Метод убийства

      Работа вошла в свою колею. Если это вообще можно было так назвать.       Месяц пролетел быстро. Таких ситуаций, как с краном, больше не возникало, но дел всё равно было хоть жопой жуй.       Инвесторы после истории в Ростове начали придираться по поводу и без. Я уверен, что этих старых хрычей задевало, что компанией управляет молодой парень. Ведь как какой-то «сосунок» мог принимать решения сам и даже не советоваться с ними? На одном из собраний один из инвесторов долго листал отчёты, потом поднял на меня глаза и сказал:       — Надеюсь, вы понимаете, что компания — это не ясли.       Меня постоянно сравнивали с отцом. Поначалу это сильно ранило. Ночами снились кошмары, в которых компания терпела крах, а отец лишь стоял в стороне и осуждающе смотрел.       Работники обсуждали меня за спиной, а я делал вид, что не замечаю. Они имели право переживать: от меня буквально зависели их стабильность и зарплата. Иногда я ловил на себе взгляды, проходя по коридору. Люди быстро отворачивались и делали вид, что разговор шёл о рабочем.       В общем, атмосфера в офисе оставляла желать лучшего.       Я заключил пару новых контрактов, но сомневался на каждом шагу. Когда ситуация заходила в тупик, я ловил себя на мысли: интересно, что бы сейчас сказал Коренев? Видимо, другие чувствовали мою нервозность и начинали волноваться за компанию.       Роману я не звонил. Серьёзных проблем не возникало, и, как таковой, совет мне был не нужен. Но я скучал по тому чувству немой поддержки, которое ощутил тогда. Даже самому себе признавался в этом с трудом, а потом задвигал эти мысли в самый дальний ящик.       Опустошение от потери близкого человека не проходило, но боль стала другой. Будто нож, который когда-то втыкали мне между рёбер, притупился и уже не мог входить так же глубоко. Я пару раз ходил на могилу отца. Там рассказывал о том, что происходит в компании, делился успехами и неудачами. Со стороны, наверное, это выглядело глупо, но меня вообще не волновало чужое мнение.       Несмотря на одиночество — почти всё время я был один, — порой казалось, что кто-то всё равно рядом. Я списывал это на недосып и постоянный стресс.       А самый большой стресс на тот момент вызывала моя мать.       Она ждала меня у дома, звонила по пять раз в день и писала сообщения одно за другим. В них были вопросы о моём самочувствии и куча другого эмоционального дерьма. Я не мог объяснить почему, но чувствовал сухость её слов, когда читал их. Будто человеку приставили пистолет к виску и заставили писать весь этот якобы сочувственный бред.       Конечно, я отвечал.       Одно и то же.       Не пиши мне. Не звони. Оставь меня в покое.       Блядь. Даже думая об этом, я сжимал челюсти до боли. Самое смешное — я её не ненавидел.       На похоронах я сорвался и наговорил ей много неприятного. Пусть и заслуженного. Четыре года — огромный срок, и за это время я почти забыл, что она вообще существует. Я хотел, чтобы всё так и оставалось. А она появилась как ни в чём не бывало и взяла на себя организацию похорон.       Сюр.       Она никогда не извинялась. Ни разу не упомянула своё исчезновение. И вот это бесило больше всего.       Так было ровно до сегодняшнего дня. До этой минуты, когда в дверь кабинета постучали.       — Войдите.       Вбежала Марина Викторовна с кипой папок в руках. На лице у неё было такое выражение… когда понимаешь, что сейчас тебя будут макать головой в унитаз. И унитаз уже полный дерьма.       — Михаил Сергеевич… — она замялась. — У нас проблема.       Я медленно выдохнул и посчитал до пяти.       Ну конечно. Месяц спокойствия — и вот оно.       — Какая именно?       Марина Викторовна положила папки на стол. Бумаги в её руках слегка дрожали.       — Один из контейнеров… не дошёл до места назначения.       Я несколько секунд смотрел на неё, пытаясь осознать сказанное.       — В смысле?       — Его нет в системе отслеживания.       Просто замечательно.       — Допустим, — я медленно откинулся в кресле. — А чей контейнер?       Она сглотнула.       — Военный.       Ахуенно.       — Последняя отметка где?       — В портовом терминале.       — Когда?       — Вчера вечером.       Я провёл рукой по лицу, хотя хотелось приложиться головой об стол. Если это правда, инвесторы меня просто сожрут. А военные — сначала сожрут, потом ещё и посадят.       — Вы уверены, что это не ошибка системы?       — Мы уже проверили, — небольшая пауза, — контейнера нет.              В кабинете образовалась душащая тишина. Марина Викторовна не спешила уходить, а во взгляде читалась недосказанность.       — Это ещё не все новости на сегодня? — спросил я.       Она снова сглотнула.              — Тот инженер… с базы в Ростове-на-Дону, — я почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. — Он не вышел на работу, а подрядчик не может с ним связаться. Телефон выключен.       Прекрасно.       Контейнер исчез.       Инженер исчез.       Может, и мне исчезнуть?       Документы на столе издевательски бросились в глаза.       — Марина Викторовна.       — Да?       — Скажите мне как есть, — я поднял глаза, — нас уже начали проверять?       — Пока, слава богу, нет. Корабль с остальным грузом ещё в пути.       Значит, у нас есть время, прежде чем они начнут задавать вопросы.       — Что именно было в контейнере? — спросил я.       — Лучше сами посмотрите.       Я потянулся за папкой. Пара листов: маршрут, номер контейнера, время последней отметки. И строчка с пометкой: артиллерийские снаряды.       Сука, это полнейший пиздец.       — Когда вы это обнаружили?       — Час назад.       — Почему не сразу?       — Мы надеялись, что это ошибка системы, — тяжело вздохнув, сказала она.       И всё это происходит через месяц после истории в Ростове. Совпадения я перестал любить.       — Что говорит терминал?       — Они тоже пытаются его найти.       — Пытаются — это не ответ.       Марина Викторовна ничего не сказала.       Я встал из-за стола и подошёл к окну. Во дворе сотрудники беспечно курили у служебного входа. Компания жила своей обычной жизнью. Только я уже понимал: обычная жизнь закончилась.       — Хорошо, мне нужно подумать, — сказал я и попросил секретаря выйти.       Взгляд устремился вдаль. Если бы только можно было просто смотреть на всё со стороны. Телефон в кармане брюк будто потяжелел; я не удержался и достал его. Контакт нашёлся сразу, палец завис над экраном.       Нет. На этот раз я разберусь сам.       Я убрал телефон обратно и ещё какое-то время потоптался у окна, пытаясь выстроить в голове цепочку.       Контейнер не мог просто исчезнуть. Такие вещи не растворяются в воздухе. За каждым стоит слишком много документов, камер и людей, чтобы можно было пропасть без следа. Значит, след есть. Просто его ещё не нашли.       Я взял со стола документы и начал читать. Груз прибыл с военным конвоем. На данном этапе он точно был под строжайшим контролем. Там фиксируется всё: накладные, подписи, камеры на погрузочной площадке. Солдаты стоят прямо возле машин, проверяют пломбы, сверяют номера каждого контейнера. Со склада он ушёл стопроцентно.       Дальше колонна.       Военные машины спереди и сзади, а грузовики между ними. Весь маршрут передвижения расписан заранее и практически поминутно. На машинах трекеры, сигнал поступает в систему отслеживания. Если грузовик отклонится от маршрута хотя бы на пару километров — диспетчеры поднимут тревогу. Логично, что в дороге он тоже исчезнуть не мог.       Остаётся порт.       Военные передают груз под ответственность порта. Да, для него предусмотрен отдельный сектор. Под камерами и со своей охраной, но уже не такой дикий контроль.       Контейнер прибыл на перегрузочный терминал в девятнадцать двадцать. А судно должно было отплыть только утром следующего дня. Значит, всю ночь они находились в зоне хранения. С утра по плану всё погрузили и отправили по реке, кроме одного несчастного контейнера с артиллерийскими снарядами, который пропал.       Я попросил Марину Викторовну связаться с начальником терминала, Владиславом Юрьевичем. Тот согласился встретиться на месте. Ещё бы он не согласился: в этой истории и с него спрос будет.       Я посмотрел на часы и коротко сказал:       — Выезжаю.       В тот момент расстояние между Москвой и Азовом исчезло.

***

      Запись остановилась.       На экране был общий вид сектора временного хранения. Камера смотрела сверху: ряды контейнеров, бетонная площадка, прожекторы на мачтах и редкие погрузчики, которые медленно двигались между проездами.       Оператор прокрутил запись немного назад.       Погрузчик въехал в сектор и аккуратно опустил контейнер в свободное место между двумя такими же металлическими коробками. Машина отъехала, развернулась и исчезла за рядом. Контейнер остался стоять на месте.       — Это наш? — спросил я.       Оператор кивнул.       — По времени и по журналу размещения — да. Номер в систему внесли, когда машина заехала на терминал.       Я всмотрелся в экран.С такого расстояния разобрать номер на контейнере было невозможно. Камера показывала только общий план — ряды металла и технику, которая двигалась между ними.       — Дальше, — сказал я.       Видео продолжилось.       Несколько минут ничего не происходило. Камера показывала тот же ряд, редкие погрузчики проезжали по дальнему проезду, где-то в кадре проходил охранник. Контейнер стоял там же, где его поставили.       Оператор перемотал запись вперёд.       — Утро. Проверка перед погрузкой.       Теперь камера показывала ту же площадку уже при дневном свете. Двое работников терминала подошли с планшетом и бумагами, сверяя номера перед отправкой. Один из них остановился возле нужного ряда, провёл рукой по боку контейнера, наклонился, посмотрел на маркировку и что-то сказал напарнику. Тот подошёл ближе, они ещё раз проверили номер. Потом покачали головами.       Оператор поставил запись на паузу.       — Вот здесь они поняли, что контейнера нет.       Что за бред он мне втирает?       — Он же стоит прямо перед ними, — я нахмурился и зыркнул на него с явным раздражением.       — Стоит контейнер, — поправил Владислав Юрьевич. — Но не тот.       Картинка на экране словно гипнотизировала. Серые металлические коробки стояли так же, как и ночью. Никакой суеты, никакого хаоса.       — По системе он должен быть здесь, — продолжил начальник терминала. — Но при утренней проверке контейнер с этим номером не нашли.       — То есть ночью его кто-то переставил?       — Мы не видим этого на камерах, — сказал оператор.       Запись снова продолжилась. Погрузчик подцепил контейнер и вывез из ряда. Мне объяснили, что его сняли с партии. Когда номер не совпадает с манифестом, груз убирают с линии погрузки и отвозят в зону временного хранения. Там он лежит, пока диспетчер не разберётся, куда его направлять. Только вот в зоне этой — сотни внешне похожих контейнеров, и теперь никто не знает, какой из них наш.       Им самим-то не смешно? А вот мне уже было. Нервное. Всё вокруг начало давить. Стены комнаты потихоньку приближались ко мне со всех сторон. Закрыл глаза, глубоко вдохнул. Выдохнул.       Стены снова стояли на месте.       В этот момент зазвонил мой телефон. Номер был незнакомый.       Я ответил.       — Михаил Сергеевич? — голос был строгий и деловой.       — Да.       — Подполковник Климов. Военная приёмка. Мы фиксируем задержку по контейнеру номер… — он назвал номер из документов. — Хотели уточнить статус груза.       Значит, они уже проверили систему.       — Контейнер находится на перегрузочном терминале, — сказал я максимально ровно. — Сейчас проверяем данные по погрузке.       Небольшая пауза.       — Погрузка на судно должна была состояться сегодня утром, — заметил Климов.Он не задавал вопрос. Он констатировал факт.       — Да, — подтвердил я. — Возникла техническая несостыковка в системе учёта. Мы разбираемся.       Ещё одна пауза. Одна из страшнейших пауз в моей жизни. Я почувствовал, как сердце пустилось в пляс.       — Понимаю, — ответил подполковник. — Тогда прошу вас сообщить точный статус груза в ближайшее время.       — Хорошо, — поспешно выдохнул я.       — Потому что при отсутствии подтверждения погрузки мы будем вынуждены открыть служебную проверку.       — Я вас понял.       — Жду информацию, Михаил Сергеевич.       Связь оборвалась.       Любой груз военных мог стать огромной проблемой, вплоть до тюремного заключения. А такой груз…       Голос подполковника был спокойным, почти вежливым. Без намёка на раздражение, без угроз. Но именно это и настораживало больше всего. Люди вроде него не повышают голос. Им это просто не нужно.       Я опустил руку с телефоном и снова посмотрел на экран с записью.       Ночью контейнер поставили в сектор хранения, под камеры, под охрану. Всё выглядело правильно: прожекторы, ограждение, редкие погрузчики, охранник, который время от времени проверял пломбы.Обычная работа терминала. И при этом где-то среди этих тысяч одинаковых металлических коробок находилась та самая со снарядами, которая теперь официально исчезла.       От этой мысли внутри стало холодно.       Проблема была не в грузе и даже не в штрафах. Проблема была в том, что это военные.       Сначала приезжают люди в форме и задают простые вопросы: где груз, кто отвечал за маршрут, кто последний видел контейнер. Потом задают те же самые вопросы ещё раз.       И ещё раз.       А если ответы начинают расходиться — разговор уже продолжается совсем в другом месте.       Я слышал истории о таких проверках. О людях, которые сначала уверенно говорили, что ничего не знают, а через несколько часов уже вспоминали каждую мелочь. Потому что в какой-то момент становится ясно: если груз с боеприпасами действительно пропал, это уже не проблема компании.       Это проблема государства.       Я провёл рукой по лицу и снова посмотрел на экран.       Мысль о Кореневе появилась сама собой.       Я сразу же попытался отмахнуться от неё. Уже месяц работаю без него. Это моя компания и моя ответственность. В какой-то момент нужно научиться разбираться с такими вещами самому.       Я достал телефон и открыл список контактов.       Время застыло, пока я смотрел на его имя, чувствуя, как внутри медленно нарастает понимание: если этот контейнер не найдётся очень быстро, дальше разговаривать со мной будет не «милый» подполковник Климов.       — Да ебись оно всё.       И нажал кнопку вызова.