Метод убийства

      Судно отошло от причала безо всякой торжественности — просто в какой-то момент между водой и бортом исчез зазор, лебёдки отработали своё, и тяжёлая махина поползла прочь, унося контейнер туда, где он и должен был оказаться с самого начала.       Я проводил его взглядом через грязноватое стекло служебного кабинета. Странное чувство: вроде бы самое важное на сегодня уже случилось, груз ушёл, военные получат своё железо, моя шкура пока ещё держится на месте, но облегчения не было.       Наоборот.       Всё время нас душили за горло, а теперь убрали руку, чтобы посмотреть, как мы сами захлебнёмся остатками воздуха.       В кабинете было душно. На столе по-прежнему валялись распечатки, ведомости, планшет с учётной системой и журнал допуска в спецсектор. Роман стоял у стола, не торопясь перелистывал листы, и от его спокойствия меня уже начинало подташнивать. Не потому, что он был не прав. Хуже. Потому что он был прав слишком последовательно.       Начальник терминала сунулся в щель приоткрытой двери, словно не до конца понимая, имеет ли право дышать без разрешения.       — Водителя привели.       Роман даже не поднял головы.       — Пусть зайдёт.       Через секунду в дверях появился мужчина лет тридцати пяти, может, чуть старше. Рабочая куртка с потёртыми светоотражающими полосами и лицо уставшее, серое, ничем не примечательное.       Именно это коробило сильнее всего. Не бывает так, чтобы вся эта дрянь упиралась в такого вот заурядного мужика с руками, погрубевшими от работы, и выражением человека, который просто хочет доработать смену и поехать домой жрать макароны перед телевизором. Но те семь минут были его. Как и погрузчик номер четырнадцать. И фальшивая «корректировка размещения ряда».       — Вызывали? — спросил он.       Я указал ему на стул напротив стола.       — Садитесь.       Он сел неуверенно, а по лицу читалось: он просчитывал, получится ли вскочить, если разговор пойдёт не туда. Владислав Юрьевич остался у двери. Я видел, как он старается делать вид, что присутствует тут только мебелью, но слишком часто моргал и теребил пальцами край своего пиджака.       Роман наконец закрыл журнал, поднял голову на водителя, молча изучая. Так, когда примеряешь человека к уже сложившейся схеме, и решаешь, в каком месте тот треснет.       — Ночная смена, — начал я, потому что тянуть дальше было невыносимо. — Погрузчик четырнадцать. Заход в спецсектор после завершения основной расстановки. Семь минут простоя возле ряда, где стоял наш контейнер. Объясните.       Мужчина заметался между мной и Романом, пытаясь быстро прикинуть, кто представляет большую угрозу.       Это был точно не я.       — Там была корректировка ряда, — затараторил он наконец. — По внутренней схеме. Мне передали, что грузы встали неровно, надо было подвинуть.       Фраза прозвучала слишком гладко, и от этого сразу стала похожа на заученную.       — Что именно вы двигали? — спросил я.       — Ну… ряд. По разметке.       — Какой именно ряд?       Он чуть запнулся. Совсем немного, но я уловил фальшь. А Роман, кажется, услышал это ещё до того, как пауза успела оформиться.       — Нет, — произнёс он голосом холодным, как сталь.       Одно слово. Негромкое, почти без интонации. Но мужчина дёрнулся так, будто ему дали под дых.       Роман не менял позу и не нависал над ним. Наоборот, всё было очень лениво: одна ладонь легла на край стола, вторая осталась опущенной вдоль тела, голос ровный, без нажима. Вот только в этой ровности было что-то совсем не мирное, заставляя поёжиться даже меня.       — Вы не корректировали ряд, — утвердил он, пригвоздив мужика своим прямым, цепким взглядом. — Вы зашли в сектор после закрытия. Встали возле нужной линии. Простояли там семь минут и вышли. За эти семь минут никакая техника вокруг вас не работала, никто не сопровождал вас, диспетчер в журнале не зафиксировал дополнительную перестановку. Значит, либо вы сейчас врёте, либо я чего-то не понимаю. А я, как правило, понимаю.       Мужчина сглотнул, уткнувшись в пол.       — Мне передали распоряжение.       — Кто? — бросил я.       — Через диспетчерскую.       — Кто именно через диспетчерскую? Фамилия, должность, время.       — Я не помню.       Роман склонил голову, не удивлённый от слова совсем.       — Память — плохая штука, — заметил он. — Особенно когда человек начинает выдумывать на ходу.       Нога под столом отбивала навязчивый ритм, выдавая состояние мужчины с головой.       — Я не выдумываю, — буркнул водитель, но уже без прежней уверенности.       — Тогда давайте проще. — Я подался вперёд, опираясь ладонями о стол. — Вы понимали, что заходите в закрытый сектор с военным грузом?       — Я работаю с тем, что дают.       — Это не ответ.       — Я понимал, что груз особый, да.       Я потёр переносицу. Головная боль напоминала о себе последний час, но в данный момент решила добить окончательно.       — И вас не смутило, что вас отправляют туда после завершения сменной постановки? Одного? Без сопровождения?       Он нервно провёл рукой по подбородку.       — Я думал, там обычная перестановка. Такое бывает.       Господи, какую же хуйню он несет.       Я хотел надавить дальше, но Роман заговорил раньше, и по одному тому, как мужчина непроизвольно напряг плечи, стало ясно: он ждал именно его.       — Нет, — повторил Роман с той же режущей точностью. — Вы так не думали. Люди вашей работы быстро учатся отличать рутину от херни. Рутину не делают шёпотом и после закрытия сектора. Рутину не прикрывают общей формулировкой в журнале. И из-за рутины охранники потом не дёргаются при слове «глушилка».       Водитель вскинул голову:       — Я здесь вообще при чём? Я никакой глушилки не видел.       — Конечно, — кивнул Коренев. — Поэтому сейчас вы объясните, зачем стояли там семь минут.       Молчание затянулось. Мужчина упрямо замер, не поднимая головы, и нервно перебирал пальцами ткань одежды. Он явно искал безопасную версию событий — такую, чтобы и не сдать никого, и самому не провалиться глубже. Я чувствовал, как внутри у меня поднимается та самая злость: густая, неприятная, почти обжигающая. Раньше она шла рядом с паникой.       Сейчас паники не было. Только желание дожать.       — Послушайте, — сказал я жёстче. — У нас военный груз, подменённый номер контейнера, устройство под днищем и журнал, в котором ваша фамилия торчит, как гвоздь из паркета. Вы либо начинаете говорить, либо скоро окажетесь в ситуации, где возможность что-то объяснять придётся заслужить.       — Я ничего не крал, — выпалил он.       — Да плевать мне, крали вы или нет, — не выдержал я, ударяя кулаком по столу. — Вы там были. Почему?       Роман не повысил голос, но его следующая фраза разрезала воздух куда сильнее моей:       — Потому что он ждал.       Мужчина замер.       Я невольно обернулся к Роману. Тот не мигая сверлил водителя, а выражение его лица вообще не менялось, но в какой-то момент я вдруг очень ясно понял, почему люди рядом с ним начинают сбиваться даже на самых элементарных словах.       — Вы стояли там и ждали, — повторил он. — Не работали. Не переставляли. Не корректировали. Ждали. Вопрос только в одном: кого или чего.       Мужчина дышал уже заметно чаще. Даже отсюда я мог расслышать, как подскочил его пульс.       — Мне сказали подойти и постоять, — выдавил он наконец. — Всё.       Внутри что-то коротко щёлкнуло.       — Кто сказал? — спросил я сразу.       — Позвонили.       — Кто?       — Не знаю. Номер скрыт был.       — И вы, блядь, просто пошли? — прорычал я.       Мужик вздрогнул, а Роман обратил свой тяжёлый взгляд уже на меня. Не укоризненный. Хуже. Оценивающий.       Из-за я этого разозлился ещё сильнее.       — Что именно вам сказали по телефону? — спросил Коренев, игнорируя мой срыв.       — Нужно было ночью зайти в сектор и дождаться сигнала. И что всё согласовано.       — Каким был сигнал?       — Мне потом ещё раз позвонили. Сказали, что можно выходить.       — Голос тот же?       — Да.       — Мужской?       — Да.       — Спокойный? Пьяный? Молодой? С акцентом?       Водитель поморщился, пытаясь вспомнить.       — Спокойный. Без акцента. Слов мало. Как будто… — Он замялся. — Он и так знал, что я сделаю, что скажет.       На этих словах я почему-то сразу нашёл Романа. И тут же пожалел. Потому что его лицо отражало лишь сухую аналитику происходящего. Я сжал пальцы, озвучивая предположение:       — Вам угрожали?       Мужчина слишком долго молчал, жуя губы с коркой, как антистресс. Роман чуть выпрямился. Всего на пару сантиметров. Этого хватило.       — Отвечайте.       — Да, — выдохнул водитель. — Потом. Уже в конце.       — Чем именно?       — Сказал, что если начну задавать лишние вопросы или дёрнусь, будут проблемы.       — Какие проблемы?       — С семьёй.       Кабинет тотчас стал меньше. Владислав Юрьевич, стоящий у двери, шумно втянул воздух, но сразу сделал вид, что это не он.       Я выпрямился, но чувство было такое, что на плечи накинули килограмм сто, и посмотрел на водителя уже иначе. Не как на крысу. Как на человека, которого использовали. Это не отменяло его вины, но делало картину сложнее, а я как раз начинал ненавидеть это дерьмо с удвоенной силой.       Сука.       Роман тоже это уловил. Но жалости в нём не прибавилось ни на толику. Водитель поднял на него взгляд — злой, затравленный.       — А как бы вы держались, если бы вам сказали, что знают, где спит ваш ребёнок?       Я замер.       Вопрос был Роману, но почему-то ударил именно в меня.       Наверное, потому что до этого момента всё происходящее ещё можно было разложить по полочкам: диверсия, подстава, исполнители, доступ. А тут вдруг всплыло самое тупое и самое действенное оружие — человеческий страх. Не большой заговор. Не шпионская схема. Просто чей-то грязный голос в телефоне.       Роман выдержал его напор и ответил без малейшей жалости:       — Я бы раздавил их.       Мужчина побледнел.       По спине пополз холод. Вот оно. Та грань, о которой я только догадывался. Он не кричал, не матерился, не хватал никого за грудки. Но в этой сухой, почти будничной жестокости было что-то намного хуже любой истерики. Он не оставлял человеку ни укрытия, ни оправдания, ни возможности спрятаться за «я испугался». Просто вытаскивал наружу самое жалкое и заставлял осознавать это.       — Хватит, — выдохнул я раньше, чем успел обдумать.       В кабинете стало тихо. Роман повернул ко мне голову, без удивления. И в этот момент я с предельной ясностью понял, что он всё это время следил не только за водителем.       — Что именно хватит?       Мне понадобилась передышка, чтобы не сбиться.       — Ты уже получил, что хотел. Дальше это ничего не даст.       Мужчина на стуле сидел, вжав голову в плечи. Роман стоял молча, прощупывая мою решимость, а когда утвердился — едва заметно кивнул и отступил от стола.       — Хорошо, — согласился он. — Тогда продолжай.       Вот это было ужаснее прямого отказа. Он не спорил со мной, а просто передавал нож в руку: давай, раз решил, что знаешь лучше.       Я переключил внимание на бледного и истекающего потом водителя.       — Имя диспетчера, который был на смене.       — Чернов, кажется… Максим. Я точно не знаю отчество.       — Кто ещё мог знать, что вас отправили в сектор?       — Никто. Я никому не говорил.       — После звонка вам кто-то ещё подходил? На территории, в курилке, у парковки, где угодно.       Он покачал головой, потом вдруг ссутулился, точно вспомнил что-то и сам не хотел, чтобы это всплыло.       — Что? — спросил я сразу.       — Да ерунда…       — Говорите.       — Уже под утро, когда я смену сдавал, один из охраны спросил, чего я такой дёрганый. Я сказал — не выспался. Он посмеялся и говорит: «Ничего, главное, чтобы контейнеры в ночи не прятались». Я тогда подумал, шутка дебильная. А сейчас…       Он не договорил.       Меня тряхнуло от осознания. Охранник у диспетчерской. Его затравленная реакция после слов о глушилке.       Роман больше не вмешивался. Просто стоял чуть в стороне, его глаза — острые, как скальпель — буравили меня в ожидании.       — Какой охранник? — спросил я, стискивая зубы.       — Высокий такой. Лысоватый. Я фамилию не знаю. Он часто на ночных.       Кивок вышел резкий.       — Ладно. Можете идти, но пока никуда не уходите с территории порта, — велел я.       Он осторожно поднялся со стула на трясущихся ногах, не веря до конца, что его действительно не будут сейчас пытать дальше. Уже у двери он обернулся к Роману и тихо произнёс:       — Я правда не знал, что там такое.       Роман проводил его абсолютно пустым, неживым взглядом.       — Теперь знаете.       Когда дверь за ним закрылась, я выдохнул весь воздух из лёгких, отмечая, насколько сильно напряжены плечи. Начальник терминала что-то пробормотал о том, что распорядится насчёт телефона и охраны, и поспешил исчезнуть, явно не желая оставаться с нами в одном помещении дольше необходимого.       Теперь только мы вдвоём.       Никто не говорил. За окном продолжал работать терминал: скрипели балки, ревели двигатели, где-то по металлу шёл глухой удар, снова и снова. Мир снаружи уже жил дальше. Наш — нет.       — Это была проверка? — решился спросить я, не глядя на него.       — Да.       Честно. Без попытки смягчить.       Я коротко усмехнулся, чем-то более похожим на оскал разозлённой псины.       — И как, прошёл?       — Частично.       Да ты стебёшься.       — Это сейчас комплимент или хрен знает что?       — Это констатация. — Он убрал ладонь со стола и взял журнал. — Ты вмешался не из слабости. Это хорошо. Но вмешался рано. Это хуже.       Меня передёрнуло.       — Он и так уже поплыл.       — Нет. — Роман перевернул страницу и ткнул пальцем в одну из отметок допуска. Разговоры о человеческих границах и чужом страхе были для него просто ещё одной папкой на столе. — Он заговорил про звонок только тогда, когда понял, что стал нам не нужен. До этого пытался сохранить лицо.       Я слушал и не мог вкурить, что бесит сильнее: то, что он, вероятно, прав, или то, с какой чудовищной простотой он умеет это видеть. Пару шагов, и я уже остановился возле него.       — Ты специально довёл до этого.       — Конечно.       — И специально ждал, когда я влезу?       На этот раз он не спешил с ответом. Впрочем, весь его вид говорил о том, насколько глупым он считает моё состояние. Скрещённые на груди руки, плечо, прислонённое к стене. Не хватало только сигареты и снисходительного взгляда сверху вниз.       — Да.       От этой прямоты хотелось либо врезать, либо рассмеяться.       — Прекрасно. Значит, пока мы тут ловим людей на противозаконных действиях, ты заодно оцениваешь, насколько я пригоден?       — Ты сам говорил, что это твоя компания. Твои решения. Твои последствия. — Он произносил всё так же равнодушно, но от этого только сильнее давило понимание, что он не издевается и не морализирует. Просто ставит перед фактом. — Вот я и смотрю, что именно ты считаешь допустимым, когда ситуация становится грязной.       Отстранившись, я повернулся к окну. Судна уже не было видно. Только вода, потемневшие небо и портовая техника, которая снова казалась слишком будничной для всей той дряни, что под ней шевелилась.       — И что ты увидел? — спросил я тише.       В этот момент мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы он сказал что-то хорошее.       Не совет. Не очередную инструкцию. Что угодно, что прозвучало бы как одобрение.       Тогда всё это действительно перестало бы быть моей виной.       Тогда я не оказался бы настолько бесполезным.       Я знал эту потребность. Жалкую, детскую, неправильную. Словно мне снова было десять, и я ждал, когда отец посмотрит на меня и скажет, что я справился.       Только отца больше не было.       А Роман им не был.       И всё равно какая-то часть меня продолжала искать это одобрение именно в нём.       — Ты ещё не сломан, — сказал он.       Это прозвучало совсем не так, как я надеялся.       Не похвала.       Не одобрение.       Предупреждение.       — Обычно ломаются быстрее, — добавил Коренев.       Я не смог выдержать его серых глаз, и то, что я понурил голову, было очевидно недостаточно, чтобы стряхнуть с себя то мерзкое чувство, которое он только что оставил. Мысль застряла где-то под рёбрами и неприятно тянула вниз.       — Охранник, — перевёл тему я, возвращаясь к столу. — Тот, у диспетчерской.       Роман не шевелился, но я чувствовал, как он прожигает меня, ожидая, дойду ли я до ответа сам.       — Который дёрнулся, когда ты сказал про глушилку.       Он кивнул.       Я уже собирался продолжить, но в этот момент дверь открылась, и в кабинет снова сунулся Владислав Юрьевич. Вид у него был ещё хуже, чем до этого: лицо серое, губы сжаты, взгляд бегает между нами.       — Его нет, — стыдливо сказал он.       Я нахмурился.       — Кого?       — Охранника. — Он сглотнул. — Мы его искали. Он ушёл с территории.       Я остервенело выпрямился, уставившись на Коренева. Он не выглядел ни удивлённым, ни раздражённым. Скорее… подтвердившимся.       — Ты поэтому сказал про глушилку вслух, — утвердил я.       Он чуть склонил голову, в своей уже привычной для меня манере.       — Я дал ему повод выйти.       На секунду я завис в оцепенении.       — И отпустил?       — А ты хотел бегать за ним по парковке? — Он пожал плечами. — Он бы просто закрылся. Или исчез аккуратнее.       Я сжал челюсть.       — А сейчас он, по-твоему, не исчез?       Злость не ушла. Но стала холоднее.       — И что дальше?       — Посмотрим, куда он побежал.