Принятие

Прошло почти два месяца, завершился турнир по квиддичу, и Гарри с гордостью отметил, что его уроки для ловцов не прошли даром. Весна уже окончательно вступила в свои права, и лужайки были усыпаны стайками студентов. Приближались экзамены, но предвкушение свободы и первое осязаемое тепло вскружили головы, особенно старшекурсникам. Гарри с удовольствием смотрел на одурманенных студентов, вспоминая себя в их возрасте и невольно проникаясь фривольным настроением. Всеобщая атмосфера так повлияла на него, что он даже начал подумывать: а не сходить ли ему на свидание, как только учебный год закончится? Попытка не пытка — авось что получится. — Северин, твоё рвение похвально, но посмотри, какой прекрасный тёплый пятничный вечер за окном! Думаю, тебе бы не помешало хоть разок отвлечься и, например, приглядеться к своей подруге Алиции. Юноша как-то странно посмотрел в ответ и промолчал. Гарри обычно ни с кем из студентов не позволял себе таких вольностей и решил, что не следовало и начинать. — Извини. Северин прошёл к своему месту, сел на стул, но тут же встал. — Сэр, мне нужно с Вами поговорить. Гарри проследил за пристальным взглядом ученика и понял, что тот смотрит на его руки: в кабинете было тепло, и Гарри закатал рукава до локтей, наслаждаясь тем, как воздух при любом движении ласкает нежную кожу предплечий. — Да, конечно. Что такое? Атмосфера стала сгущаться. Голоса, долетавшие в приоткрытое окно, стёрлись, будто отдалившись, а время, казалось, замедлило бег. Гарри напрягся, не понимая, в чём дело, но смутно догадываясь, что этот разговор способен разрушить настроение не только чудесного вечера, но и всех последних месяцев. Северин сделал вдох, затем выдох, поднял глаза, встретившись взглядом с Гарри, и заговорил. — Сэр, я понимаю, что я многим рискую, но я больше не хочу молчать. Вы стали очень дороги мне, сэр: как наставник, как старший друг, как… Пожалуйста, отнеситесь к моим словам всерьёз. Когда я стал замечать, что… когда я стал замечать, я долго думал, анализировал, наблюдал за собой и искал ответы. Я пришёл к выводу, что это не благодарность за Ваше участие в моей жизни и не простая привязанность или… влюблённость или просто гормональный всплеск. То, что я к Вам испытываю, это более серьёзные чувства… — он ненадолго замолчал и снова продолжил: — В подтверждение своих слов я хочу поделиться тем, что помогает мне вызывать Патронуса — это некоторые воспоминания о Вас. Гарри ожидал чего угодно, вплоть до просьбы поговорить с родителями подружки, которая столкнулась с незапланированной беременностью, но точно не этого. К лицу прилила кровь, в ушах бухало сердце, а мозг начал усиленно работать, разгоняясь до невероятных скоростей. Теперь все эти странные взгляды, смущение, дрожь, когда он, Гарри, ничего не подозревая, случайно прикасался к Северину или сокращал дистанцию — всё это обрело новый смысл, и картинка сложилась. Ошарашенный, он, не придумав ничего другого, только и смог выдавить севшим от волнения голосом: — Какие воспоминания? Румянец на щеках Северина появился ещё во время его речи, но теперь всё лицо стало пунцовым. — Воспоминания, где Вы прикасаетесь ко мне или просто стоите очень близко… Гарри видел, как тяжело дышит Северин, но при этом, надо отдать ему должное, он ни на мгновение не отвёл взгляда, стоя на своём как скала. Он открылся, ничего не требуя, по крайней мере, явно, и теперь ждал, откровенный, непоколебимый и, Гарри готов был палочку отдать — чертовски ранимый. Ответить было сложно — отвечать просто было нечего! — и пауза затягивалась, с каждой новой секундой унося всё дальше надежду на быстрое разрешение этой непростой ситуации. Гарри изучал лицо юноши, невольно пытаясь взглянуть на него с новой стороны: не так, как он смотрел на него раньше — как на студента, едва ли не ребёнка, но язык не поворачивался, а в голове образовалась пустота. И ведь он ничего не замечал… даже подумать о таком не мог. — Я понимаю, сэр, что для Вас мои слова как снег в июле… Было заметно, что ещё чуть-чуть, и голос может сорваться. Северин судорожно сглотнул и, едва Гарри успел моргнуть, оказался от него всего в полушаге. Глаза, и до того огромные, тёмные, гипнотизирующие, будто бы стали ещё больше из-за расширившихся зрачков. Послышался лёгкий запах нейтрального мужского одеколона — запах чистоты, не более, и Гарри обнаружил, что как заворожённый следит за тем, как приближаются чужие губы. Поцелуй был несмелым — совсем лёгкое касание, только чтобы проверить, какой будет реакция, и вот теперь Гарри очнулся от сна: он, сам того не желая, дёрнулся и наконец немного отстранился, прерывая контакт. — Послушай, это… неправильно, — он облизал губы и тихо продолжил: — Я думаю, что ты ошибся и принял что-то из того, что ты перечислил за… за то, что тебе показалось. Я уверен: пройдёт немного времени, и ты забудешь обо всём этом, как о… глупой ошибке. Северин дрогнул и неверным движением отступил на два шага. Краска сошла с его лица, и, казалось, даже губы посерели. В глазах появился лихорадочный блеск. Когда он заговорил, каждое слово было произнесено с той особой тщательностью, когда нервы на пределе. — Я не ошибаюсь. Я думал об этом несколько месяцев. Если я Вам неприятен, скажите прямо. Гарри до сих пор сидел в странной позе, неудобно отклонившись назад, и теперь выпрямился. Он понятия не имел, что ему делать и что сказать, но одно он знал точно — всё это какой-то больной сон. — Ты ошибаешься. Я помогаю тебе реализовать твою мечту, а ещё я оказался рядом в сложную минуту. Просто ты молод и сейчас весна. Ты перепутал. От сильного напряжения Северин, сам того не замечая, начал слегка покачиваться. Он молчал, продолжая гипнотизировать своими огромными глазами, но теперь казалось, что они смотрят сквозь Гарри, а не на него. — Давай мы просто забудем об этом и продолжим так, будто ничего этого не было. Северин опустил взгляд, будто не веря, что ему предлагают такую чушь, а затем не то прошептал, не то прошипел, и в голосе явно слышалась уверенность в своей правоте: — Я не перепутал. Он взмахнул палочкой, и Гарри показалось, что он даже не услышал заклинания, но вот в полуметре от его лица возникла блестящая как никогда белоснежная сова. Она яростно взмахнула крыльями, пронеслась по кабинету, будто гналась за добычей, и исчезла, словно её и не было. Северин схватил сумку и поспешным шагом вышел.

***

Гарри долго не мог прийти в себя и невидящим взглядом смотрел в одну точку. В голове плавали разрозненные мысли, смысл которых можно было обобщить в «я мудак». Он винил себя за то, что ничего не заметил, за то, что из-за того, что ничего не заметил, не ограничил их общение, и за то, что, по всей видимости, не смог объясниться достаточно мягко, чтобы не навредить. Да в конце концов он виноват уже хотя бы в том, что вообще сблизился с учеником и, как ему казалось, стал его другом. Дети, подростки — они ведь нестабильные, у них эмоции и гормоны… никогда не знаешь, что у них на уме. Гарри глянул в окно и подумал было найти Джеймса и устроить с ним гонки на мётлах, чтобы развеяться, чтобы изгнать из сердца поселившуюся тяжесть, но перед внутренним взором появилось бледное искажённое лицо Северина, и он передумал. Растерянно огляделся, не представляя, что теперь делать, и почувствовал укол досады: будто бы это его предали и это его чувства отвергли, а не наоборот — дружба стоит дорого. Это было неприятно, и Гарри постарался отогнать тяжёлые мысли, но ему было грустно, что он, кажется, потерял кого-то, с кем ему было легко и интересно; грустно, потому что всё стало таким сложным. Он обвинил себя в эгоизме и задумался о том, что ему предпринять и как выходить из сложившейся ситуации. Признание Северина определённо было ошибкой — даже не само признание, а его уверенность в серьёзности своих чувств. В целом лёгкая влюблённость в своего преподавателя — это достаточно распространённая история, и Гарри не мог не замечать, как старшекурсницы строят ему глазки, но, хвала Мерлину, ни одна не подошла к нему, откровенно заявляя, что он является объектом девичьих фантазий. Северин же повёл себя совершенно неестественно: он признался, явно заготовив речь, — пусть немного наивную, но логичную, осмысленную, исходящую больше из взвешенного подхода, а не из ярких чувств и захлестнувших эмоций, и это особенно пугало, будто бы и правда всё было всерьёз… Гарри запустил обе руки в волосы и выдохнул, пытаясь успокоиться. «Это просто одинокий мальчик, а я оказался рядом. Так не должно было быть, а на моём месте мог оказаться кто-то ещё… любой, кто протянул бы ему руку…» Невозможно было сомневаться в искренности Северина, но вот в истинность его слов Гарри поверить не мог. Он решил, что должен вмешаться и не позволить этой иллюзии захватить ещё совсем юного и неопытного ученика, не дать ему натворить бед из-за самообмана. Движимый благородным мотивом, Гарри набросал записку для Брайана с просьбой о встрече.

***

— Садитесь, Гарри. Давно не виделись. Как Ваши дела? Кивок в ответ, и вот он уже снова утопает в знакомом кресле. День выдался пасмурным и налетел северный ветер, поэтому Брайан затопил камин, несмотря на дату в календаре — начало мая. — У меня всё хорошо: я весь этот семестр работаю в Хогвартсе преподавателем по ЗОТИ. В общем… с Джинни нас развели, она с детьми пока живёт в моём доме, но адвокат недавно написал, что она нашла жильё и через пару недель уже съедет… Собственно, я здесь не из-за себя. Гарри замолчал, не зная, с чего начать. Он стыдился ситуации, в которую попал, и ему было тяжело озвучить произошедшее. Брайан сделал подбадривающее движение рукой. — В общем… Я индивидуально тренирую одного шестикурсника, и… мы сблизились, а пару месяцев назад у него умер дедушка — это был его единственный родственник, и я сопровождал его на похороны… и… — Гарри замялся: язык просто не поворачивался, чтобы продолжить. — А что случилось с его родителями? — Я точно не знаю, но они умерли, когда ему было восемь лет, и Альберт, дедушка, тогда забрал его к себе в деревню. Отец мальчика — магл, и там какая-то нехорошая история, как я понял. — А где они жили до этого? Гарри нетерпеливо мотнул головой. — В Лондоне, но это не имеет значения. — Он перевёл взгляд на Брайана. — Проблема в том, что… я оказался рядом в трудный момент. Мальчик одинок, и он взрослее своих сокурсников — не по возрасту, но Вы понимаете… — Гарри снова замолчал, не зная, как уже перейти к самому главному. На этот раз Брайан ничего не спросил, давая посетителю собраться с мыслями. Прошло несколько минут, прежде чем у Гарри это получилось, и он сдавленно произнёс: — Произошла чудовищная ошибка: он перепутал свою детскую привязанность ко мне с чем-то… большим. — Он признался Вам в чувствах? Гарри вспыхнул и встал, отвернувшись. — Это неправильно. Это… он ошибся. — Что именно неправильно, Гарри? — Ну я ведь уже сказал: он очень одинок, сирота, я оказался рядом, тренирую его — он хочет стать аврором — я протянул ему руку помощи, а он неверно всё понял и… Этого не должно было быть. Брайан откинулся на спинку стула. Гарри отметил, что вообще все его движения во время приёма можно было сосчитать по пальцам одной руки: наклониться вперёд, записать мысль, откинуться назад. — Он признался в своих чувствах, решив, что они взаимны? — Нет! Конечно нет! — Гарри яростно повернулся, и в его лице было искреннее недоумение. — Как Вы только могли такое подумать? Нет! Я никогда не давал ни малейшего повода заподозрить меня в чём-то… таком. — Значит, юноша открылся, не зная, какой будет реакция. Так что не так, Гарри? Я так понимаю, что Вы к нему чувств не испытываете. Вы сказали ему об этом? — Конечно, не испытываю! И да, я сказал ему, что он ошибается. То, что произошло, в корне неправильно: он молод, он не знает жизни, любви, и теперь он будет страдать из-за того, что я отказал ему в его… выдуманных чувствах. Казалось, Гарри не мог поверить, что Брайан может так спокойно рассуждать о совершенно абсурдных вещах. — Я подумал, что было бы неплохо, если бы Вы поговорили с ним, объяснили ему, что он заблуждается, что это неверно и… Брайан вдруг встал со своего кресла, подошёл к окну и посмотрел на небо. Ветка, видневшаяся чёрными ломаными линиями несколько месяцев назад, теперь покрылась пушистым зелёным флёром свежей листвы. Гарри молчал, уверенный, что знает, какой будет ответ, но, услышав его, не смог смириться. Брайан повернулся и, поймав его взгляд, произнёс — непривычно настойчиво, не предполагая возражений: — Какое Вы имеете право подвергать сомнению чувства другого человека, называя их ошибкой? То, что он молодой юноша, а не умудрённый жизнью старец, не делает его мысли и эмоции неверными. Кто дал Вам право сомневаться в серьёзности того, что он испытывает? Или Вы хотите сказать, что Вас невозможно любить? Ошеломлённый, Гарри яростно возразил: — Да при чём здесь я?! Молодой юноша возомнил себе невесть что, и эта глупость может привести к ужасным последствиям! Просто, пожалуйста, Вы можете с ним поговорить? Я приведу его. Объясните ему, что… — Нет, — Брайан впервые за всё время прервал Гарри, не дав договорить. — Во-первых, я работаю только с совершеннолетними. Во-вторых, насколько я понял, сам юноша проблемы в этом не видит, и даже если Вы приведёте его силой, ни один психотерапевт, чтящий этику, его не примет. Ну а в-третьих: я считаю, что Ваши сомнения несправедливы и жестоки, и, если бы я вдруг согласился с ним пообщаться, я бы говорил с ним о его семье, об утрате, о переезде, но ни в коем случае не стал бы внушать ему ложность его переживаний и пытаться подогнать его под Ваше понимание правильного. Гарри опешил. — Но ведь к Вам приходили Гермиона с Роном по поводу меня, и Вы их консультировали. — Да, приходили, и я дал им свои советы, но на приём, как я помню, Вы записались сами. Гарри не отступал. — Как тогда приводят детей, подростков? Это делают родители, педагоги, а я, так уж вышло, сейчас самый близкий для него взрослый, и я мог бы… — Нет, не мог бы. Существуют чёткие правила, Гарри, и даже в случае, если бы Вы получили шанс вмешаться в его жизнь, насильно привести его ко мне Вы не можете, так как это не, к примеру, шизофрения и не действие страшного проклятия. По сути, Ваш запрос на проработку его чувств вообще некорректен, неэтичен и его не должно быть. Брайан подошёл к столу и извлёк из верхнего ящика визитку. — Это контакты магловского подросткового психотерапевта, но Гарри: если ему и нужна помощь, то не с тем, о чём Вы рассказали, а с отношениями в семье и с утратой. Нэлли работает анонимно, и юноше не придётся объяснять, кто он и откуда. Гарри молча забрал визитку и, не глядя, сунул её в карман. — У нас осталось время. Вы хотели бы поговорить о чём-то ещё? О работе, планах на будущее, отношениях с детьми? — Нет, спасибо. Брайан протянул руку для рукопожатия. — В таком случае приём на сегодня окончен.

***

Гарри был недоволен результатом разговора с Брайаном: он рассчитывал на совсем другой исход. Он был раздосадован, если не сказать, зол, и не находил себе места. Слова психотерапевта задели его, где-то даже оскорбили, и он твёрдо был уверен, что это либо от недопонимания, либо из-за каких-то личных убеждений самого Брайана. Гарри чётко решил, что он попытается поговорить с Северином, но он не был уверен, что тот придёт на индивидуальную встречу после всего случившегося, а потому попросил его задержаться сразу, как закончился урок. Он подождал, пока они не остались одни, и заговорил. — Северин, в пятницу произошло нечто не вполне разумное, и я хотел бы это коротко обсудить, — он достал из кармана визитку и, положив её на стол перед учеником, отошёл на достаточное расстояние, чтобы точно не возникло никаких неясностей. Северин глянул на золотые тиснёные буквы и ничего не ответил. — Я бы хотел — я настаиваю, — чтобы ты поговорил с этой женщиной. Я уверен, она сможет тебе объяснить, что ты заблуждаешься, и тебе это поможет. То, что ты мне сказал, это ошибка. Гарри видел, как Северин медленно поднимает лицо: глаза прищурены, зрачки сужены, губы сжаты. — Вы хотите сказать, что из-за этого меня нужно лечить? — Нет, не лечить — не надо так грубо. Ты ещё очень молод, и нужно, чтобы кто-то тебе объяснил, почему это всё неправильно. Северин криво усмехнулся, и Гарри стало не по себе. — То есть Вы хотите сказать, что то, что я думаю и чувствую, неверно, запрещено и меня нужно научить, как и кого правильно любить? Гарри растерялся. Слова звучали едко, разъедая кислотой уверенность в собственных мыслях, а «любить» в таком контексте вообще показалось чем-то постыдным. — Нет, то есть… Пойми: это не то, что ты думаешь… Он хотел добавить что-то ещё, но Северин его перебил абсолютно стальным голосом, будто его это всё не касалось: — Спасибо, сэр, что уделили мне столько Вашего времени. Я больше не буду отвлекать Вас, сэр. До свидания, сэр. Гарри был разочарован, хотел его удержать, попытаться найти те самые слова, после которых всё встанет на свои места и которые сотрут последние события, будто их и не было, но Северин двигался слишком непоколебимо, не оставляя шанса что-либо предпринять. Казалось, что он даже не сбегал, а, приняв отказ и смирившись, уходит, чтобы поставить на этом жирную точку. В конце концов, думал Гарри, уже совсем скоро закончится учебный год, он вернётся к своей привычной жизни, а Северин останется в прошлом… пока не поступит на службу в Аврорат, но к тому времени эта глупость уже наверняка забудется, да и необязательно работать бок о бок. Так думал Гарри и через пару дней, сидя на кафедре в кабинете после уроков и ожидая, что дверь вот-вот откроется и войдёт Северин, вытащит какой-нибудь старый учебник и задаст каверзный вопрос, заставив напрячь извилины. О том, что он сам влюбился в Джинни в этом же возрасте, он предпочёл не вспоминать. Тем более, что вон как всё в итоге сложилось. Северин ожидаемо не пришёл, и Гарри, лелея в себе уверенность в том, что всё это — ошибка, как ни старался, но не мог избавиться от гадкого чувства вины за то, что он бессовестно заляпал грязью что-то чужое и очень чистое.

***

Прошло несколько дней. Гарри знал, что Северин не придёт, но всё равно ждал его каждый вечер в кабинете ЗОТИ: он ни на что не надеялся, но не был готов закрыть дверь этим странным отношениям, которые сложились между ними. Гарри считал это дружбой между профессором и учеником. Он помнил, как в самом начале семестра пытался разговаривать с Северином так, будто тот был ещё одним, пусть и самым старшим, но сыном, и как он очень быстро понял, что этот человек совершенно другого склада, и со временем стал воспринимать его почти как равного. Он уважал его выдержку, его незаурядные способности, трудолюбие и приверженность мечте и цели, и с этой молодой, но сильной личностью нужно было считаться. Гарри прокручивал в голове все последние месяцы, пытаясь понять, где же он так ошибся и из-за чего всё пошло наперекосяк, но никак не мог найти ни единой открытой подсказки. Со временем он пришёл к выводу, что это Северин мастерски сыграл свою роль, а не Гарри был слеп, и как бы он к этому не относился, нужно было признать, что это достойно уважения. С одной стороны Гарри корил себя и ругал на чём свет стоит, но чем дольше он обо всём этом думал, тем сильнее он восхищался Северином и тем отчаяннее он хотел всё вернуть. Вернуть, но без последних глупостей, конечно же. Первое время Гарри избегал любых, даже случайных, взглядов не то чтобы на Северина, но и на весь стол Когтеврана в Большом зале. Особенно тяжело было на занятиях, ведь юноша теперь сидел в первом ряду прямо перед ним, но им как-то удавалось делать вид, будто между ними всё по-старому: Северин как всегда был холоден и отстранён, а Гарри наоборот вежлив и доброжелателен. Неумолимо близилось лето, заканчивался учебный год, и весь Хогвартс наполнился особой атмосферой предвкушения. Гарри позволил себе отпустить ситуацию: по вечерам он летал вокруг замка, наслаждаясь тёплым воздухом, засматривался на стрижей и ласточек, прислушиваясь к писку птенцов, и с удовольствием вглядывался в чистое высокое небо сразу после захода солнца. Постепенно шок и негодование от произошедшего сошли на нет, оставив только грусть по утерянной дружбе, и Гарри стал ловить себя на осторожных, исподволь брошенных, взглядах, которыми он одаривал Северина. Он приглядывался к нему, рассматривая с новой стороны, и не мог не признать, что его ученик очень привлекателен. Гарри видел, что Алиция явно того же мнения, но при этом он замечал, что отношения у молодых людей выстроены немного странно: будто девушка испытывала чувства, но старалась их скрыть, а её избранник, зная об этом, держал дистанцию, но это не мешало им повсюду ходить вместе. Любопытное наблюдение за чужой жизнью заставило заподозрить неладное: а вдруг Северин о чём-то проболтался? Гарри переворачивал ситуацию и так, и сяк, пытаясь оценить риски, но по всему выходило, что кроме обвинений в неумении выстраивать границы ему предъявить было нечего. Так, за тоской по утраченному и с неизменным кислым чувством вины каждый раз, когда Гарри смотрел на Северина, подкралось лето, а с ним и окончание работы в Хогвартсе. Понимая, что, скорее всего, он больше никогда не вернётся в эти стены, Гарри бродил по коридорам и галереям, стараясь впитать в себя их дух. Он уже получил письмо от адвоката, в котором говорилось о том, что Джинни с детьми съехали, но возвращаться домой в Лондон не хотелось: Гарри боялся того, что его ждёт, окажись он снова там, где был с ней счастлив. Он боялся, что найдёт забытую помаду или записку со списком покупок, и это станет началом конца, а ведь он так долго зализывал раны, подменяя горечь утраты радостью от общения с ещё не разочарованными жизнью студентами. В одну из таких прогулок Гарри вышел во внутренний сад. Недавно прошёл дождь, тучи отступили, и вдалеке виднелся кусочек полноцветной радуги. Благоухая, вовсю цвели белые розы, заливая всё своим медовым ароматом. Капли на нежных бутонах искрились, играя светом, и свежая трава, омытая и блестящая, казалась чистым изумрудом. Из своих укрытий появились самые смелые слётки, и то тут, то там слышался их задорный писк. Гарри подошёл к средневековому колодцу с кованой решёткой и с наслаждением вдохнул полной грудью, закрыв глаза от удовольствия. Он дышал, вбирая в себя этот удивительный вечер, прислушиваясь к будто притихшим голосам учеников, не смеющим слишком явно нарушать великолепие природы, и думал о том, как сильно бы ему хотелось остаться в этом моменте. Открыв глаза, Гарри огляделся, запоминая всё, что видит, и вдруг невольно вздрогнул: возле розового куста, прислонившись к колонне галереи, спрятав руки в карманы и глядя прямо на него, стоял Северин. На нём были форменные брюки и белоснежная рубашка с закатанным до локтя рукавом на правой руке, а галстук он снял и перекинул через плечо, верхние пуговицы расстёгнуты. Чёрные волосы, напитавшись влаги, собрались в тяжёлые волны, и весь Северин в своей расслабленной позе напоминал скорее ожившую фотографию из модельного агентства, а не будущую звезду Аврората. Гарри понял, что не может оторвать взгляда — настолько он был красив и откровенен. Воспоминание о том, как этот юноша признаётся ему в чувствах, выбрав его, Гарри, а не любую едва расцветшую красавицу-однокурсницу, заставило сердце забиться чаще в нелепом предвкушении. Северин продолжал смотреть, не отводя взгляда и не меняя позы, и Гарри не мог не признать, что любуется им: так, как любуются всяким красивым человеком — исключительно из эстетического чувства и даже не задумываясь о большем. «Но ведь с ним-то большее как раз возможно», — прошептал внутренний голос, и Гарри понял, что начинает краснеть. Он хотел что-то сделать — подойти или окликнуть, — но не мог пошевелиться; между ними установилась невидимая связь, стирая мир на периферии. — Северин, вот ты где! — Гарри несколько раз моргнул, отгоняя наваждение. По галерее спешила Алиция: её распущенные волосы пушистой копной развевались от быстрого шага. Юноша ещё несколько секунд смотрел на Гарри, а затем медленно отвернулся, что-то отвечая подруге. Вернулись звуки и запахи, затапливая сознание — насыщенные, живые, — и Гарри вдруг ясно понял: это было прощание. По спине пробежал неприятный холодок.