Метод убийства

      Первые дни после порта слились в одно тягучее, вязкое время, в котором было сложно различить, где заканчивается утро и начинается вечер.       Меня дергали почти непрерывно: полиция, служба безопасности порта, кто-то из военной приёмки, кого я до этого никогда не видел. Но эти люди задавали вопросы так, будто имели на это полное право. Вопросы, впрочем, не менялись. Менялись формулировки, интонации, иногда лица, но суть оставалась прежней: где стояли, кто был рядом, что именно сказал, во сколько это произошло и почему я принял то или иное решение.       Я отвечал сначала вдумчиво, потом всё более автоматически, и к концу третьего дня поймал себя на том, что могу предугадать половину разговора ещё до того, как его начнут. Это даже упрощало: не нужно было тратить силы на реакцию, достаточно было просто воспроизводить нужную последовательность слов.       Потом стало тише. Настолько, что сначала это даже показалось облегчением. Но очень быстро стало понятно, что тишина — это не про конец, а про паузу, в которой всё только оседает.       В офисе пытались вернуть привычный ритм. Работали, обсуждали поставки, спорили из-за сроков, кто-то даже шутил, словно ничего не произошло. Но это было только на поверхности. Стоило задержаться в коридоре чуть дольше, чем нужно — и разговоры стихали. Взгляды стали другими. Если раньше в них было сомнение, то теперь — осторожность. Никто ничего не говорил прямо, но это ощущалось почти физически, как лёгкое давление на виски, от которого невозможно избавиться.       Инвесторы начали заёбывать. Сначала вежливо, с формулировками про «озабоченность ситуацией» и «необходимость стабилизации процессов», потом — всё жёстче, без попыток спрятать раздражение за деловым тоном.       На одной из встреч один из них, даже не глядя на меня, листал отчёты и говорил, что компания не может позволить себе такие инциденты. Другой добавил, что убийство на объекте и история с военным грузом выглядят, мягко говоря, плохо. Я слушал, кивал, отвечал коротко и по делу, но внутри уже понимал, что речь идёт не о конкретном случае. Речь шла обо мне. О том, можно ли мне доверять. О том, не ошиблись ли они, позволив мне занять это место.       «Пока» стало самым раздражающим словом за эти недели. Контракт не сорван — пока. Ситуация под контролем — пока. Репутация не пострадала критически — пока. Оно висело в воздухе, как отложенный приговор.       Страх пришёл не сразу.       Не в ту ночь, когда всё произошло, и даже не на следующий день, когда меня снова и снова заставляли прокручивать события в голове. Он появился позже, когда внешне всё начало возвращаться к норме. Когда перестали звонить каждые полчаса, когда встречи стали реже, когда в офисе снова начали обсуждать не меня, а работу. Именно тогда я впервые поймал себя на том, что автоматически оцениваю людей вокруг: кто где стоит, кто на кого смотрит, кто слишком внимательно слушает.       Сон стал рваным и неглубоким. Я мог заснуть, но просыпался через пару часов без видимой причины, с ощущением, что что-то упустил.       Роман не появлялся. Не звонил, не писал, не напоминал о себе.       Я тоже не искал повода связаться. Сначала потому, что было не до этого, потом — потому что не видел смысла. Ситуация с контейнером была закрыта, остальное выходило за рамки его участия. Хотя в тот день я сам попросил его остаться. Я помнил это ужасно хорошо. Несколько раз ловил себя на мысли, что могу просто набрать его номер. Без повода. Но не звонил. Причина была слишком очевидной, чтобы озвучивать её даже самому себе.       Однажды вечером, когда в офисе ничего было делать и никто не пытался вытащить меня на очередной разговор, я просто сел в машину и поехал в бар.       Без конкретной цели, без желания напиться или, наоборот, отвлечься. Просто поехал. Он был почти пустой, из тех, где люди сидят в одиночку или вдвоём, говорят негромко и не смотрят по сторонам. Я занял место у стойки, заказал виски и сделал первый глоток, не почувствовав вкуса. Второй был таким же.       Рядом кто-то сел, и через пару минут разговор завязался сам собой. Ничего особенного — пара фраз, лёгкая ирония, взгляд, который задерживается чуть дольше, чем нужно. Всё шло по знакомому сценарию, настолько привычному, что не требовало усилий.       Она была нормальной. Приятной, живой, с лёгким смехом и внимательным взглядом. Ничего, за что можно было бы зацепиться отдельно, но и ничего, что отталкивало бы. Всё складывалось правильно. Слишком правильно. Мы вышли вместе, доехали до её квартиры, поднялись наверх. Я делал всё так, как делал раньше, не задумываясь, не останавливаясь, просто следуя отработанной последовательности.       Её руки, голос, тепло кожи — я это фиксировал как факты, но не чувствовал в этом ничего, кроме самого процесса. В какой-то момент поймал себя на том, что смотрю на происходящее как будто со стороны, как на что-то уже знакомое и многократно повторённое. Внутри не было ни желания, ни отторжения — только пустое, ровное состояние, в котором действие происходит, но не затрагивает.       Когда всё закончилось, я встал первым. Она что-то сказала. Я не сразу понял, что именно, кивнул, оделся и вышел, не пытаясь ни продлить разговор, ни оставить после себя что-то большее, чем формальное «пока».       На улице оказалось холоднее, чем я ожидал. Я остановился у машины, вдохнул воздух и понял, что напряжение никуда не делось. Оно просто стало глуше, глубже — как фон.       Мать явилась через несколько дней. Не позвонила. Просто стояла у офиса, когда я вышел. Не заметить её было невозможно, но шаг замедлять я не собирался.       — Нам нужно поговорить, — сказала она, следуя за мной.       — Не нужно.       Я понимал, что не чувствую ничего из того, что, по идее, должен был чувствовать. Ни злости, ни обиды в чистом виде — только усталость от самого факта её присутствия.       — Миша.       — Заканчивай, — медленно выдохнул я. — Я слышал это уже миллион раз.       — Тебя хотят подставить.       Я остановился. Она смотрела прямо.       — Думаешь, это случайность? Контейнер, проверка, человек, которого убили у тебя на глазах?       Я сжал руки в кулаки.       — Откуда ты это взяла?       — Я не дура, — невозмутимо ответила она. — И у меня хватает знакомых, чтобы понимать, как такие вещи происходят.       Она попыталась взять меня за руку, но я отстранился.       — Это только начало, — добавила она. — Если не получится подставить — уберут.       Сказано было без эмоций. И именно поэтому зацепило. Так вообще говорят сыну?       Я уже думал об этом. Что им мешает сделать со мной то же самое, если охранника вычеркнули из уравнения с такой лёгкостью? Пока — что-то мешает.       — Ты драматизируешь, — отрезал я.       — Нет, — она чуть покачала головой. — Я, наоборот, очень трезво оцениваю ситуацию.       Я пытался понять, верит ли она сама в то, что говорит.       Похоже, да.       — Что ты предлагаешь? — решил уточнить я.       — Продай свою долю. Отстранись. Возьмёшь деньги и уедешь подальше от этого кошмара. Я помогу.       Я усмехнулся.       — Серьёзно?       — Более чем. — Она сделала шаг ближе. — У тебя уже есть всё, чтобы жить нормально. Тебе не нужно это.       — Это — что?       — Всё это, — она кивнула куда-то в сторону офиса. — Люди, контракты, военные, проверки. Ты не обязан это тянуть.       Я почувствовал, как внутри что-то неприятно сдвинулось. Не из-за слов. Из-за того, что в этом была логика.       — И ты решила вспомнить про меня именно сейчас? — спросил я. — На кой сдался сын, которого сама же бросила? А, мам?       — Я решила не хоронить тебя следом.       Жёстко.       — Поздновато для заботы, Светлана Игоревна.       Она сжала губы, но не стала спорить.       — Это не меняет сути, — тихо добавила она. — Ты сейчас лезешь туда, где тебе не место.       Возможно, для меня нигде нет места. Но компанию доверил мне отец.       — Это моя компания.       — Это компания твоего отца, — поправила она, махнув рукой. — И он хотя бы понимал, во что ввязывается.       Я резко уставился на неё. Да какое право ты вообще имеешь говорить о нём?       — А я нет?       Она выдержала взгляд.       — Ты думаешь, что контролируешь ситуацию. Проснись, Миша. Бизнес — это не игрушки, тебя просто сожрут.       Я ничего не ответил.       — Повторюсь, у тебя есть деньги, — продолжила она. — Есть возможность выйти и начать заново. Мы можем начать заново. Нам не обязательно рушить всё потому, что я предпочла твоему папе другого мужчину.       Я молчал.       — Подумай об этом, — сказала она.       — Подумаю.       Она заглянула мне в глаза, пытаясь понять, вру я или нет. Но я и сам этого не знал. Тяжесть навалилась, как камень на плечи. Я сел в машину, захлопывая дверь и на секунду просто уставился перед собой.       Мысль уже была там. Неприятная. Логичная. А может, и правда…       В голове вдруг всплыло его: «Ты ещё не сломан. Обычно ломаются быстрее».       Я усмехнулся, завёл двигатель и поехал домой.       Лёжа в темноте, я долго не закрывал глаза. В голове всплывали обрывки разговоров, лица, звук выстрела, тяжесть тела в руках. Я проверил замок на двери, потом вернулся в комнату. Перед тем как уснуть, я подумал, что мир, в котором я жил ещё месяц назад, закончился. Не резко, а постепенно, почти незаметно, пока я был занят тем, что пытался его удержать.

***

      Очень быстро наступил июль. Стрелявшего не нашли. Камеры «не дали картинки», пули — чистая работа. Гильза — слишком распространённая. Никаких зацепок. Дело зависло.       Это, как ни странно, давило сильнее, чем любой конкретный результат. Если бы нашли — было бы понятно, что делать дальше. А так…       Работа не прекращалась. Я снова сидел за столом, подписывал бумаги. Говорил с людьми. Рутина. Голос не дрожал. Руки тоже. Внутри что-то встало на место. Но это касалось только работы.       Инвесторы, в свою очередь, перестали выражаться размыто и заявили мне прямо в лицо: «временно передать управление более опытному». Смысл был простой: отойди. Я слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы. И впервые поймал себя на том, что не раздражаюсь. Раньше я бы послал их на хуй. Сейчас — нет.       Потому что где-то глубже уже сидела мысль, которую я не хотел формулировать: а может, они правы?       Но не было никаких гарантий, что палки в колёса мне вставляют из-за компании. Вдруг это личная обида? Я мог легко отойти в сторону, но закончились бы на этом мои страдания? Вопрос, над которым я ломал голову не первую неделю. Если бы сказали, что проблема в каком-то определённом контракте, я бы, не сомневаясь, передал его.       Я, может, и не понимаю, во что влез, по словам матери, но и не совсем ебанутый.       Нервы расшатались конкретно. Не специально, а само собой. Я перестал сидеть спиной к двери. Начал закрывать жалюзи. Сначала ближе к вечеру, а потом и днём тоже. Ещё через пару дней заметил, что перестал подходить к окну, если кто-то стоит дольше обычного. Внутренне это ощущалось не как страх, а скорее как настройка.       Я не придавал значения. Почти.       В придачу я начал задерживаться в офисе позже обычного. До ночёвок пока не доходило, но было близко. Адекватных причин не было. Всё оказалось проще — я не хотел возвращаться домой. Раньше думал, что это пройдёт со временем. Но шёл уже третий месяц, как отца не стало, а ситуация не улучшалась. Тишина съедала меня заживо. Здесь хотя бы оставался звук: голоса, шаги, жизнь. Там ничего, кроме терзающих воспоминаний.       Видимо, по мне где-то плакал психиатр. Пусть. До такого я не готов опуститься. Вот если за мной выедет скорая, а санитарам придётся чуть ли не скручивать меня, тогда, так уж и быть — наведаюсь к доброму врачу.       В один из вечеров, просматривая отчёт, я подметил несостыковки. Вроде обычная внутренняя выгрузка. Журналы доступа, движения техники, служебные пометки. Ничего, что выбивалось бы из общего фона. Я бы пролистал и отложил, но события научили: смотреть внимательнее, вчитываться, сравнивать.       Мелочи. Незаметные детали в контексте предложения. Сдвиги во времени. Повторяющиеся фамилии. Допуски, которые «вписывались» в систему, но не должны были пересекаться. Кто-то уже давненько работал внутри.       Блядота.       Я откинулся в кресле и уставился в потолок. Ужасно хотелось всё бросить. Я боролся с этим чувством. Придумывал аргументы, чтобы не давать себе причины лишний раз. Но навязчивая мысль никак не отпускала свои тиски.       Продай. Выйди. Просто сдайся. Я представил: как выхожу из офиса, как через месяц это перестаёт иметь ко мне отношение. Никаких проверок. Никаких людей с вопросами и ответственности за них. Никаких убитых людей. И никакого Романа.       Я сидел и смотрел в одну точку. Понимание, что впервые думаю об этом не как о чём-то плохом, ломало меня где-то там. Там, где отец доверил мне эту компанию. Поверил, что я справлюсь. Он бы справился. Но папа не был мной. А его вера не давала мне веры в самого себя. И у него не было возможности посмотреть на это со стороны.       Я провёл рукой по лицу. Логика была на стороне ухода, и выбор казался бы очевидным.       Для кого-то.       Я закрыл ноутбук и встал. Прошёлся по кабинету, а потом снова вернулся к столу. Открыл ящик. Закрыл. Снова открыл.       Нахуй я это делаю?       Телефон лежал рядом, я не сводил с него взгляд. Долго. Мне хотелось набрать номер и закончить всё окончательно. Сказать, что я выхожу. Передаю управление. Закрываю для себя этот вопрос. И всё.       Вместо этого открыл список контактов. Нашёл его. Завис на имени, перечитав его раз пять.       Почему с каждым разом позвонить ему становится всё сложнее?       Я выдохнул и нажал. Гудки пошли сразу.       — Да.       Голос был таким же.       — Это я.       На меня волной нахлынуло непостижимое чувство. Если бы мне пришлось дать ему название, я бы сказал, что скучал.       — Знаю, Михаил.       То, как в его исполнении звучало моё имя, заставило меня улыбнуться.       — Ты решил? — уточнил он.       Я закрыл глаза на секунду. Вернулся мыслями к своей проблеме и сложности её решения.       — Да.       Я провёл рукой по шее. Почувствовал побежавшие мурашки.       — Я не хочу уходить.       С другой стороны не было ни удивления, ни одобрения.       — Хорошо, — сказал он.       Просто. Как факт.       — Ты даже не спросишь, почему? — усмехнулся я.       — Нет.       — Почему?       — Потому что если бы ты ещё сомневался, ты бы не звонил.       Я замолчал, цепляясь взглядом за надпись на одном из документов, которые просматривал весь вечер. Пока мы говорили, я машинально выводил его имя карандашом на краю листа.       — Значит, я всё ещё не сломан? — спросил я.       — Пока нет.       Я кивнул, хотя он этого не видел.       — Обычно ломаются быстрее, — добавил он.       Я громко выдохнул.       — Ты приедешь?       Я понял, что уже сделал выбор. И помочь в этой борьбе мог только Роман Коренев.       — Да.       Без лишних слов. Как всегда.