Раума. Эпоха королей

Зелёные поля и леса Гондора сменились оранжево-жёлтой степью, изрезанной узкими реками с тонкой полосой поросли по берегам. В степи росли низкие кустарники с жёсткими красными ветвями, ранившие лошадей, и гондорские послы с удивлением увидели, как Ар-Казор и его слуги — он ездил с писарем и личным слугой, игравшим роль и повара, и постельничего, и оруженосца — обматывают лошадям ноги, причём своего гнедого нуменорец никому не доверил. Леголас спешился и без всякого сожаления разорвал на полосы собственный плащ — не тот, что дарили ему в Лориэне, а гондорский. Воины, сопровождавшие послов, растерянно переглянулись: в отличие от эльфа, у них на плащах было вышито Белое древо, и осквернение символа государства было страшным преступлением. — Я сожалею, что не предупредил вас о ловушках красной степи, — Ар-Казор виновато посмотрел на Фарамира. — Всегда, когда живёшь где-то, кажется немыслимым, что другие не знают, как живётся в твоём доме. Конюхи в Эаросте вылечат раны ваших коней, и даже шрамов не останется. — Долго нам идти по этим колючкам? — сквозь зубы спросил Фарамир. Ему было до слёз жаль своего верного четвероногого друга. И пускай потом хоть сам королевский лекарь его исцеляет, важно то, что сейчас, пока он ещё цел, Фарамир должен велеть ему терпеть боль. — Можем дойти до торгового тракта, там и дорога широкая, и лошадям помогут, и можно купить ногавки и суконные перевязи, — озабоченно проговорил Ар-Казор. — После тракта будет снова степь. Следуйте за нами, — он что-то велел слугам и те, синхронно кивнув, достали странные широкие ножи, которые прикрепили на раздвигающиеся шесты, так что те стали похожи на копья. Наклонившись со своих коней, они начали срубать красные ветви, чтобы хоть немного облегчить гондорцам путь. Гондорцы пошли цепочкой. Фарамир, ехавший сразу за Ар-Казором, оглянулся и встретился взглядом с Леголасом. Тот поднял руку и сделал вид, что пересчитывает тех, кто в цепочке. Фарамир похолодел; он даже и не подумал о том, что Ар-Казор просто даёт всем желающим увидеть численность отряда. С другой стороны, посол выглядел пристыженным, да и лошадей он обожает… Может, совпадение, а может, это его разум пытается оправдать того, кто пришёлся по сердцу. Вопреки всему. Лошади беспокойно ржали и дёргались от уколов, Фарамир видел кровь на жёлтой сухой земле и изо всех сил сжимал зубы. Ещё немного. Впереди уже маячил расплывчатый от жаркого воздуха шатёр: один из первых постов Эароста, где от палящего солнца прячутся воины, охраняющие торговый путь. Ар-Казор спешился первым, демонстративно дождался Фарамира и только вместе с ним вошёл в шатёр, словно говоря, что никого ни о чём не предупреждает, вы видите нас такими, какие мы есть. Как будто несколько часов мы не ехали по просматриваемой и простреливаемой со всех сторон земле, раздражённо подумал наместник Итилиэна, как будто этот пост не имел возможности подготовиться к встрече. В шатре было настолько приятно прохладно, что Фарамир едва удержался, чтобы не закрыть глаза от наслаждения. Воины, вернувшиеся с патруля, развалились на скамьях, стянув доспехи, но Фарамир не увидел ни одного лица: маски, повязки, вуали — воины могли быть обнажены по пояс, но лица оставались скрытыми. С удивлением наместник увидел, что некоторые солдаты черны кожей, а волосы у них заплетены в жёсткие косы; никогда прежде он таких не встречал, даже не слышал, что такие существуют. В мордорских летописях упоминался военачальник с лицом чёрным, как тьма изначальная, но в Гондоре посчитали, что речь идёт об орке, среди них были те, кто сливался с самой темнотой. Но перед Фарамиром стоял человек, прямой и высокий, и лицо его за серебряной маской вряд ли было орочьим. Ар-Казор велел позаботиться о лошадях своих спутников, а сам усадил Фарамира за низкий стол на едва поднимающийся над полом диван и вышел за Гимли и Леголасом. Шатёр был разделён на две половины сетчатой тканью, и Фарамир увидел, что сопровождающих посольство воинов проводили за неё через другой вход. На той половине шатра не было подушек и диванов, только ковры, да и обстановка была победнее. Фарамир хотел было сказать, что в походе все равны, но вовремя осёкся, понял, что его просто не услышат. Надо помнить, с кем имеешь дело, сказал он себе. Воины Эароста поклонились Леголасу и в изумлении уставились на гнома, явно показывая, что точно таких не видали. Они были молоды, во время Войны кольца им едва ли было по десять, и Фарамир понимал, что перед ним то самое мирное поколение, едва помнящее Мордор. Поколение, которому в Гондоре вынесен приговор. Юные истерлинги, потомки воинов харадрим. Услыхав про лошадей, один из командиров, завернувшись в плащ, выскочил на улицу и принялся отдавать команды, чтобы им помогли как можно скорее. — Горзаба разбудите! И плевать мне, что день, у него одного руки из плеч растут в отличие от вас! — ему что-то глухо ответили из марева степи, и командир разразился площадной бранью, что ему плевать, кто там откуда, что там великий Гондор думает о Горзабе и всех его родичах, важно, чтобы лошади гостей были в порядке в самое короткое время, потому что Ар-Казор велел, а он с самим Отцом говорит, вот так Горзабу и передайте, если он раскроет свою пасть. Ар-Казор свалился на диван и со стоном схватился за услужливо поданный кусок льда, накрытый салфеткой, прижал его ко лбу. Фарамир последовал его примеру и охнул от облегчения, когда холод словно прояснил мысли. Гимли рядом с ним уже обнимал запотевший кубок с ледяным вином. — Когда-нибудь король Ардан велит посадить лес, и мы все вздохнём свободно, — сказал Ар-Казор, откидывая волосы назад. И Фарамир увидел на его шее татуировку: изогнутая линия, напоминающая букву, с короткими зубцами. Столица Эароста не имела названия, как, впрочем, и многие города на востоке. «Город, где стоит великий храм» — так жители страны называли бывший полис, город-государство, разросшийся в настоящее королевство. Фарамир ожидал увидеть крепость с подъёмными мостами, он знал, как все шестнадцать лет мира трясутся от страха подозрительные цари Руна, готовые при первом же слухе о набеге кочевников запереться в крепостях, оставив своих собственных подданных на растерзание. Всё же правление Саурона имело одну хорошую сторону: Восток, полностью им покорённый, не смел пожирать сам себя, лишая владыку человеческого ресурса. Но столица Эароста удивляла красотой высокой стены: это не было защитой, скорее, въездом в город-дворец. Стены были изрезаны полукруглыми окнами, из которых свисали виноградные лозы, некоторые участки были настолько покрыты густой растительностью, что даже нельзя было сказать, что за нею скрывается. И везде были плоды. Они сыпались под ноги на мостовую, их с раздражением стряхивали с сандалий торговцы и путники. Как листья по осени, никому не нужные и мешающие, здесь по краям дорог сгнивали спелые абрикосы и персики, наполняя воздух сладким до приторности запахом. Леголас поравнялся с Фарамиром и молча посмотрел на него, поджал губы. Урожайные одиннадцать лет в Гондоре считались благословением Валар, если первые пять после победы над Сауроном и Минас-Тирит, и Эдорас всё время находились под угрозой голода, то следующие годы словно расплачивались за прежний неурожай. Но почему-то здесь изобилие выглядело чрезмерным, удушающим. Ар-Казор же сиял, как начищенная монета, жадно вдыхал аромат персиков и в какой-то момент хулигански сорвал один, привстав в седле. Гимли за спиной эльфа вздохнул: «Ну и земля! Родит, как от любимого мужчины, видать, король и впрямь здесь во благо!» Дома, мимо которых проезжали посланники и сопровождавшие их с самого первого поста воины Эароста, были достаточно высокими, с большими террасами и балконами. Широкая улица вела к королевскому дворцу. Фарамир вскинул взгляд, и слова застыли у него в горле. Светло-розовый дворец из редкого даже на востоке камня крал внимание, но позади него высился горной громадой чёрный храм. Путники поначалу его не заметили, потому что он сливался с тёмными голыми горами, разрезавшими само небо над городом. Словно холодом повеяло: город у подножия горного храма теперь казался игрушечным домиком возле каменной тюрьмы: яркий, красивый, бесполезный и ничего не значащий. Увидев один раз храм, Фарамир уже не мог отвести взгляда от него. Трудно было рассмотреть под солнцем оттенки чёрного, но он различил огромный купол, окружённый шпилями, как короной, громадные ворота, высившиеся над дворцом настолько, что, кажется, дворец мог бы легко в эти ворота пройти. Храм напомнил Фарамиру коронованный череп, и хотя он не видел прямого сходства, не мог избавиться от ассоциации. Калдан и Тогрил в один голос говорили о воинах Эароста, свирепых, как звери, но Фарамир смотрел на сопровождающих их солдат и не мог избавиться от мысли, что они все ведут себя как дети. Несмотря на маски и грозный культ, они шутили, переругивались, подначивали друг друга так, словно война была для них чем-то из сказок. Может, пятнадцать лет назад Тогрил и сломал нож, увидев племянника, но сейчас воины Эароста нового поколения были беспечны. Ар-Казор на их фоне казался учителем фехтования в едва набранном школьном классе. Конечно, хан и царь могли преувеличивать, пряча свой позор за напускным могуществом одолевшего их хитростью соперника, но Фарамир не слышал от них ни об инженерных чудесах на поле боя, ни о каких-то военных хитростях. Нет, они говорили о свирепости. И это было странно. Фарамир дождался таверны и подсел к конвоирам. Те даже ели в масках, приподнимая их или убирая ткани, но в прорезях наместник видел глаза, сияющие молодостью. Он снова спросил их, почему они не снимают масок, и те повторили слова Ар-Казора о том, что воины – дети Отца, но служат Матери, а Мать – смерть. И звать её стоит, только если готов идти с ней, тогда можно просто открыть лицо – она поймёт, что ты исполнил долг, и явится за тобой. Молиться стоит Отцу, он жизнь и дарует жизнь, бережёт её и спасает. Воины так легко говорили о смерти, напомнив Фарамиру о древних культах, где богами считались противоположности: день и ночь, свет и тьма, земля и небо. Может, и здесь не культ Моргота, а просто древнее верование в богов жизни и смерти, помноженное на технологическое развитие, которое явно является наследием Мордора? Фарамир покончил с едой первым – он не смог вынести такого изобилия фруктов, даже мясо подавалось с абрикосами, причём есть его предлагали руками, используя тонкую лепёшку, чтобы не запачкаться, а пиво пахло персиками – и вышел на улицу; к нему сразу же присоединился Леголас. Они замерли, разглядывая нависающий над городом храм. — Я ничего не понимаю, — признался Фарамир эльфу. — Эарост — самый лакомый кусок на всём востоке, его воины беспечны, а богатства, судя по тому, что я вижу, неисчислимы. Но на них никто не нападает, а два самых кровожадных правителя соседних земель зарывают в землю свою гордыню и умоляют короля Элессара, чтобы он разделался с Эаростом вместо них. — Быть может, они тоже верят в Отца и Мать? — тихо спросил Леголас. — И ищут тех, кто не знает их. — Я никогда не слышал о дуалистических культах, где жизнь дарует мужская фигура, — задумчиво проговорил Фарамир. — Всегда женщина была дарующей жизнь, а смерть – это воин. И странная деталь: нельзя открыть лицо, если не готов к гибели… и это относится только к воинам, как будто здесь какой-то культ внутри культа. Почему Отец дарует жизнь тем, кто служит Матери? Он что, ниже её по иерархии? Здесь матриархат? — Я не знаю людских верований, — вздохнул Леголас. — Прости меня, я не смогу тебе ответить. Надо было брать Арвен в посольство, хотя вряд ли Арагорн бы её отпустил. Из таверны вывалились Ар-Казор и Гимли, явно подобревший к чёрному нуменорцу после еды в приличном месте. — У них тут персики везде, — возбуждённо проговорил гном. — Ну вот везде, куда ты ни посмотри: или лежит, или в пиве плавает, или на стене нарисован! Не зря ваш бог запретил вам в жертву персики приносить, я бы на его месте тоже ошалел. — А что приносят в жертву? — спросил Фарамир Ар-Казора. Ар-Казор обещал показать ему храм, но это должно было случиться прямо перед отъездом из Эароста, поэтому наместник Итилиэна уже смирился с тем, что говорить с королём Арданом придётся буквально вслепую, ничего не зная. — А вот завтра и посмотрим, — ответил за него Гимли и посмотрел на Фарамира проницательно и холодно, но голос его не изменился ни на йоту. — Я так достал нашего досточтимого посла, что он лично проводит меня в храм, можете присоединиться. — Завтра нет ни служб, ни веселий, ни тризны, так что жертвоприношений не будет, — поправил Ар-Казор. — И… я бы попросил вас не говорить о том, что я провожу вас в храм, это… это не совсем по обычаям. Но раз уж я обещал… Жить Фарамиру предстояло в доме самого Ар-Казора, тот оказал ему великую честь и расположение, пришлось сцепить зубы и принять, в то время как Леголас и Гимли отправились в одно из дворцовых зданий, расположенных через площадь от дома нуменорца. Фарамир и не предполагал, насколько спокойным чувствовал себя рядом с эльфом и гномом, а теперь, оказавшись один на один с Ар-Казором, осознал, что у него нет ничего, что могло бы защитить его. Ар-Казор познакомил его с младшим сыном: неожиданно светловолосым двадцатилетним юношей с немного вздёрнутым круглым носом, пухлыми губами и светло-голубыми глазами – совсем не в породе нуменорцев, больше похож на Эовин, чем на словно из камня высеченного Ар-Казора. Родился при Сауроне, мысленно отметил про себя Фарамир. Интересно, кем была его мать, раз передала своему сыну такую внешность. Ар-Казор предложил Фарамиру вспомнить о том, что лекари давно барыжат зельями от похмелья, поэтому отчего бы двум взрослым занятым вельможам не напиться в хлам в единственную свободную ночь, пока у одного жена далеко, а у второго сыновья сейчас уже уходят к своей тётке, пока отец на службе! Фарамир от чёрного вина отказался, сославшись на предпочтения, но Ар-Казор не сдавался и предложил другое: апельсиновое, более лёгкое, в Эаросте оно вообще вином не считается, его даже дети пьют. Апельсиновое вино пилось как вода, но Фарамир держал себя в руках и старательно цедил первый кубок, когда Ар-Казор уже открыл вторую бутылку. Теплилась слабая надежда, что язык у нуменорца развяжется, но он, хотя и не умолкал, так и не выдал ничего интересного. Вместо тайн двора Ардана он рассказывал о том, как сложно было строить торговый путь, ведь к нему нужно идти через степь, а жара стоит страшная, и как выйти на солнце? Вот как можно выйти на солнце при такой жаре? Это вам хорошо в Белом городе, у вас уже все дороги были построены; в Мордоре хотя бы тьма скрывала солнечный свет, а теперь только маски и спасают. — Но ты же ходишь без маски, — проговорил Фарамир. — Я привык, — отозвался Ар-Казор. — Шестнадцать лет под солнцем. И почему все остальные не могут привыкнуть? Надо просто потихонечку, на минутку вышел, на две… ну да, больно, неприятно, но потом ведь можно жить как человек. Так нет же, проще ночные базары устраивать, всю армию замотать в шарфы… С другой стороны, одна половина работает днём, вторая ночью… Нет, всё же мудрость отца не знает границ, не знает. — Отца? — переспросил Фарамир. Ар-Казор на миг замер, но улыбнулся в кубок. — Оговорился, — сказал он. — Короля, конечно, короля. Я не знаю своего отца, он умер ещё до моего рождения. Но Фарамир помнил, что кричал капитан стражи на посту, когда велел разбудить какого-то Горзаба: он сказал, что Ар-Казор говорит с самим Отцом в храме. Тогда он принял это за свидетельство, что нуменорец участвует в священнослужениях, и забыл, но сегодняшняя оговорка заставила его вспомнить. Ар-Казор принялся рассказывать о том, что когда король милостью своей освободит его от должности, он обязательно построит корабль, чтобы переплыть на нём море. Фарамир слушал внимательно, вдруг тот ещё раз оговорится, но или темы теперь поднимались безопасные, или сам посол принялся следить за словами, больше никаких откровений наместник не услышал. Ближе к утру, когда Ар-Казор попросил прощения за капитуляцию, посетовал на возраст и ушёл спать, Фарамир вышел на балкон первого этажа и сразу же увидел ожидающего его Леголаса. — Я скажу королю, что ты предаешься возлияниям в миссии, — ледяным тоном проговорил принц. — Или твоей супруге. Второе хуже, казнь будет мучительнее. — А я скажу твоему отцу, что ты залезаешь в окна к мужчинам, — отрезал Фарамир. — И не ко мне, мои покои слева, ты залез к Ар-Казору. — Ты заревновал? — отозвался гном снаружи. — Вылезайте оба. Леголас легко спрыгнул на мостовую серой в предрассветных сумерках площади, Фарамир выбрался за ним следом. Он даже не успел спросить, что случилось. — Орки, — выпалил Гимли сразу. — Орки? — переспросил Фарамир. — Напали? — Они здесь живут, — отозвался Леголас. — Ночной базар — это орочий базар. Они пришли с гор, видимо, там пещеры, как в Мглистых. На базаре продают оружие и доспехи. Они воины, скрывающие лица. — А люди на постах… просто, чтобы не отличаться от них? — мгновенно спросил Фарамир. Да, теперь картина становится яснее: свирепость воинов Эароста – это орочья ярость, то, что они скрывают лица – чтобы никто не знал, кроме своих. Ар-Казор сегодня говорил о тех, кто не может привыкнуть к солнцу; он говорил об орках, не о людях! — Их вера, — Леголас сжал зубы. — Отец, дарующий жизнь, и служение Матери; это орочий культ. У них власть принадлежит женщинам в диких поселениях, и всем заправляет совет старух. — Он тебе не скажет, потому что не может переварить эту мысль, — хмыкнул Гимли. — Скажу я. Король Ардан вполне может оказаться полуорком, готовься морально. Здесь был орк-наместник, орки свободно разгуливают по столице. Тебе нельзя даже глазом моргнуть перед ним, они тебя все разом сожрут, только заикнись про тёмных тварей. Я тоже этот базар видел. Не знаю уж, сколько их там ещё в горах торчит, но тех, что были на площади, хватило бы, чтобы захватить какую-нибудь небольшую страну. — Значит, в Эарост бежали не только наёмники, — проговорил Фарамир, оглянувшись на тихий дом Ар-Казора. — А вообще все. Войска Саурона нашли здесь убежище и, видимо, все окрестные ханы об этом знают, иначе почему не нападают, только жалуются и просят о помощи. Мы с Элессаром думали, что численность мордорских воинств была преувеличена, в летописях говорится о многих легионах, но потери были несопоставимы с их изначальным числом. Мы считали, что Саурон был обманут слугами, приписывавшими себе большие армии, чем есть на самом деле. Он вернулся внутрь, договорившись, что Леголас и Гимли придут в дом нуменорца утром, и плевать на этикет и правила вежливого обхождения, чтобы в храм отправиться всем вместе. У Фарамира холод пробегал по спине от одной мысли об орках, ругающихся над доспехами через пару улиц от него. Ар-Казор ни словом, ни намёком за всё время их бесед не обмолвился о том, кем на самом деле являются безликие — наверняка люди составляют хорошо если одну сотую всей численности воинов. Ни словом — до сегодняшней ночи, когда Фарамиру некуда деться. Наместника прошила игла мгновенной злости на посла, который даже пьяные ошибки совершал по задумке; и Леголас с Гимли были отселены поближе к орочьему базару неслучайно. Ар-Казор хотел, чтобы они заподозрили или даже удостоверились, но так, чтобы это было до аудиенции у Ардана и не рядом с ним. Не хотел участвовать в сценах, видимо, потому и дал послам Гондора время на то, чтобы успокоиться, прийти в себя и не наговорить лишнего. Разбудили Фарамира собаки. Он даже не заметил, как уснул, ему казалось, что он и глаз сомкнуть не сможет, но несколько часов до утра пролетели как одна секунда, и Фарамир очнулся, почувствовав, как под его руку подлезает тёплая голова с висячими длинными ушами. Открыл глаза — две гончие вертелись вокруг его постели, вне себя от любопытства. Узкие вытянутые морды, печальные и словно виноватые глаза, длинные уши, горбатые спины — в Гондоре такие породы были не в чести, слишком неестественный вид. Фарамир рассеянно погладил ту, что подлезла под его ладонь, и поднялся на ноги. Голова гудела, хотя выпил он вчера совсем немного. В доме царила чудовищная слышимость, словно стены были из бумаги. Фарамир услышал, как Ар-Казор вышел из своих покоев, с кем-то поздоровался и велел что-то передать привратникам храма. Фарамир судорожно сглотнул, нервно прошёлся по комнате — собаки за ним, как понял, что также, как он всё слышит здесь, его метания от стены к стене слышит и Ар-Казор. Он остановился усилием воли, вдохнул несколько раз полной грудью и решительно направился к двери.