Метод убийства

      Из кабинета мы вышли уже затемно.       За окнами терминал жил другой жизнью, не той, что днём. Прожекторы резали площадку белыми пятнами, между рядами контейнеров ползали всё те же погрузчики, а вода за причалом стала почти чёрной. Шум не исчез, просто стал глуше, глубже, будто весь порт к ночи уходил внутрь себя.       День затянулся до неприличия, напоминая петлю на шее.       Утром это ещё выглядело как рабочая проблема. К вечеру — как подстава. Сейчас не было ни тем, ни другим.       — Как давно он ушёл? — спросил я у Владислава Юрьевича, который шёл следом за нами.       — Минут двадцать назад. Может, чуть больше.       — А раньше вы об этом сказать не могли? — вопрос был бессмысленным, но я уже не мог сдерживаться.       В свете фонарей лицо мужчины казалось серым, покрытым испариной, несмотря на ночную прохладу. Он выглядел человеком, который понимает, что его уже приговорили.       — Мы думали, он просто…       — Да мне плевать, что вы думали, — перебил я. Гнев вспыхнул, как спичка в бочке с бензином.       Роман смерил меня нечитаемым выражением лица. Один взгляд. И именно эта отстранённость заставила меня замолчать. Я сжал челюсть до боли в зубах, чувствуя, как пульсирует вена на виске.       — Покажите, куда он ушёл.       Тот кивнул слишком быстро, почти испуганно. К нам присоединились двое из охраны: тот самый плотный мужик с залысинами, которого представляли раньше, и ещё один молодой, жилистый, с фонарём на поясе и лицом человека, который очень жалеет, что вышел сегодня на смену.       Как же я тебя понимаю.       Мы вышли на внутреннюю дорогу между секторами. Дальше начиналась парковка для персонала: ряды машин, сетчатый забор, будка выездного контроля. Асфальт здесь был разбит, в лужах дрожали отражения прожекторов, напоминая открытые раны. А воздух был пропитан мазутом и сыростью, отчего к горлу подкатывала тошнота.       — Его машина была там, — сказал Владислав Юрьевич, указывая вперёд. — Камера зафиксировала, что он подошёл к ней. Но дальше…       — Дальше вы опять «не знаете», — закончил за него я.       Машины на парковке стояли вразнобой. Большинство уже разъехались, но мест всё равно было достаточно, чтобы между рядами легко затеряться. Молодой охранник посветил фонарём в сторону крайнего ряда.       — Шлагбаум не зафиксировал выезд.       — Шлагбаум фиксирует тех, кто выезжает через шлагбаум, — холодно отрезал Роман.       Я обернулся к нему:       — Думаешь, он не на машине?       — Думаю, он её переставил.       — Зачем?       — Испугался, хотел запутать, выиграть время — выбери сам. Его нервы сдали.       Это мои нервы сдали. Я чувствовал, как с каждой минутой мой контроль трещит по швам. Мы двинулись вдоль крайнего ряда, и почти сразу начальник охраны позвал нас:       — Здесь.       Серый «Форд» стоял у самого забора. Закрытый. Пустой.       — Открывайте, — бросил я.       Роман присел у водительской двери, мельком изучая замок, потом выпрямился и сказал:       — Бейте стекло.       Начальник терминала дёрнулся, но смолчал. Молодой охранник снял фонарь, ударяя его рукояткой в угол бокового стекла. Когда оно осыпалось внутрь с сухим, неприятным треском, в салоне пахнуло дешёвым освежителем, смешанным с чем-то кислым и затхлым.       Я полез внутрь. Сначала — под коврики, где набилась дорожная грязь. Потом — под сиденье: нащупал там скомканный чек и пустую пачку сигарет. Обыскивать чужие вещи, когда руки дрожат, а в голове пульсирует набат — занятие не из приятных. Я дёрнул рычаг багажника, но тот не поддался. Пришлось снова возвращаться в салон.       Только открыв бардачок, я увидел его. Телефон. Кнопочный, дешёвый, совершенно неуместный в современной машине. Я повертел его.       — У него такого раньше не было, — прошептал начальник охраны за плечом.       Роман забрал устройство, нажал кнопку включения. Экран вспыхнул, высвечивая журнал вызовов — короткие сигналы с одного и того же номера. Он сунул аппарат в карман и захлопнул дверь, не проронив ни слова. Эта его привычка молчать, когда у меня нервы оголены до предела, распаляла пуще прежнего.       — Водителю погрузчика звонили на личный? — спросил я.       — В журнале только входящие вызовы. Угрожал другой человек.       Я кивнул, отметая версию.       — Куда он мог пойти?       — На бетонку у резервной погрузочной площадки, — голос парня дрогнул. — Там старый склад металла. Заброшен почти.       Проход был узким, зажатым между сеткой и глухой стеной контейнерного ряда. Под ногами хрустел мусор, ветер тянул холодом. Я смотрел на Коренева. Ни усталости, ни раздражения — только холодная, ледяная сосредоточенность. Сам же чувствовал, как усиливается ноющая боль в затылке. Двигался машинально, скорее на автопилоте.       Мы вышли в указанное место за складами. Здесь было пусто, но тени казались неестественно длинными. Слева — низкое тёмное здание старого ангара, справа — открытая площадка с металлическими катушками и старыми рамами.       — Остановитесь, — тихо приказал Роман нам всем.       Я замер. У дальнего угла ангара мелькнула фигура. Высокая, в тёмной куртке. Та самая.       — Эй! — крикнул я, срываясь с места.       Фигура попятилась. Я видел, как напряглись его плечи, как он развернулся — наши взгляды сцепились в темноте. Мужик бросился наутёк. Я бежал, чувствуя, как в лёгких начинает гореть, а по лицу стекает холодный пот. В голове пульсировало: «догнать, схватить, вытрясти из него всё».       Иронично. По парковке бегать за ним мы, значит, не хотим. А по тёмной заброшенной заднице порта — легко.       Сзади кто-то кричал.       Охранник нёсся вдоль стены, поскальзываясь на мокрых каменных плитах, но всё-таки выровнялся. Я догнал его у поворота к служебным воротам и схватил за плечо. Мы оба едва не рухнули. Он рьяно вывернулся, локтем ударяя мне в грудь, но вырваться не смог. От боли в глазах потемнело. Я врезал его спиной в металлическую дверь так, что та отозвалась утробным, стонущим гулом.       — Стой, блядь! — прохрипел я.       Он тяжело дышал, почти давясь каждым вдохом.       — Я… у меня смена…       — Не пизди, — выдохнул я ему почти в лицо. — Сегодня у меня уже был один, который тоже «ничего не делал».       Он встрепенулся снова, но уже слабее. Я не слышал, как Роман подошёл, но по мечущемуся взгляду охранника понял — он здесь.       — Все назад, — бросил он остальным, не глядя на них.       Тон ровный и властный, не терпящий препирательств. Начальник терминала с охраной отступили. Мы остались втроём: я, Роман, от которого веяло пугающим спокойствием, и этот ублюдок, трясущийся, как лист.       — Говори, — скомандовал я. — Быстро.       — Я ничего не знаю.       — Врёшь.       — Я серьёзно…       Роман чуть повернул голову:       — Не торопись.       Сказано это было достаточно тихо, но я знал, что он обращается ко мне. Остынь. Не делай лишних движений. Сжал пальцы сильнее. Охранник это тоже заметил, будто инстинктивно чуял, с какой стороны его расколют быстрее.       — Ты повёл себя странно в диспетчерской, услышав про глушилку, — начал перечислять я. — Потом ушёл с поста и спрятал левый телефон в машине. Продолжишь рассказывать, что ни при чём?       Он зажмурился.       — Телефон не мой. Мне просто сказали оставить его в бардачке.       — Кто?       — Не знаю! — он вцепился мне в запястья, но я продолжал давить всем весом.       — Ты передавал информацию по сменам?       — Нет.       — Врёшь.       — Нет!       — Передавал, — сказал Коренев твёрдо. — Иначе бы не сбежал с территории сразу после того, как услышал про находку. Ты понимал, что это касается тебя. Вопрос только в том, сколько именно ты сделал и как давно.       — Я не трогал контейнер, — выдавил он.       — Я не спрашивал.       Эта сухость, это равнодушие — они резали по нервам острее любого ножа.       — Тогда что ты делал? — тряхнул его я.       — Смотрел смены. Кто где стоит. Когда обход. Когда техника заходит.       — Кому передавал?       Он сглотнул, а потом выдохнул сквозь зубы:       — Он звонил сам. Всегда сам. Скрытый номер. Я просто делал, что скажут.       — За деньги? — спросил я.       Охранник посмотрел на меня с хорошо считываемой ненавистью.       — А вам какая нахуй разница?       — Нам никакой, — ответил Роман. — Тебе должна быть.       Молчание затянулось, но через секунду он очень медленно кивнул. Ну конечно. Всё то же грязное, банальное дерьмо — деньги.       — Что именно ты передал в последний раз? — почти орал я.       Он начал говорить быстро, как будто выплёвывал яд: про смены, про военный сектор, про водителя, про перекур диспетчера. Я чувствовал, как внутри снова растекается злость.       — И ты вообще не подумал, что будет дальше?       — Я думал, что просто подменят номер и всё, — огрызнулся он. — Мне сказали, никто груз не тронет. Просто задержка. Нервы.       Роман слегка наклонил голову. Мне всё чаще начало казаться, что в этом жесте есть что-то охотничье.       — Кто сказал?       — Да не знаю я его.       — Но что-то ты всё-таки знаешь, — процедил я. — Иначе сейчас бы не бежал, как крыса.       Он толкнул меня, с силой ударяя ладонями в грудь.       — Я не крыса.       — Да мне плевать, кем ты себя считаешь.       — Мне позвонили после того, как вы начали копать. Сказали, что если я останусь на месте, то первым и пойду крайним и надо спрятаться. Водитель уже всё выложил, а дальше…       Он осёкся.       — Сказал, что груз — это просто способ. Что им нужно…       И в эту секунду раздался хлопок.       Не громкий. Короткий. Сухой звук, будто лопнула шина.       Что-то тёплое брызнуло в лицо, заставляя щуриться.       Мужчина в моих руках дёрнулся так резко, что я не сразу понял, что произошло. Только почувствовал, как его тело стало чудовищно тяжёлым, обмякшим, неправильным. Я отпустил его слишком поздно — он повис на мне, прежде чем сполз по металлической двери вниз.       Опроморгавшись, я опустил взгляд.       Кровь. На моих руках. На рукавах. На груди. Кровь была везде — тёмная, почти чёрная в свете прожекторов, она быстро растекалась по бетону, образуя широкую, блестящую бездну. Запах ударил в нос — резкий, металлический, тошнотворно-сладкий, запах железа.       — Блядь… — я едва не согнулся пополам, чувствуя, как внутри всё переворачивается.       К горлу подступил желчный ком. Руки дрожали, я судорожно вытер их о куртку, но стало только хуже — я просто размазал липкую дрянь по себе. Меня повело. Перед глазами всё плыло, красный туман застилал обзор.       Где-то сзади заорали что-то невнятное. Кто-то побежал. А я не мог ничего сделать, застыв, как вкопанный. Мозг отказывался принимать настолько простую и прямую развязку. Его убили.       — Ложись! — рявкнули сзади.       Роман не терял времени, оттаскивая меня за выступ ангара. Мы прижались к стене, но второго выстрела не последовало. Я прижал руки ко рту, чувствуя подступающую волну.       — Миша, — голос Романа прозвучал над самым ухом. Холодно. Абсолютно спокойно. — Дыши. И держи всё в себе. Ты на месте преступления. Сделаешь хоть шаг — всё вокруг превратится в кашу из следов. Замри.       Он больше не касался меня, но его присутствие работало как стальной стержень. Я стиснул зубы так, что заболели скулы. Меня мутило, тело била мелкая, противная дрожь, но я заставил себя стоять неподвижно.       Тело на бетоне лежало странно скрюченным. Вид этой безжизненной, сломанной куклы вызывал внутри животный ужас. Это был не «груз» и не «проблема». Это был человек, которого только что вычеркнули из жизни прямо у нас на глазах.       — Откуда? — выдохнул я. Собственный голос показался мне чужим, сорванным, будто я кричал до этого несколько часов подряд.       Роман не ответил. Он замер, поворачивая голову, а его взгляд цепко прошёлся по площадке: от низкого ангара к груде старых катушек, потом — к узкому просвету между штабелями рам.       — Левый сектор, — тихо бросил он. — Между бетонкой и сеткой.       — Ты видел его?       — Нет. Но звук пришёл оттуда. Видишь?       Он указал на металлическую дверь ангара, в которую я пару минут назад впечатал охранника. Но в глазах всё расплывалось в мешанину из пятен.       — Пуля попала ровно в то же место, где ты его держал. След глубокий. Если бы стреляли сверху, угол был бы другим.       Роман шагнул в сторону, легко обходя лужу, и присел на корточки в паре шагов от тела. Он даже не дотронулся, просто внимательно разглядел что-то под подошвой своего ботинка. Аккуратно подобрал салфеткой, убирая в карман.       Он замолчал, снова вглядываясь в темноту, где едва угадывались очертания площадки. Я увидел, как напряглись его плечи.       — Бежать за ним смысла нет, — отрезал он, заметив, как я дёрнулся. — Он ушёл сразу после выстрела.       Стоять сил больше не было. Я опустился на колени, ударяясь и гипнотизируя свои ладони. Кровь начала засыхать, стягивая кожу мерзкой корочкой. Отвращение сменилось ледяным оцепенением.       Роман помог мне подняться, подхватывая под плечом и опирая на себя. Вблизи я разглядел грязный след, тянущийся от стены до тела. Начальник терминала был дальше, но бледнел на глазах и только успел убежать в сторону, когда из него вышло всё содержимое желудка.       Коренев был единственным якорем, удерживающим меня, чтобы не рухнуть следом за тем парнем в его тёмную жидкость.       — Полицию вызвали? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.       — Да… да, конечно… — отозвался начальник, отнимая рукав от рта.       — Выезд перекрыть, — сказал Роман охранникам, выглядевшим не лучше моего. — Никого с территории не выпускать до приезда опергруппы.       Он отдавал распоряжения. Безэмоционально. Чётко. Это потому, что он бывший военный? В любом случае, я цеплялся за его спокойствие, как за соломинку.       Забавно. То, что раньше бесило, сейчас держало на плаву.       — Он сказал, что дело не в грузе, — произнёс я, не замечая, что говорю вслух.       Роман посмотрел на меня.       — И его убрали.       — Да.       — Тебя вообще хоть что-то пробирает? — спросил я. Шок не помогал держать язык за зубами.       Роман не ответил сразу. Просто сверлил тем самым взглядом, от которого меня коробило.       — Сейчас не то время, чтобы это обсуждать, — сказал он.       — А когда будет то?       — Когда рядом не будет трупа.       Я отвернулся. Разговор помог бы мне отвлечься и перестать дрожать. Помог бы хоть с чем-то. Но, блядь.       Сирены слышались уже издалека.       Полиция приехала быстро. Сначала двое патрульных, потом следственная группа и люди из службы безопасности порта. Территорию у ангара отгородили лентой, нас развели по углам и начали задавать вопросы.       Меня допрашивали прямо в служебном кабинете. Следователь — серое лицо, уставшие глаза, рубашка под бронежилетом — сел напротив с блокнотом и диктофоном.       — Фамилия, имя, отчество.       Я назвал.       — Вы были последним, кто разговаривал с погибшим?       — Да.       — О чём был разговор?       Я коротко посмотрел на стекло двери. За ним ходили люди, мелькали чьи-то силуэты, слышались приглушённые голоса. А перед глазами — тело в крови.       — Мы… выясняли его причастность к инциденту.       — К чему?       Я медленно выдохнул и попытался проморгаться.       — Сегодня утром был обнаружен контейнер с несоответствием маркировки. Груз уже найден и отправлен по назначению. Сейчас вас, насколько я понимаю, должен интересовать не он, а убийство сотрудника порта.       Следователь посмотрел на меня в упор.       — Меня интересует всё, что связано с обстоятельствами смерти.       Я провёл ладонью по запястью. Чувствовалось, как засохшая кровь понемногу слезает ошмётками.       — Сотрудник покинул пост, попытался уйти с территории, мы его нашли и начали разговор. Во время него это и случилось.       — Кто нашёл сотрудника?       — Я, консультант, который работает со мной, и сотрудники терминала.       — Вы видели стрелявшего?       — Нет.       — С какой стороны, по вашему мнению, был выстрел?       — Слева от бетонки, между складом и сеткой.       — Почему вы так решили?       Я замялся.       — Потому что после выстрела мой… консультант указал именно туда.       Слово «мой» неприятно царапнуло слух, но исправлять я не стал.       Следователь поднял взгляд.       — То есть вы сами не видели?       — Нет.       Он кивнул и снова сделал пометку.       — Что именно погибший успел вам сообщить?       Вот тут я задумался уже всерьёз. Не потому, что хотел соврать. А потому, что впервые за весь день понял: теперь придётся выбирать, кому и сколько говорить. Полиции. Военным. Службе порта. Инвесторам, если дойдёт. И каждый лишний кусок информации будет жить своей жизнью.       — Он признался, что сливал данные по сменам и допускам, — ответил я.       — Кому?       — Он не успел… сказать.       Остекленевшие глаза охранника мелькнули перед лицом. Я с силой сжал пальцы под столом. Ногти впивались в бёдра, причиняя боль даже через ткань, но помогая сконцентрироваться.       — Но в его телефоне есть звонки со скрытого номера, — выдавил я. — Мы нашли в его машине.       Следователь записал и тут же поднял глаза:       — Где этот телефон?       Я обернулся к двери. Роман стоял там, прислонившись плечом к косяку, словно ждал именно этого момента.       — У него? — спросил следователь, проследивший за мной.       — Да, — ответил я.       — Тогда пригласите его, — следователь выключил диктофон. — Пока достаточно. Но вы остаётесь на территории до окончания первичных следственных действий.       Когда я вышел в коридор, Роман двинулся навстречу и выглядел так, словно всё прочитал по одному моему выражению. Он достал устройство из внутреннего кармана и протянул мне.       — Ты забрал улику с места убийства до приезда полиции, — я не спрашивал, я обвинял.       — Я забрал его из машины до выстрела, — поправил он. — Не с места убийства.       — Какая, блядь, разница?       — Для следователя — существенная.       Меня перекосило. Наверное, от усталости. Или от злости. Но он опять был прав, а я истерил. Наши пальцы соприкоснулись, и это ощутилось слишком явно для такой идиотской ситуации. Я сразу отдёрнул руку, так и не взяв телефон.       Конечно, он заметил. Но, как и обычно, не сказал ничего.       — Что ты поднял с бетона? — спросил я тише.       — Гильзу.       — И где она?       — Там, где ей и положено быть.       Я уставился на него.       — Ты издеваешься?       — Нет. — Он выдержал брошенную претензию. — Я передал её охране порта до приезда полиции. Под протокол. Можешь не смотреть так.       Это почему-то немного отрезвило. Я провёл ладонью по лицу.       — То есть хотя бы один из нас сегодня не окончательно ёбнулся.       Уголок его рта едва заметно дёрнулся.       — Не уверен.       За стеной кто-то говорил по телефону, в конце коридора хлопнула дверь, мимо прошёл полицейский с папкой, а мы молчали. Мир не останавливался. А у меня было чувство, что день давно должен был закончиться, но кто-то просто забыл его выключить.       — Ты останешься? — Я почти добавил «со мной», но вовремя прикусил язык. Блядь. Это всё было уже перебором.       — Да.       Просто. Без пояснений. Именно так, как он отвечал на всё важное.       Я кивнул, и этого было достаточно. Хотя, конечно, недостаточно.       Из-за двери выглянул следователь и жестом позвал Романа в кабинет. Тот двинулся мимо меня, на секунду притормаживая. Хотел что-то сказать, но передумал и ушёл.       Я остался в коридоре, глядя в окно на ночной терминал. Прожекторы били по мокрому асфальту, залитому начавшимся дождём. Лента у ангара шевелилась на ветру.       Месяц назад я проснулся с похмельем и мыслью, что хуже той недели уже не будет. Сейчас, пока полиция фиксировала мои слова, а остывающее тело охранника быстро теряло тепло, я стоял, глядя на своё отражение в окне. Весь в засохшей крови, неприятного ржавого оттенка, искажающегося в тусклом свете ламп. Я остро, до звона в ушах, осознавал: этот вечер вывернул мою жизнь наизнанку, сделав её бесконечно сложнее, опаснее и грязнее, чем любой из моих самых смелых кошмаров.       Но я думал не о компании, не об отце и не о злополучном грузе.       А о том, что Роман остался.       Не потому, что должен. И не потому, что я попросил.       Просто остался.       И от этого почему-то стало легче. Совсем немного. Но крохотного проблеска не хватило, чтобы удержать меня в вертикальном состоянии. Свет перед глазами померк, мир накренился, и я, не дойдя до стены, рухнул в темноту.