Метод убийства

      Я услышал его «Камри» раньше, чем увидел, как она въехала на парковку компании. Гул двигателя, короткая остановка, щелчок двери. Всё это было настолько обычным, что на секунду показалось: ничего не изменилось за эти недели.       Не было ни порта, ни выстрела, ни всей этой херни.       Я поправил смятую от долгого сидения рубашку и подтянул галстук. Причёска, обильно политая лаком с утра, полностью растрепалась от того, как часто я хватался за голову. Такую хуйню уже не поправишь. Осознание, что я кручусь перед зеркалом, резко ударило по вискам; я одернул себя, возвращая одежде прежний вид, и вышел из фойе.       Роман стоял у машины, облокотившись на дверь, и курил уже приевшийся мне во всех смыслах красный «Винстон». Свет от фонаря падал сбоку, выхватывая лицо кусками: линия скулы, тень под глазами, короткая щетина. Всё привычно собрано. Роман — как закрытая на замок книга, ключ от которой есть только у него самого. Ключ, который я слишком сильно хочу украсть, а потом заглянуть внутрь.       Я втянул воздух носом, собираясь с мыслями.       Он посмотрел на меня выжидающе. Тяжесть сковала ноги, но мои старания не показывать слабость всё равно заставили сделать шаг вперёд. Последний раз мы виделись в день убийства. Я так и не узнал, что это для него значило. А в особенности — что это значило для нас.       Но он же приехал. И он сейчас здесь.       Лицо без улыбки, в глазах пустота. С таким, как он, перестаёшь быть уверен в чём-либо, но при этом, сука, чувствуешь себя безопаснее.       Как?       — Плохо выглядишь, — выдохнул он вместе с дымом от последней затяжки и затушил окурок.       — Взаимно. — Пиздеж.       Короткая усмешка сделала его взгляд холоднее. Он выбросил сигарету в урну, останавливаясь в паре шагов от меня. На секунду повисла тишина, в которой было слишком много всего, чтобы разбирать это вслух.       — Поехали, — сказал он.       — Куда?       — Посмотришь.       Спорить или задавать новые вопросы не хотелось. В голове стоял гул. Рядом с Романом он делался чуточку тише, но всё так же раздражающе шипел где-то на задворках. В машине пахло табаком и чем-то ещё — холодом улицы, металлом, резким и знакомым. Я поймал себя на том, что отмечаю это слишком внимательно. Мозг цеплялся за детали, как якорь. Главное — было не провалиться обратно.       Город в это время опустел. Машины встречались редко, светофоры переключались вхолостую, вывески горели ярче обычного. Всё выглядело правильно. Но почему у меня это вызывало только раздражение? В салоне было холодно, но я знал, что руки дрожат вовсе не поэтому. Я упорно смотрел на дорогу, уже не особо всматриваясь в то, что происходит впереди. Пусть было довольно светло, но все огни сплывались в прожектора, напоминающие мачты порта.       — Ты нормально спишь?       Я повернул голову резче, чем мог бы:       — Ты серьёзно сейчас?       Он чуть кивнул, не отрывая взгляда от дороги.       — Дверь проверяешь?       В его голосе не было беспокойства, а слова звучали инородно. Я даже не сразу понял смысл.       — Что?       — Перед сном. Проверяешь?       Я задержал взгляд на стекле, в отражении ловя вид собственного замученного лица.       — Да.       — Сколько раз?       Челюсть сжалась, пальцы упёрлись в колено.       — Пока звуки в голове не становятся тише.       Он снова кивнул. Без лишних слов.       — Ты сейчас что делаешь? Разбираешь меня по частям?       — Нет.       — Тогда зачем это всё? — я повернулся к нему. — Я же знаю, что тебе всё равно.       Он не ответил, но машину неожиданно потянуло в сторону. Тормоза заскрипели, когда он остановился на обочине и заглушил двигатель. Это произошло так внезапно, что ремень впился мне в грудь, удерживая на месте. Роман не выглядел обиженным, но температура будто упала градусов на пять, когда он повернулся ко мне и сказал:       — Я слушаю.       Я вдохнул глубже, чем нужно, но воздуха всё равно не хватило. Я понимал, что должен остановиться. Должен взять себя в руки и не валить всё на человека, который только и делает, что помогает выбираться из задницы. Но при этом чувствовал обиду, как ком, застрявший в горле. Сколько ни глотал — легче не становилось.       Я попросил его остаться. Ждал, что позвонит и мы обсудим случившееся.       — Ты сказал, что мы поговорим потом. Я ждал, что это «потом» так и не наступит, что просто закроешь тему, как всё остальное, но, видимо, ошибся.       — Не ошибся. Обычно я так поступаю.       — Делаешь мне одолжение? Отлично, давай, — выдохнул я. — Потому что у меня это не заканчивается. Я возвращаюсь туда постоянно. Не в момент выстрела. Раньше. В тот миг, когда он начал говорить, а я уже почти понял, за что зацепиться. И у меня было ощущение, что ещё секунда — и я вытащу из него всё…       Я схватился рукой за ремень безопасности, оттянув его. В процессе он стал сдавливать внутренности, но дело было, конечно, в другом. Пальцы побелели, но я не отпускал, надавливая сильнее.       — И потом его просто нет. Я стою рядом… и ничего. Вообще ничего, блядь, не меняю.       — Ты бы ничего не изменил, — произнёс он жёстко, почти отчеканил.       Я усмехнулся, резко, даже зло. Эту чушь я и сам твердил каждую ночь, закрывая глаза и молясь, чтобы хоть раз после тех событий не видеть кошмары. Ирония в том, что я не спал.       — Это сильно помогает.       — Я не стараюсь тебя успокоить.       Я сжал зубы, посмотрел на него. Роман не врал. В нём не было ничего, что напомнило бы поддержку. Серые глаза окатили холодом, как из ведра.       — Тогда что? Потому что сейчас это выглядит как попытка убедить меня, что всё нормально, а это пиздец, Роман.       Его внимание пугало. Я чувствовал себя в капкане и сам еле держался, чтобы не отвернуться.       — Я не говорю, что нормально.       Пауза растянулась, но он не спешил её заполнять. Казалось, он впервые в чём-то не уверен. Я заметил, как напряглась рука на руле, когда он наконец сказал:       — Я тоже думал, что мог успеть.       Я застыл, а Коренев отвёл взгляд в сторону, на тёмную дорогу. Не знаю почему, но я был уверен, что это не об охраннике. Роман провёл пальцами по рулю, будто вспомнил что-то лишнее, и только потом продолжил:       — Во время службы мы с напарником вели одного посредника много месяцев. Всё шло чисто, и он согласился встретиться для разговора. Мы знали, к чему это ведёт, но оставался ещё один важный вопрос.       Короткий вдох.       — Первым застрелили посредника. — Тон был бесстрастным до такой степени, что мурашки бежали по телу. — Вторым — моего напарника.       Роман сжал пальцы на руле сильнее, чем нужно, и сразу отпустил. Он говорил скупо, без подробностей, будто рассказывал не о людях, а о задании. Только почему-то именно это убеждало сильнее всего. Некоторые вещи перестают описывать не потому, что забыли. Просто каждая подробность возвращает обратно.       — Я остался жив только потому, что он успел оттолкнуть меня за машину.       — И ты ничего не смог сделать? — тихо спросил я.       — Нет. Долго думал, что мог увидеть стрелка раньше. Что ещё минута, ещё один вопрос — и всё закончилось бы иначе. — Роман усмехнулся собственным словам и зажёг сигарету. Он прикрыл глаза, затягиваясь, а потом бросил: — Это бред.       Без защиты, без попытки смягчить. Просто факт, который нужно принять, а мне захотелось сказать что-нибудь правильное. Но слова не находились. Мне вдруг стало неловко за собственную злость. Я опустил взгляд, сцепил руки, сжал их до боли. Ему не нужно моё утешение. Как же тупо считать, что кто-то типа меня сможет помочь, когда я не могу сделать это даже для себя.       — Но ты до сих пор возвращаешься туда?       — Каждый день. — Он сказал это так просто, что внутри болезненно сжалось.       Он не попытался показать, что давно справился. И почему-то именно это окончательно лишило меня права жалеть себя. И хоть в жалости нет ничего плохого, я больше не хотел, чтобы он видел меня таким.       — Тогда как перестать? — просил я. — Прокручивать, менять, ускорять, думать, что если бы я чуть раньше… хоть на секунду… хоть на слово быстрее…       Голос сорвался, я замолчал, сглотнул.       — И каждый раз упираюсь в одно и то же… в одно и то же место.       Он повернул голову ко мне, выдыхая дым прямо в салон.       — В пустоту?       Я слабо кивнул.       — Не в этом дело, Миша.       — Тогда в чём? — прохрипел я, подняв на него взгляд. Я почувствовал, как в горле першит, а к глазам подступает влага. — Я не понимаю, что мне делать.       Он молчал дольше обычного, взвешивая, стоит ли говорить дальше. Будто всё, что происходило в этой машине, противоречило ему самому.       — Если бы им нужно было, чтобы он договорил — он бы договорил. Вот и всё.       Я какое-то время просто смотрел на профиль. Раньше решил бы, что ему всё равно, а сейчас попал в тупик. Он смотрел тем же взглядом, говорил так же отстранённо, но, блядь, ощущался другим. Заботой тут и не пахло. Пахло только отвратительным «Винстоном».       — Значит, он уже сказал всё, что мог? — я не нуждался в ответе, Роман это знал.       Я провёл ладонью по лицу, медленно, задержав её на глазах. Дышать стало легче, не сразу, но глубже. Вряд ли после этого я перестану проверять замок, но, возможно, смогу поспать.       — И что теперь? — спросил я, не поднимая головы.       Он повернул ключ, двигатель тихо отозвался.       — Теперь ты перестаёшь возвращаться в тот момент.       Я коротко усмехнулся. Психиатр Роман Андреевич Коренев спешит на помощь.       — Легко сказать.       — Я не сказал, что легко. — Я не видел его, но чётко представлял, с каким выражением он говорит. — Но ты можешь решить, что делать дальше.       Только сейчас понял, что он ни разу не сказал: «это пройдёт». Не потому, что не хотел успокоить. Потому что не собирался мне врать. Я выпрямился, откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза на секунду, потом снова открыл.       Чувство вины не отпустило. Никуда не исчезло и, наверное, не исчезнет ещё долго. Но впервые за всё это время я понял одну простую вещь: сколько бы я ни возвращался в тот день, исход не изменится. Единственное, что ещё зависело от меня — не дать этой смерти стать последней точкой. Если я и мог что-то исправить, то уже не там. Здесь.       — Узнать самим, кто пытается меня потопить.       Роман кивнул, но больше ничего не сказал. Машина ехала плавно, двигатель негромко урчал, а фары выхватывали из темноты пустую дорогу. За этот разговор солнце село окончательно, превращая всё в сумерки. На этот раз тишина была настоящей. Шум куда-то пропал. Голова наконец приходила в порядок, а пауза давала необходимую передышку, чтобы собраться окончательно.       — Куда мы вообще едем? — решил спросить я.       — Я за эти недели успел покопаться, — ответил он. — Это не первый случай с пропажей контейнера.       От осознания последних слов меня перетряхнуло.       — Не такой громкий. Груз был обыкновенный, а не военный, — продолжил Коренев, — но в том же терминале. Что примечательно, диспетчер, который был в первом инциденте, после твоего резко уволился.       Я нахмурился.       — Откуда ты об этом узнал?       Меня не шокировало, что работники терминала увольняются после убийства коллеги по цеху. Да я был бы первым в этой очереди.       — Владислав Юрьевич вспомнил об этом уже после допроса. Ты тогда отключился, а я решил не терять время. Начальник не был особо против, — ухмыльнулся Коренев.       В том состоянии он, скорее всего, даже не понял. Владислав Юрьевич тогда выглядел не лучше моего, но удивляло, что Роман во всём творившемся пиздеце умудрился найти зацепку.       — Нашёл что-то подозрительное?       — Диспетчер оказался единственным человеком, который после истории в порту запросил архивы по тому старому делу.       Я повернулся к Роману.       — Думаешь, он был в деле или пытался выяснить, потому что заметил закономерность?       — Больше похоже на второе, — сказал он серьёзнее. — Поздно понял, что видел больше, чем считал.       — Ты говорил с ним?       — Звонил. Телефон выключен. В доме, где он прописан, тоже никого.       — Тогда куда мы?       — На нём висит дача в Луховицах.       Будто мне это о чём-то говорило. Даже будучи логистом, всю карту России запомнить нереально.       — Боюсь узнать, откуда ты и это узнал.       — Связи.       Когда позвонил Кореневу, я догадывался, что придётся снова нырнуть с головой в это дерьмо. Но что настолько быстро — в душе не ебал.

***

      Город остался позади. Свет редел, вывески исчезли, дорога вытянулась в узкую тёмную полосу. Машина шла ровно, без лишних движений, как и Коренев сам — спокойно, точно. Я больше не задавал вопросов. Не потому, что их не было. Просто он уже начал отвечать. Коротко, по делу, без попыток разжёвывать. Старый случай почти не отличался от нашего.       Сначала менялся ритм. Незаметно. Сдвиг в сменах на двадцать–тридцать минут, лишний допуск. Потом появлялся человек, который «оказывался рядом» — не по приказу, но и неслучайно. После — действие, которое можно объяснить рабочей необходимостью: корректировка ряда, проверка, задержка техники. По отдельности — обычная рабочая рутина. Вместе — окно длиной в несколько минут. Этого хватало.       Роман говорил, что в обоих случаях никто не выходил за рамки своих полномочий. Ни одного явного нарушения. Все записи чистые. Подписи на местах. Камеры показывают людей, которые просто делают свою работу. Система не давала сбой.       Отдельно он отметил время. Ночь.       Не глубокую — ближе к концу смены, когда персонал уже вымотан и начинает работать на автомате. Именно тогда проще всего не заметить лишнее движение и не задать вопрос.       Я слушал, глядя в тёмное лобовое стекло. Там мелькали редкие силуэты — заправка, закрытый склад, съезд в сторону. Всё выглядело пустым, обычным, не имеющим к этому никакого отношения.       Чем дольше говорил Роман, тем отчётливее становилось другое. За эти недели он не просто нашёл старый инцидент. Он успел разобрать его по кускам. Поднять архивы, сравнить смены, найти человека, который начал задавать те же вопросы, что и мы. Всё постепенно складывалось. Пока ещё не в картину. Скорее в россыпь деталей «Лего».       — Далеко ещё? — спросил я.       — Почти.       Он свернул с основной дороги. Асфальт стал хуже, машину чуть повело, потом стабилизировало. Фары выхватывали узкую дорогу, по краям — тёмные деревья, редкие заборы, провалившийся грунт. Мы проехали ещё пару минут и наконец остановились.       За два с половиной часа задница отваливалась конкретно. Я глянул на часы и понял, почему зевал последнее время. Полпервого ночи.       — Поздновато для визитов, тебе не кажется? — сказал я отстёгивающему ремень Роману.       — Надеюсь, что только для этого.       Дом стоял чуть в стороне от дороги, в тени деревьев, так что свет фар до него почти не дотягивался. С трассы он выглядел потрёпанным, но не заброшенным — как место, в которое точно вернутся.       Я вышел первым. Земля под ногами была влажной, мягкой, как после дождя, а обувь увязала в ней. Калитка была открыта, будто приглашая зайти. От неё вели две цепочки следов: одни — свежие, с чётким рисунком подошвы, вторые — размазанные, старее. Дальше они сходились в одну линию и исчезали у крыльца.       — Судя по этому, — я указал пальцем на землю, привлекая внимание Коренева, — тут точно кто-то был.       — Поразительная внимательность, Михаил. — Я фыркнул, удивлённый таким тоном. Я привык к молчаливому Роману, а тут раз — и сарказм. — А ещё дорожка освещена и окно открыто.       — Как-то стрёмно, честно говоря.       Чем ближе мы подходили, тем меньше это напоминало нормальную дачу.       Роман ничего не ответил, направившись прямиком к двери. Стук вышел громким в оглушительной тишине. Казалось, что я не дышал в ожидании хоть чего-то, но даже через минуту никто не появился. По лицу Романа было ясно, что ему это не нравится, но он взялся за ручку, слегка нажимая. Когда дверь открылась без усилий, выражение его лица стало бдительнее.       — Стоит заходить? — спросил я. Конечно, долгом каждого гражданина и порядочного человека было пойти и помочь в случае необходимости, но не хотелось от слова «совсем».       Роман не услышал, исчезая в проёме. Оставлять его одного в непонятном доме было не вариантом, и я сразу двинулся следом, переступая порог. Без света зрения не хватало даже на расстояние вытянутой руки, но почти сразу по глазам ударила включенная, одиноко висящая на проводе лампочка. Она неприятно гудела, и этот звук вместе с шорохом сухой листвы за хлипкими стенами делал атмосферу почти осязаемой.       — Миша, — голос Романа заставил вздрогнуть.       — Что?       — За мной.       Я сделал шаг, и под ногой предательски скрипнула половица.       Внутри не пахло запустением. Пахло жильём, которое ещё не успело остыть: старым табаком, пылью, чем-то из кухни. Света было мало, и комната держалась в полутени, в которой вещи выглядели сюрреалистично.       Домик был совсем небольшой. Одна маленькая комната, в которой помещалась только кровать — и та без двери, — и общая кухня с гостиной. Хотя тяжело назвать печку с плитой полноценной кухней. Ну а ванную мы не нашли, я заметил только деревенский туалет снаружи.       Я сделал пару шагов и остановился. Стало очевидно, что тут никого, но отвлекало другое. Здесь не было хаоса. Ничего перевёрнутого, ничего разбитого. Но порядок был сдвинут — как если человек начал собираться и не закончил.       На столе стояла кружка с подсохшим краем. Рядом — пачка сигарет и зажигалка. Стул отодвинут, но не убран. На полу у стены — раскрытая сумка, в ней вперемешку лежали вещи: куртка, документы, кое-что из одежды. Часть аккуратно сложена, часть просто брошена сверху.       Я огляделся, не трогая ничего руками. Кровать не заправлена, шкаф открыт. Полка наполовину пустая, на другой остались мелочи: монеты, старые чеки, упаковки от лекарств.       Роман был рядом, но двигался аккуратнее, чем я. Не говорил, но в комнате от него становилось теснее — не физически, а по ощущению. Он остановился у окна, коротко осмотрел раму, подоконник, затем перевёл взгляд на пол. Следы грязи тянулись от двери внутрь и обрывались у стола. Там же — еле заметный полукруг, как от разворота на месте. Дальше — пусто.       Я опустился на корточки у сумки. Внутри, под вещами, лежала папка. Обычная, картонная, с потёртым углом. Рука потянулась сразу, но я вовремя остановился.       — Ничего, если я посмотрю? — задал я вопрос Роману, который теперь тоже заметил её.       — Дерзай.       Листы были смяты. Таблица, распечатанная из системы: фамилии, смены, время. Несколько строк обведены ручкой. Рядом — пометки, короткие, почти условные: плюс, минус, стрелка, время. Я пролистал дальше. Один лист вырван — край неровный, как если его выдернули наспех. На следующем — те же фамилии, но уже без отметок.       — Похоже на график смен, — сказал я, передавая бумаги Роману. — Одного листа не хватает.       Я снова посмотрел на стол. Кружка. Сигареты. Зажигалка. Всё стояло так, как если человек собирался вернуться через минуту.       Я выпрямился.       В комнате стало душно. С улицы не доносилось ни звука. Даже ветер здесь не чувствовался. Я поймал себя на мысли, что не ищу больше следов, но холодный пот каплями собирался на спине. Всё, что нужно, я уже увидел. Сжимая пальцы, я взглянул на Романа. Тот стоял у стола, не двигаясь, и вчитывался в записи.       — Такое ощущение, что он что-то раскопал, — сказал я.       Роман кивнул.       — Он собирался уехать, но не взял вещи?       — Возможно.       — Или ему не дали.       — Не знаю.       Никакой уверенности. От этого атмосфера сгустилась в сто крат.       — Полицию вызовем?       — Да.       Роман нашёл мои глаза и сказал:       — Только сначала сфотографируем документы.       Пока Роман снимал бумаги, я набрал полицию. Сложно было подобрать слова, чтобы объяснить причину, но суть они поняли.       Выйдя наружу, я вдохнул холодный воздух. Что-то здесь не сходилось.       Слишком спокойно. Дом не пытался рассказать, что произошло. Не было ничего, за что можно было бы зацепиться и уверенно сказать: вот здесь всё пошло не так. Только открытая дверь, недопитый кофе, недособранная сумка. И папка, из которой вырвали лишь один лист.       Этого было достаточно, чтобы насторожиться. Но слишком мало, чтобы понять — ушёл он сам или ему помогли.       Полиция приехала быстрее, чем я ожидал.       Говорил в основном Роман. Объяснил, почему вообще оказался здесь, назвал фамилию диспетчера и рассказал, что тот несколько дней не выходит на связь. Нас выслушали, записали показания и попросили больше ничего не трогать.       Дом быстро ожил. Кто-то фотографировал комнаты, кто-то осматривал двор, переговаривался по рации. Мы здесь больше были не нужны. Выходя за калитку, я не обернулся.