Раума. Эпоха королей

Да благословенна будет эпоха короля! Цветёт Белое древо Гондора, осыпая серый вблизи камень площади перед дворцом словно снежным покровом лепестков. Милостив век к тому, кто в крови и по ступеням из щитов павших шёл к давно опустевшему трону: никогда не бывало такого, чтобы земля богато родила урожай целых одиннадцать лет подряд, чтобы мягкие зимы сменялись теплым дождливым летом, чтобы ни единой болезни, ни мора скота, ни налётов разбойников на караваны; словно сама Варда простёрла покрывало над истерзанной страной людей после гибели Саурона шестнадцать лет назад и ласково смотрит на то, как выправляется великое государство, не привыкшее жить без тени у порога и вечной оглядки на тёмный восток. Да продлятся дни его на земле! Король Элессар мудр и милостив, и это не просто красивые речи, Гондору есть с чем сравнивать. Никто не говорит вслух, памятуя об истерзанном сердце всеми любимого наместника Итилиэна, но жива память о безумном Дэнеторе, сыне Эктелиона, и его печальной кончине. Белый город словно вернулся в дни былого величия: нуменорский дух возрождён в холодных залах дворца, и эти зимние искры даже в самый жаркий полдень заставляют гондорцев по всей стране держать спины ровно, а головы гордо и прямо. Все равняются на короля Элессара, который старше старейшин, мудрее мудрецов, сильнее сильных и храбрее храбрых. Его советники – прежде был белый маг, а теперь древняя супруга, прекрасная, как луна на бархатном ночном небе, как свет звезды, даровавшей ей имя. С королём Элессаром дружат эльфы – один из них всегда с ним рядом, сын лесного владыки, вырастивший вековые сады за какие-то десять лет. Магия уходит из мира, но в руках белокурого эльфа расцветает всё, что живо, словно сейчас заря мира, и дни благословлены. Во дворце появляются и гномы, и стоит кхуздулу зазвучать в высоких сводах, как все уже знают: явился герой войны с Сауроном, Гимли, сын Глоина, гном, переступивший через отчуждение своего народа и ставший другом эльфов. Под одним чёрным знаменем с серебряным древом собираются все свободные народы; и это деяние рук короля Элессара. Да будет мир! Да здравствует король! — Это гондорское вино? — поинтересовался Гимли, нюхая кубок. — Я не большой ценитель, в отличие от твоих остроухих друзей, Арагорн, — он кивнул на Леголаса, который возмущенно посмотрел на него поверх трёх пустых бутылок из тёмного стекла; Арвен, сидевшая с ним рядом, зарделась и отставила свой бокал в сторону, — но что-то смыслю. И это лучшее, что я пил за всю жизнь и уверен, что не только я, но и наш седовласый юноша. — Я не седовласый, это цвет звёзд! — воскликнул Леголас. — Я тоже ничего лучше не пил, — вздохнул король. Гимли упорно звал его Арагорном, а дурной пример заразителен, поэтому, стоило гному появиться во дворце, как и Леголас вспоминал былое имя короля, да и сам он переставал отзываться на Элессара к вящему неудовольствию супруги. — И будь это нашим вином, мы всей страной спились бы ещё лет пять назад, а с нами и весь Рохан. Но Валар милостивы, поэтому мы его покупаем, а Эомеру дарим, потому что сам он пока что торговлю с Эаростом не наладил. — Эарост? — переспросил гном, отставляя пустой кубок. Виночерпий тотчас же бесшумно наполнил его снова. — Страна у моря Рун, — сказал Леголас, включаясь в беседу, чтобы показать свою трезвость и способность поддерживать разговор на любую тему. — Возникла как осколок ханства Дина. У них естественная граница из гор вокруг города-государства с трёх сторон, с четвёртой море, теперь это их столица. Когда эти земли были под Мордором, границы не играли особо важной роли, а вот когда Саурон пал, началась резня… Эарост каким-то чудом, точнее, удачной географией спасся от большой битвы, а когда их соседей разбили войска царя Калдана и хана Тогрила, но сами потеряли много крови, Эарост захватил освободившиеся земли. — А как они сами себя называют? — уточнил Гимли. — Что-то Эарост звучит больно здешне. — Мы не знаем точно, — ответила Арвен. — Раньше, во времена Саурона, в прежних границах эта земля звалась Морлант, а здесь и в Мордоре, насколько мы можем судить по архиву, — Карандор. Или Земля чёрных апельсинов. — Земля чёрного вина была бы более… очевидным названием, — Фарамир качнул своим бокалом. Как и эльфы, он предпочитал пить из стекла, в четвёртой эпохе любой пир в Гондоре заканчивался тем, что пирующие едва не хватались за мечи, споря, золото кубков не портит вкуса или эльфы всё же правы со своим дорогим и непрактичным хрупким стеклом. Фарамир был единственным, кто не разделял бешеных восторгов по поводу торговли с Эаростом, хотя когда пять лет назад оттуда пришёл первый караван, он с облегчением выдохнул: мир на востоке — вещь настолько эфемерная, что любое подтверждение, что никто не собирается войной, воспринималось как благо. Эарост молчал одиннадцать лет, никто вообще не знал, что происходит за цепочкой гор. Границы свои Эарост охранял ревностно, свою часть торгового пути оберегал заставами, башнями и конвоями: непонятно, от разбойников ли или от любопытных глаз купцов. Ханы и местные князьки и царьки главенство Гондора признавали, но на вопрос, что там с выходом к морю, разводили руками. Корабли Эарост не принимал, хотя издали было видно, что флот там имеется, и немаленький. Караван с вином и апельсинами, настолько тёмно-красными, что казались чёрными, стал настоящей оливковой ветвью: воевать Эарост не собирался, по крайней мере, не сейчас. Закрытые лица истерлингов, сопровождавших караван, навевали неприятные воспоминания, но купцы жестами фокусников раскрыли обозы, разбили символически одну из бутылок на добрую торговлю, плеснулось чёрное густое вино, и терпкое благоухание разлилось по площади — истерлинги так истерлинги, мало ли кто там когда-то со стороной битвы ошибался, главное, что сейчас вся знать Минас-Тирита ждёт нового каравана, и ни одна свадьба не обходится без потемневших от восточного дара губ. — Тебе не нравится? — уцепился Гимли. — Или ты женился, поэтому тебе вообще пить нельзя? — Эовин как раз нравится, — усмехнулся наместник Итилиэна. — Но говорят ведь, вино алое как кровь. А тут чёрное… как чья-то иная кровь. Два советника Арагорна переглянулись за спиной короля и одновременно закатили глаза. Гимли внимательно посмотрел сначала на одного, потом на другого и решительно подошёл к Леголасу. — А что это у нас самый главный праведник больше не в фаворе? — поинтересовался он вполголоса, кивнув на полных скепсиса советников. — Давно Фарамира не любят в Белом городе? Леголас вздохнул и посмотрел на Арвен, та поджала губы. — Фарамир сказал, что нельзя было прекращать битву с гибелью Саурона, — проговорил эльф. — Потому что войско его разбежалось, и теперь армия Гондора занимается тем, что выслеживает тех, кто скрылся. Но войны ведь нет. Фарамир считает, что если мы тогда остановили битву, то не должны теперь вырезать тех, кто уже десять лет как не берёт в руки оружия. Надо было воевать до самого конца, чтобы не выпускать смерть с поля боя, а не мстить теперь тем, кто полон страха, а не ненависти. — Шестнадцать лет прошло, — тихо добавила Арвен. — Век людей и орков короток. Те, кто были воинами, стали старыми и слабыми. Фарамир не говорит о разбойниках, их он и сам видит врагами, он о тех, кто прячется и хочет тихо уйти. — Но Арагорн считает, что они должны понести наказание за то, что сделали, — Леголас сказал это так, что не было ясно, одобряет он это решение или нет. Гимли посмотрел на Арвен: её лицо было бесстрастно, она словно страницу в книге прочитала, непонятно, что думает она сама. Вот за это эльфов и не любят, вздохнул про себя Гимли. Никогда не понять, что у них на уме! Сам он считал, что сражаться надо с теми, кто воюет. Если враг не держит в руках меча или не направляет его на тебя — поглядывай на него, опасайся, но не трогай. Мория, свободная от орков, снова засияла огнями подземных городов, но все гномы знали, что в одной части, той, что прямо возле поверхности, где прежде, в далёкие времена, были стойла для пони редких среди гномов наездников, всё ещё обитают две орочьи общины. Гномы забили ход и завалили камнями тоннель, ведущий из Мории в те пещеры, а тропу, поднимающуюся к старой дороге, разбили, чтобы никто не совался туда и на орков не наткнулся, но их никто не истреблял. Живут себе и ладно, рыбачат, охотятся по ночам на горных козлов, никого ведь не трогают. Кроме козлов и рыбы, но за них гномы вступаться не собирались. — А связаны ли присутствие Фарамира, приглашение мне и то, что ты тут сидишь и напиваешься, принцесса Лихолесья? — поинтересовался гном. — Арагорн, конечно, всегда рад меня видеть, но не настолько, чтобы звать меня погостить через месяц после того, как едва меня спровадил. Арвен торжествующе посмотрела на супруга, дождалась его взгляда и медленно кивнула, прикрыв глаза. Леголас тихо рассмеялся. — Они снова поспорили, догадаешься ты или нет, — сказал он. — Арвен считала, что ты сразу заподозришь, а Арагорн хотел тебя удивить. — Я заподозрил, но я, возможно, ещё удивлюсь, — Гимли уселся поудобнее, обернулся на подошедшего Фарамира. — Что стряслось? — Я прошу тебя принять участие в посольстве, — Арагорн прекрасно слышал всё, что говорили до этого, хотя не подходил ближе, оставаясь на своём месте за столом. Люди считали, что это навык следопыта, прошедшего войну и изгнание, но Гимли прекрасно понимал, что дело в искусной акустике зала. Место во главе стола позволяло слышать любой шёпот в дальнем углу. — Фарамир и Леголас уже дали мне своё согласие, но мне хотелось бы, чтобы ты присоединился к ним. — Корону Гондора должен представлять гном? — вскинул брови Гимли. — Человек и эльф, могу понять, Фарамир представляет тебя, принцесса представляет королеву, а я кого? Арагорн, друг мой, последняя бутылка была лишней. — К слову о бутылках, — вздохнул король. — Я отправляю вас в Эарост. И ты нужен там, Гимли, сын Глоина, потому что только гном отличит рукотворный храм от нерукотворного. — Храм? — Гимли развёл руками. — Я жажду объяснений, твоё величество. Объяснял ему Фарамир. Ханы Руна весь последний год твердят о том, что в Эаросте возрождён культ Моргота, ему приносятся жертвы, а в горах воздвигнут за три дня огромный храм. Безусловно, веры ханам нет, потому что до этого они плакали, что Эарост за проход по торговому пути берёт немыслимые пошлины, а обойти их часть дороги никак не получается, потому что караваны разграбляют разбойники, наверняка тоже из Эароста по приказу короля Ардана, чтобы направить всех на платный тракт. А ещё раньше они умоляли Гондор стереть Эарост с лица земли, потому что туда отправился один из назгул, сел там на трон и правит. Веры ханам нет, но купцы Эароста тоже говорят о храме, в их речах звучит даже подать на жертвенник. А ещё в мордорских летописях есть слова о карандорском храме Повелителя мира, когда-то там действительно поклонялись Морготу, Саурон лично насаждал этот культ… Конечно, было бы странно, возродись сейчас эта вера столь скоро после поражения, но чего только не случается в сердцах людей. Истерлинги точно бежали туда после гибели своего господина, Тогрил, говорят, от досады нож пополам сломал, когда понял, кто стоит против него на новой границе Эароста. — И кто же? — прищурился гном. — Его собственный племянник, бывший воевода Железного легиона Саурона. Никто, кроме гнома, не сможет отличить то, что впечатляюще и грандиозно, но возможно, от того, что не под силу Детям Илуватара («Даже приёмным», — тихо вставил Леголас, и Арвен изо всех сил сжала губы, чтобы не рассмеяться). Воздвигнуть храм за три дня не под силу и десяти тысячам рабов, но вдруг король Ардан хитёр, и он просто годами скрывал великое строительство, чтобы создать иллюзию чуда. Эарост открыт к общению, король, по крайней мере, на словах на бумаге, любезен и доброжелателен, а его посол, сейчас гостящий в Минас-Тирите, потомок чёрных нуменорцев. — И неясно, знак расположения это или издевательство, — закончил Фарамир. — Король Ардан, — повторил Гимли. — Имя какое-то не восточное. Что-то как-то очень по-эльфийски как будто. Раз посол потомок нуменорцев, может, и король у них не местный? Это ведь ваша эльфийская манера: звать королём кого-то из другого народа. Принцесса, как ни притворяется лесной феей, а на деле одной крови с королём Лориэна. А леди Галадриэль, которая правила в Лориэне, из нолдор. — Может быть, — отозвался Арагорн, подходя вместе со стулом и садясь напротив гнома. — Это наиболее вероятно. На службе у Саурона были чёрные нуменорцы, его глашатай, например. Конечно, кто-то из них мог занять трон, тем более что его нынешние военачальники — это военачальники армии Саурона. Возможно, они бежали с поля боя вместе, — он повернулся к жене. — Кто был правителем Эароста… Карандора, когда он был под властью Саурона? — Никто, — тихо ответила Арвен. — Хан умер за девять лет до войны, хотя был юн, там правил наместник. Орк. — Ну, после орка любой нуменорец лучиком света покажется, даже чёрный, — хмыкнул Гимли. — Ладно, я понял и согласен поехать в этот ваш Эарост посмотреть на храм. Фарамир просиял улыбкой. Гимли нравился наместник Итилиэна, хотя близкими друзьями они не стали. Может, совместное путешествие это исправит. Гном посмотрел на Леголаса, который склонился к Арвен и выслушивал, что она ему шепчет. И зачем в посольстве эльф, кроме как для того, чтобы все остальные на его фоне чувствовали себя в дороге грязными и старыми? Впрочем, Гимли оборвал эту чисто гномью мысль, немного воинов, которые сравнятся с Леголасом в бою. Сын Трандуила едет туда как меч, как смертоносный кинжал — на случай, если всё обернётся к худшему. Следующие несколько дней, которые Леголас мирился с мыслью, что во время посольства ему нельзя будет высказывать своё мнение никому, кроме Гимли и Фарамира, даже если посреди столицы Эароста стоит капище Моргота, сам Гимли пытался выяснить об Эаросте всё то немногое, что знали в Минас-Тирите. Никто не мог даже сказать, стар или молод король Ардан. Все сведения о стране складывались из слухов на торговых площадях, болтовне купцов и сплетнях рунских ханов и князьков, которые хором пели о том, что проклятый Эарост должен быть стёрт с лица земли. Ханы клялись, что в храме Моргота приносят человеческие жертвы, что по ночам в портах вывешивают живые факелы. «Зачем? — поинтересовался посол Эароста с искренним интересом. — Мы факелами указываем Морготу дорогу? Он придёт с моря? Просто зачем, я не могу взять в толк!» Купцы хвалились ночным базаром, где продают доспехи, мечи и огромные железные сундуки, которые надо по правильному знанию закапывать в землю, и тогда в них плоды долго остаются свежими, мясо не гниёт, а вино быстро становится холодным даже безо льда и глубоких погребов. Осведомители докладывали, что после дня торговли люди из Эароста возносят хвалы Отцу и Матери и высчитывают десятину, что пойдёт на жертвенник. — Культ Отца и Матери? — спросил Гимли у Леголаса. — Если отец Моргот, то мать кто? Саурон? Вы, эльфы, его, вроде как, Аннатаром одно время звали, может, для истерлингов это женское имя? Леголас, который в этот момент как раз подносил к губам кубок, едва не поперхнулся и посмотрел на гнома с такой смесью ужаса и искреннего отвращения, что Фарамир, присутствовавший при беседе, закрыл лицо руками от смеха. — Я много говорил с послом Ар-Казором, ведь мы поедем с ним в Эарост, — отдышавшись, проговорил Фарамир. — Король Ардан называет себя сыном богов и, как ни странно, Ар-Казор вполне разделяет эту точку зрения. Я спросил, видел ли он Отца или Матерь, и он ответил, что каждый, входящий в храм, может их видеть, и он приглашает меня, то есть нас всех в этот храм. Он явно не желает, чтобы я понял заранее. Что я знаю про храмы Моргота — они были полны огромных статуй, так что, если всё же речь о его культе, увидеть мы можем именно их. Но кто такая Матерь? — Саурон, говорю вам! — Быть может, это женщина, родившая короля? — предположил Леголас. — Может, она говорила ему, что родила его от бога, и король признал божественную сущность и за ней самой? — Да, это похоже на истину, — согласился Фарамир. — Надеюсь, король не верит, что в его жилах течёт кровь Моргота. Это как-то слишком. — Ар-Казор не кажется истово верующим, и ему куда больше пятидесяти, — заметил Арагорн и сжал виски пальцами, словно его терзала головная боль. Леголас с тревогой посмотрел на него. Он много десятилетий знал Арагорна, но мог со всей уверенностью сказать, что за последние шестнадцать лет он изменился куда сильнее, чем за полвека до них, словно время на троне изматывало его хуже, чем жизнь в странствиях. — Так почему же он подтверждает божественную природу короля, раз видел своими глазами падение настоящего тёмного властелина? — Может, ему проще верить в это, чтобы не задаваться вопросом, почему именно Ардан носит корону, — пожал плечами Фарамир. — Я так и не смог узнать, кем Ар-Казор был при Сауроне. Если верить его туманным намёкам, он с самого рождения пытался сбросить ярмо Мордора и уйти к свету, горам и морю, где он счастлив сейчас, но я видел его с мечом… он был воином. Из тех, кого не хочешь встретить в бою. Может быть, они вместе бежали и… не знаю, бросили жребий, кто станет королём? Ар-Казор говорил одиннадцать дней назад, что Ардан на троне вот уже пятнадцать лет и пять месяцев, значит, он взошёл на трон ровно через девять месяцев после битвы у Чёрных врат. Как раз время, чтобы разбитому войску дойти до моря Рун. — Ар-Казор предан своему королю, — протянул Арагорн. — Быть может, он лжёт, но в душе не верит в божественное происхождение Ардана? Если они были знакомы до того, как он стал королём, то о каком божественном начале может идти речь. А если не были, и король появился… то откуда? — Прежний хан? — предположил Гимли. — Тот, что погиб за девять лет до войны. Может, он выжил, или у него были дети? — Он умер в двадцать один год, а до этого не женился, потому что возлежал только с мужчинами, детей у него точно быть не могло, — отозвался Фарамир. Арагорн, Леголас и Гимли воззрились на него, и он даже слегка покраснел. — Летописи Мордора написаны в странном духе удивительной, порой избыточной честности. Гимли не видел Ар-Казора до того самого дня, когда начался их путь в Эарост. Он, помня о глашатае Саурона, ожидал увидеть мрачного воина без возраста, одетого в чёрную броню, но Ар-Казор оказался высоким худощавым мужчиной около шестидесяти лет. Когда-то чёрные волнистые волосы его, доходящие до плеч, теперь были разделены седыми прядями, но на улыбающееся лицо падали неровные вороные кудри, придавая ему весёлый и задорный вид. Он располагал к себе всем своим естеством. Прямой, всегда радостный, с по-детски распахнутыми синими глазами и заразительным смехом — он не производил впечатления воина или дипломата, и Гимли восхитился, насколько же тот хорош в своем деле. Ар-Казор словно был создан для того, чтобы являться лучшим другом. В отличие от Гимли, Ар-Казор как раз знал, каким будет его очередной спутник, причём знал настолько, что сразу же, повернувшись, встретился с ним глазами, хотя обычно и люди, и эльфы долю секунды искали взглядом того, кто ниже ростом. Ар-Казор был готов к любой ситуации. Гном с любопытством глянул на его непривычный восточный наряд, и Ар-Казор с готовностью принялся рассказывать, что в одеянии является традицией, что относится к удобству, где у него оружие, почему он не завязывает волосы… Гимли даже вопросы задавать не успевал, посол словно угадывал всё заранее. — В моей стране скрывают лица женщины и воины, — чёрный нуменорец на своём коне умудрялся сидеть так, чтобы оставаться с Гимли на одном уровне и вести беседу, словно они находились за столом. — Воин, дитя Отца, открывший лицо в бою, говорит Матери, что готов идти с ней. Женщина, идущая с открытым лицом, обращается к Матери, чтобы та скрыла её от тех, кто увидит её — и Мать может забрать или её, или тех, кто на неё смотрит. Я могу не скрывать лицо, я не воин, но те, кто встретят нас на границе моего благословенного края, будут безликими. — Я видел истерлингов, — отозвался гном. — Кто живёт в твоём благословенном краю? Те, которые вешали ткань под шлемы, или те, кто скрывал лицо золотом? Леголас выпрямился сильнее, но он сидел спереди, Гимли позади него на том же коне, поэтому эльф ничего не мог поделать. Фарамир искоса глянул на посла, но тот ничуть не смутился. — Моя прекрасная страна стала домом для всех, кто жаждал покоя и мира, — отозвался он с такой теплотой в голосе, что Гимли стало почти стыдно, но он вспомнил глашатая, и совесть успокоилась. Фарамир переглянулся с Леголасом. Так сложилось при дворе, что с Фарамиром близко дружил только сам король, Леголас большую часть времени проводил с Арвен или Гимли, когда тот приезжал, или сам к нему наведывался. Фарамир знал, что король Элессар, как ни странно, в последнее время сблизился именно с гномом, но Леголас этого или не замечал, или не придавал значения. Сам Фарамир с друзьями короля был в тёплых отношениях, но ни с кем из них толком не был знаком как с личностями, хотя обо всём, что составляло их портреты, знал досконально. Леголас был слишком закрытым; он мог часами обсуждать то, что его не касалось, но на любой вопрос о себе предпочитал отмалчиваться и уводить беседу в другое русло. Гимли Фарамиру нравился, но он никак не мог привыкнуть к его прямоте и, как ни странно, громкости. Элессар из Братства кольца был наиболее схож с самим Фарамиром, пожалуй, он имел с ним больше общего, чем его родной покойный брат Боромир. Но теперь, в походе, в дороге Фарамир понимал, что молчаливое понимание находит именно у Леголаса. И, в чём не желал себе признаваться, у Ар-Казора, но тот, похоже, мог бы найти общий язык и с орком, и с драконом, да даже с камнем. Ар-Казор с огромным удовольствием говорил о себе. Даже когда ему задавали вопросы о его стране и короле, он каким-то невероятным образом переводил беседу в область личного опыта. Через несколько дней пути послы Минас-Тирита уже знали, что ему пятьдесят восемь лет, он вдовец, причём овдовел спустя шесть лет после свадьбы, у него двое сыновей, в родах второго его супруга и умерла, король Ардан не считает его своим другом, у короля вообще не может быть друзей, но он его давний соратник и двенадцать лет был советником по делам внешних сношений. Король милостиво позволил ему отправиться в путешествие в Гондор, зная о его любви к древним странам и истории великих государств, и теперь Ар-Казор возвращается на родину с лёгким сердцем, ведь он увидел Белый город, читал много книг и говорил с людьми, эльфами и гномами. — Родину? — переспросил Фарамир. — Ты был рождён в Карандоре? — Я был рождён в Мордоре, — легко ответил посол, и глаза его заискрились искренним весельем. — В шесть лет я был представлен владыке… тёмному владыке, ибо кровь Нуменора возродилась во мне древней силой. Мой век должен был быть долгим, как три земные жизни, но… видимо, я не настолько же благословлён, как король Элессар. Мне нет и ста лет, но я уже старею, как всякий человек. Я рад, что король Ардан позволил мне увидеть мир. Владыка Саурон видел меня наместником в Гондоре, но я больше рад быть в нём гостем. А Карандор или Эарост — моя родина, потому что я назвал её так. Моя мать погибла в Мордоре, отца я не видел, он умер до моего рождения, но в храме меня ждут Отец и Мать. Они выслушают мою боль, разделят мою радость, а когда придёт мой час, Мать закроет мне глаза, а Отец предаст тело огню. — Кто такие Отец и Мать? — спросил Леголас, который с Ар-Казором предпочитал не беседовать, но на очередной ночёвке не удержался. — Какие имена они носят? Увидел, что Гимли открыл рот, и мощно, но незаметно ткнул его локтем. Фарамир сделал то же самое с другой стороны; ещё не хватало устроить скандал по поводу оскорбления божественной сущности вопросом, не Саурон ли там обретается в роли Матери. Ар-Казор за такое, пожалуй, бы убил всех вокруг, а потом бросился на меч, уничтожив всех, слышавших это немыслимое кощунство. — Именами они называют друг друга, но мы, их дети, обращаемся к ним как дети, — ответил Ар-Казор. — Они живут в храме? — уточнил Фарамир. Культ Моргота никогда не предполагал физического присутствия Мелькора в храме, храм был местом молитв, но никак не домом бога. — Там можно их найти, — уклончиво ответил посол.