». И хватит это делать. Куда ты дела мою жену? Ту, что вчера готова была разобрать гардеробную на атомы из-за вешалок? Ту, что отшила меня с готовкой? Она рассмеялась, но звук был пустым, как треск сухих веток. — Ой, ну перестань! Просто я решила, что ты прав. Нужно стараться налаживать быт. И…отношения. Мы же муж и жена, в конце концов, — она произнесла это с такой сладкой, ядовитой покорностью, что его передернуло. Он откинулся на спинку стула, изучая ее. Сияющая маска, идеально наложенная, и под ней пустота. Ему вдруг страшно захотелось встряхнуть ее, закричать, сорвать этот фальшивый блеск с глаз и увидеть снова ту самую, живую, злую, напуганную девушку. Но он ничего не сказал, просто допил кофе и ушел работать.

***

Ближе к вечеру они стали собираться на бал. Когда Люцифер, поправив манжеты идеально сидящего черного смокинга, вышел в гостиную, дыхание у него перехватило. Вики стояла у панорамного окна, залитая светом заходящего солнца. Красное платье длиной по колено. Шелк, словно вторая кожа, облегал каждый изгиб, каждую линию ее стройного тела. Платье имело дерзкий крой: от линии груди, аккуратно прикрытой тканью, оно поднималось к шее, застегиваясь на тонкую, почти невидимую застежку, и оставляло полностью открытыми плечи, спину и лопатки. Спина была глубоко вырезана, образуя соблазнительный треугольник нежной кожи, доходящий почти до талии. На ногах изящные черные босоножки на тонком, но устойчивом каблуке. Волосы были убраны в сложную, но воздушную прическу с несколькими выпущенными прядями, обрамлявшими лицо. Безупречный макияж, подчеркивающий голубизну глаз и соблазнительную полноту губ. Она была воплощением дерзкой, но изысканной чувственности. Ангел, облаченный в цвет страсти и греха. Она обернулась, и на лице ее снова вспыхнула та же деревянная, лучезарная улыбка. — Ну как? Он не смог сдержаться. Его взгляд, горячий и оценивающий, скользнул с ее лица вниз, по открытой спине, по изгибам талии, и снова вернулся к глазам. Внутри все сжалось от желания и бешенства. Желания к этой невероятной женщине в красном. Бешенства на эту маску, которую она надела. — Ты выглядишь…сногсшибательно, — произнес он хрипло, и это была чистая правда, лишенная насмешки.

***

Музей современного искусства сиял, как хрустальная шкатулка. Вспышки фотокамер ослепляли, когда они выходили из майбаха. Люцифер положил руку ей на обнаженную спину, и почувствовал, как она едва заметно вздрогнула. Но ее лицо сияло для прессы: застенчивая, влюбленная девушка, немного прижимающаяся к своему могущественному, красивому мужу. Он играл свою роль, натянуто улыбаясь, отвечая односложно на вопросы. Внутри царила оживленная толчея. Шелк, бриллианты, звон бокалов, гул голосов. Они прошли через обязательный круг приветствий: холодное, оценивающее рукопожатие его отца, вице-премьера; ястребиный, довольный взгляд Ребекки Уокер; десятки лиц, полных любопытства и скрытой зависти. Именно Ребекка, с бокалом шампанского в руке, и подвела их к ловушке. — Дорогие, вы просто не можете пропустить эту дивную традицию! — возвысила она голос, привлекая внимание окружающих. — В этом зале специально для молодоженов устраивают танец. Маэстро Рибера только что объявил! Люцифер, Вики, вам выпала честь открыть танго! Это был идеальный ход. Отказаться значило проявить неуважение к традиции, навлечь подозрения. Согласиться значило оказаться в центре внимания, вынужденно близко, в объятиях друг друга. Люцифер встретился взглядом с матерью Вики, в глазах Ребекки читалось холодное торжество. Оркестр заиграл первые, пронзительные, томные ноты танго. Все пространство вокруг них расступилось, образовав импровизированную танцплощадку. Сотни глаз уставились на них. Он снял пиджак и протянул его первому попавшемуся официанту. Вики подняла на Люцифера взгляд. В ее синих глазах, наконец, промелькнуло что-то настоящее: паника и ярость. Маска дала трещину. Он же почувствовал лишь волну раздражения на эту инсценировку. — Кажется, нас загнали в угол, миссис Сантана, — тихо прошипел он, беря ее руку. — Ожидаемо от моей матери, мистер Сантана, — ответила она сквозь оскал улыбки. Он положил руку на ее обнаженную спину. Кожа под его пальцами была горячей и шелковистой. Она положила руку ему на плечо, другой взяла его руку. Дистанция, предписанная приличным танцем, была сокращена до минимума. Их тела почти соприкасались. И музыка их поглотила. Это не был танец, это была битва. С первого шага стало ясно: они оба умели танцевать танго. И не просто умели, а чувствовали его душу, эту смесь страсти, тоски и противостояния. Он вел жестко, властно, почти агрессивно, его шаги были резкими, отточенными, полными мужской силы. Она следовала не покорно, а остро, отзывчиво, парируя каждое его движение своим, вкладывая в каждый выпад ноги, в каждый изгиб спины всю накопленную за день злость и фрустрацию. Он крутил ее в резком, головокружительном вращении, притягивал так близко, что их тела на мгновение сливались от груди до бедер, а шелк ее платья шелестел о его смокинг. Она отрывалась, откидываясь назад в опасном, доверительном прогибе, полностью отдавая ему свой вес, и в ее глазах горел вызов: «Держи. Не урони». Их взгляды были сцеплены. В его карих глазах бушевал огонь: гнев, восхищение, неистовое желание сломать эту игру. В ее голубых: лед, сталь и вспышки того же самого адского пламени. Они не говорили ни слова, но весь их диалог велся телом: толчок и уступка, давление и сопротивление, притяжение и отторжение. Он вел ее через зал, их движения становились все более сложными, страстными, почти неприличными для светского раута. Аплодисменты и восхищенные вздохи гостей доносились сквозь грохот крови в их ушах, но они их не слышали. Для них существовали только музыка, пожирающие друг друга взгляды и жар кожи под ладонями. В кульминационный момент, на серии быстрых, дробных шагов, он с силой притянул ее к себе, так что она влетела в его объятия, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. Ее дыхание, сбитое и горячее, обожгло его губы. Ее грудь, прижатая к его груди, вздымалась. В ее глазах плавился лед, оставалась только чистая, животная, ничем не прикрытая страсть, смешанная с ненавистью. И он не выдержал. Его взгляд, пылающий, почти дьявольский в своей интенсивности, задержался на ее губах: ярко-красных, приоткрытых, дразнящих. Музыка взяла последний, протяжный, замирающий аккорд. Люцифер забыл про гостей, про прессу, про отца, про мать, про всю эту гнилую игру. Он видел только ее. Только ее вызов, и ее желание, которое она уже не могла скрыть. Он наклонился и захватил ее губы поцелуем. Это был не тот сухой, церемониальный поцелуй вчерашнего вечера. Это был поцелуй-захват, поцелуй-заявление, поцелуй-наказание и поцелуй-откровение. Глубокий, властный, безудержный. Его рука вцепилась в ее талию, прижимая к себе, вторая в основание ее шеи, под пучок волос, не давая отступить ни на миллиметр. Вики на миг замерла в шоке, а потом...ответила. Со всей яростью, со всем накопившимся отчаянием, со всей подавленной страстью. Ее руки впились в его плечи, ее губы открылись под натиском его. Аплодисменты взорвались, как фейерверк, переходя в овацию. Для света это был пик романтики: страстные молодожены, позабывшие о приличиях в порыве чувств. Идеальная картинка. Люцифер оторвался, дыхание было сбито. В его карих глазах, еще секунду назад пылавших адским огнем, промелькнула паника, а затем холодная, стальная ярость, направленная в первую очередь на самого себя. Он механически, с жесткой пластикой, поклонился в сторону гостей, не выпуская ее руки. Его хватка была такой сильной, что кости Вики сжались, но боль была желанным якорем в море шока. Вики опустила глаза, чувствуя, как щеки горят. Не от стыда, а от шока, от осознания, что ее собственная плоть предала ее, ответив ему со всей яростью, на какую была способна. Она позволила ему вести себя сквозь толпу, улыбка застыла на ее лице, пустая и блестящая. Вмешательство родителей не заставило себя ждать. Первым подошел отец Люцифера. Вице-премьер сиял удовлетворением крупного хищника, поставившего на верную карту. — Вот это дух, сынок! — он хлопнул Люцифера по плечу с мужской суровостью, но в глазах светилось одобрение. — Вот так надо! Чувства! Страсть! Публика это обожает. Его взгляд скользнул по Вики, оценивающий и собственнический. Он видел не человека, а удачное вложение, блестяще прошедшее первый стресс-тест. Следом, словно из тени, возникла Ребекка Уокер. Ее улыбка была выточена из льда и светского политеса. Она взяла дочь за подбородок, поправила несуществующую прядь волос. — Ты сияешь, дорогая, — произнесла она громко, для окружающих. А затем, наклонившись, шепнула так, что слышала только Вики. — Переиграла. Эмоции – это слабость. Но…сойдет. Теперь держи лицо. До конца вечера. Улыбайся, будто он только что подарил тебе луну. Остаток бала они провели, как в густом тумане. Вики вернула себе контроль с пугающей скоростью. Ее улыбка снова стала лучезарной, но теперь в ней была тень смущенного, влюбленного счастья. Они протанцевали медленный танец, держа дистанцию в два сантиметра, которая ощущалась как ледяная пропасть. Она болтала с женой какого-то министра о цветах и моде, ее смех звучал легко и естественно. Люцифер молча наблюдал за этим превращением, пил виски и чувствовал, как внутри все закипает. Он видел, как дрожат ее пальцы, сжимающие бокал, как слишком часто она дышит. Маска была безупречна, но он теперь знал...знал, что скрывается под ней. Поездка домой прошла в гробовой тишине первые пять минут. Она смотрела в свое окно, он в свое. Электричество от танца еще висело в воздухе, густое и невыносимое. — Браво, — наконец проговорил Люцифер, не поворачивая головы. Его голос был низким, нарочито спокойным, но в нем слышалась сталь. — Настоящий мастер-класс. Сорвалась в страсть, а через три минуты уже снова идеальная фарфоровая куколка. Твоей матери стоило бы гордиться. Ее ученица превзошла учителя. Вики медленно повернула к нему лицо. В свете проезжающих фонарей ее черты казались то резкими, то мягкими. На ее губах играла та самая, знакомая уже, сладкая улыбка. — О чем ты, милый? — голос ее был медовым. — Я просто…была счастлива. Танец был таким волнующим. А ты...ты такой замечательный партнер. Она положила руку ему на колено. Легко, нежно. Он посмотрел на ее руку, затем медленно поднял на нее взгляд. В его глазах вспыхнуло то самое красноватое, опасное свечение. — Хватит, — прошипел он. — Хватит этой игры. Я видел тебя. Видел, как ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Видел страх вчера. Видел ярость сегодня. Где эта Вики? Куда ты ее дела, Уокер? Ее улыбка не дрогнула. Она лишь наклонила голову, как любопытная птичка. — Я не понимаю. Я здесь. Твоя жена. Которая старается сделать все правильно. Для нас. Разве не этого ты хотел? — она сделала паузу, и ее голос стал чуть тише, интимнее, но от этого не менее фальшивым. —А поцелуй…это было прекрасно. Спасибо. Люцифер резко выдохнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, будто у него разболелась голова. С ней было невозможно спорить, когда она пряталась за эту непробиваемую стену сладкого подчинения. Это сводило с ума. Дома она продолжила свой спектакль. Она вошла первой, сбросила босоножки с легким вздохом «ах, как устали ножки» и, не останавливаясь, направилась в спальню. — Пойду сниму это платье, оно такое красивое, но немного жмет, — бросила она через плечо, как будто они старая супружеская пара, обсуждающая быт. Когда Люцифер, скинув пиджак и расстегнув воротник, вошел в спальню, она стояла посреди комнаты, спиной к большому зеркалу. — Люцифер, милый, не поможешь? Застежка не поддается... — сказала она, и в ее голосе была легкая, игривая жалоба. Он подошел, чувствуя себя на сцене абсурдного театра. Его пальцы нашли крошечную застежку на ее шее, шелк был теплым от ее тела. Он расстегнул, платье ослабло, но она придерживала его на груди. — Спасибо, — она обернулась и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала его. Это был не быстрый чмок. Ее губы прилипли к его на долгую, влажную секунду, полную тихого вызова. Люцифер замер, не отвечая, его тело напряглось, как струна. Он не хотел поддаваться на эту новую уловку, на эту сладкую отраву ее игры. И тогда Вики отпустила платье. Красный шелк, лишившись ее руки у груди, соскользнул вниз по ее телу и упал к ногам, обнажив верхнюю часть тела. Не говоря ни слова, не пытаясь прикрыться, она обвила руками его шею, притягивая его к себе. Ее тело прижалось к его рубашке, ее дыхание смешалось с его. И в ее глазах, наконец, не было ни улыбки, ни сияния. Только темная, манящая бездонность и что-то похожее на отчаяние. Этот жест, этот молчаливый вызов, стал последней каплей. Все его попытки сохранить контроль, вся ярость, все накопленное желание…все это взорвалось. Он сорвался. С глухим рычанием он наклонился, подхватил ее под бедра и с силой прижал к ближайшей стене. Ее ноги обвили его талию, он чувствовал жар ее кожи. Одна его рука впилась в ее ягодицу, сжимая, прижимая ее еще ближе, а другая в основание ее шеи, в волосы. Его губы обрушились на ее шею, на ключицу, на то место, где пульсировала жилка. Он был груб, нетерпелив, ослеплен желанием. Его тело, твердое и требовательное, прижало ее к холодной стене. — Люцифер… — ее голос, прерывистый, прозвучал у него над ухом. — Молчи, — прошептал он, сжимая ее бедра и одной рукой пытаясь расстегнуть свои брюки. Его разум отключился, остались только инстинкты, жажда и всепоглощающая потребность доказать ей, себе, что он здесь хозяин, что эта химия сильнее всех их игр. — Стой…ты не понимаешь… — Я все понимаю, — он заглушил ее протест грубым, властным поцелуем. Его пальцы нашли край ее белья, начали стягивать его. — Нет! — она оттолкнулась. Ее руки уперлись в его грудь, отстраняя. Ее глаза были огромными, полными не кокетства и не гнева, а чистого, первобытного страха. — Люцифер, я…я не была ни с кем. Давай не у стены... Последние слова она выдохнула почти неслышно, но они прозвучали громче любого крика. Он замер. Его руки, только что такие уверенные и жадные, застыли, дыхание сперло. Он смотрел на нее, пытаясь осознать смысл этих слов. Его разум, затуманенный страстью, с трудом переваривал информацию. Не была ни с кем. Девственница. Внутри него что-то надорвалось и рухнуло. Все его представления, весь его циничный опыт, все ярлыки, которые он на нее навесил: «кукла», «игрок», «как все», разбились в пух и прах об этот испуганный, честный взгляд. Эта умная, язвительная, сильная девушка, вынужденная играть роль, была невинна. Его, Люцифера Сантану, избалованного и развращенного, выбрали первым. Не по любви. По расчету. Но факт оставался фактом: он должен был стать ее первым. И эта мысль вызвала в нем не триумф, а сокрушительную, всепоглощающую ответственность. Нежность, о существовании которой он почти забыл, хлынула в него ледяным и обжигающим потоком, смывая все желание взять ее грубо и быстро, здесь, у стены, как очередную победу. Его живот свело судорогой от нового, незнакомого чувства: смеси шока, благоговения и щемящей, почти болезненной заботы. — Вики… — его голос звучал чужим, сломанным. Он медленно, очень медленно, как будто боялся ее спугнуть, опустил ее на пол. Его руки, только что сжимавшие ее так властно, разжались и убрались. — Почему ты не сказала раньше? Она, опустив глаза, скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться, хотя это было уже бессмысленно. В ее позе была горькая беззащитность. — А что бы изменилось? — прошептала она, глядя в пол. — Это ведь все равно должно было случиться. — Все, — он выдохнул, проводя дрожащей рукой по лицу. Волна самоотвращения накрыла его с новой силой. Он едва не стал тем, кого всегда презирал, тем, кто берет силой, не обращая внимания на чужой страх. — Все, черт возьми, должно было измениться. Он сделал шаг назад, давая ей пространство, и отвернулся, пытаясь совладать с хаосом внутри. Желание никуда не делось, оно горело в нем пеплом и стыдом, смешанное теперь с чем-то тяжелым и важным. — Оденься, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Пожалуйста. Собрав всю свою волю, он прошел в гостиную, упал на диван и уставился в темноту за окном. Люцифер долго сидел неподвижно, слушая тишину. Он представлял ее там, в той огромной кровати, одну, испуганную и, наверное, ненавидящую его еще больше. Он, который всегда брал то, что хотел, не задумываясь, сейчас не мог заставить себя переступить порог той комнаты. Потому что теперь все было по-настоящему. Игра для него кончилась. И осталась лишь голая, хрупкая, пугающая реальность, и девушка, которую он обещал ненавидеть, но к которой теперь был привязан невидимой нитью ответственности, оказавшейся прочнее любой страсти.