Метод убийства

      Дорога обратно прошла без разговоров, но не в тишине. Гул города держался снаружи, словно его специально не пускали внутрь. Я закрыл глаза, давая себе время. Мысли крутились чересчур назойливо, а я не хотел думать о плохом. Вообще не хотел думать.       У подъезда Роман заглушил двигатель. Пару секунд я просто сидел, втыкая вперёд, пока стрелка тахометра неспешно падала. Роман не торопил, видимо, чувствуя моё состояние. Он вышел раньше, аккуратно закрыл за собой дверь и закурил, отойдя на шаг от машины. Я видел его боковым зрением, но не оборачивался.       Расследование в доме диспетчера, если можно назвать наше вторжение в частную собственность так, отвлекло. Человека, возможно, похитили, или того хуже, а я до сих пор прокручивал разговор в машине. Роман открылся мне с удивительной стороны, когда рассказал о чём-то настолько личном. Страшно представить, сколько ещё кошмара пережил этот мужчина на службе.       Я закусил губу, сосредотачиваясь на боли.       — Пойдём, — сказал я, когда наконец выбрался из салона.       В подъезде пахло сыростью и чем-то бытовым. Вроде мой подъезд, но всё — чужое. Лифт поднимался медленно, дёргаясь на каждом этаже. Отражение в металлической стенке бросилось в глаза — лицо казалось впалым, как после болезни. Роман же стоял рядом, чуть откинувшись на стену, и стряхивал пепел в ладонь, чтобы не мусорить. Мелочь, но я отметил.       Квартира встретила постоянной безнадёжностью, которая за последние недели стала более душащей. Я щёлкнул выключателем, свет ударил по глазам. На часах было без десяти три. На кухню пошёл не снимая обуви, открыл шкаф и достал стаканы.       — Вода? Виски? — спросил я, не оборачиваясь.       — Вода.       Я кивнул скорее сам себе, наливая в два стакана. Один поставил на край стола, второй покрутил в руке и сделал глоток. Вода была тёплой. Я скривился, но допил. Роман прошёл внутрь, остановился у окна, посмотрел на двор. Недолго — просто проверил, как будто это привычка, а не действие ради действия, и закрыл жалюзи наполовину, оставив щель.       Было странно видеть его у себя дома. Но почему-то просто от этого становилось спокойнее. Я не приводил сюда никого со школьных времён, мне хватало отца и нашего совместного времени. А теперь, когда Коренев стоял посреди моей кухни, это казалось правильным.       Псих.       В пустой стакан я плеснул виски, нужно было быстро снять напряжение и заняться делом.       — Ты уже перекинул мне фото? — буркнул я, делая глоток высокоградусного напитка.       Когда Роман кивнул, я спешно направился в комнату и включил компьютер с принтером. Распечатанные листы будет легче анализировать. Привычка, выработанная годами. Папа всегда обучал меня на распечатках, раньше это выглядело бредом, но теперь приятно отзывалось в памяти.       Вернувшись, я бросил бумаги на стол, и они слегка разъехались по гладкой поверхности. Стянул пиджак — за весь невероятно длинный день он порядком заебал. Почему, чёрт возьми, нельзя ходить на работу в толстовке? Я рухнул на диван, чувствуя, как он мягко прогнулся подо мной. От долгожданного расслабления глаза закрылись сами собой.       В голове непроизвольно ожил тот момент. Не выстрел — раньше. Интонация. Пауза, после которой воздух в комнате стал густым, как кисель. Кровь брызнула внезапно, заливая ладони горячим, вязким. Я пытался вытереть её о рубашку, но она только расползалась тёмными пятнами, становясь всё тяжелее. Я судорожно оглядывался, пытаясь найти место протечки, пока не осознал: раны нет, а кровь — моя. Она поднималась, обволакивая горло тёплым, железистым запахом, пока не добралась до подбородка и устремилась выше, лишая возможности дышать.       Я резко выдохнул, развеивая наваждение. Пальцы впились в ладони, оставляя полумесяцы от ногтей. Это стало происходить слишком часто, а я даже не замечал, пока боль не становилась достаточно ощутимой.       — Начнём, — сказал я.       Роман не сел сразу. Сначала он подошёл ближе, посмотрел на разложенные листы, провёл пальцем по одному из столбцов, не касаясь бумаги полностью, словно проверял, где зацепится. Лишь убедившись, что всё на своих местах, он опустился на край дивана, поддавшись вперёд. В его позе не было расслабленности — только абсолютная, выверенная концентрация, как у человека, привыкшего не тратить лишних сил там, где можно обойтись точностью.       Листы шуршали громче, чем должны были.       Я начал с начала. Таблицы. Смены. Время. Провёл пальцем по строкам, сначала не вчитываясь, но уже замечая несостыковки. Разные дни. Разные фамилии. Я вернулся назад, проверил ещё раз. Промежуток не совпадал до минуты, но держался в одних границах — как если бы кто-то каждый раз заходил в одно и то же окно, слегка сдвигая время, но не выходя за его пределы.       Ночью порт не замирал полностью, но в этот кусок времени людей становилось меньше. Техника двигалась реже. Обходы были предсказуемыми. Всё становилось чуть медленнее, чуть тише — достаточно, чтобы лишний раз никто не смотрел по сторонам.       — Смотри, — сказал я, двигая лист к Кореневу.       Он наклонился ближе, а я сжал лист, впиваясь пальцами в край.       — Здесь. И здесь. И вот здесь.       Роман кивнул, но не сразу — сначала провёл взглядом по строкам, едва заметно сдвинул брови, складывая в голове информацию.       — Узкий коридор, — сказал он.       — Очень, — я усмехнулся.       На следующем листе взгляд зацепился не сразу — сначала за цифры и за строку, и только затем за фамилию. Что-то в ней было не так, и буквы начали двоиться. Я вспомнил тот день: Роман сказал, что стоит уволить его, а я ответил, что доказательств слишком мало. Не просто ошибся — собственноручно раздвинул шторы, чтобы крысе было удобнее грызть фундамент. Ирония была такой тошнотворной, что меня передернуло.       Откинувшись на спинку дивана, я рукой схватился за переносицу, потирая с такой силой, что головная боль не проходила, а только нарастала.       — Ну конечно, блядь.       Роман потянулся за листком и забрал его из моих рук, перечитывая весь текст и находя ту самую фамилию. Стрелецкий.       — Ростов, — сказал он.       Он чуть повернул голову в мою сторону.       — Инженер, — добавил я.       Роман опустил взгляд на лист, но почти сразу поднял на меня, считывая реакцию по-другому. Он не произнёс «я же говорил». И за это я был ему благодарен, но стыд ударил словно током, прокатываясь по всему телу. Я потянулся за стаканом и опрокинул его полностью, почти не почувствовав вкуса, и посмотрел на фамилию, уже без попытки найти для неё лучшее объяснение.       — Сказал, что не придал значения, — проговорил я медленно. — А на деле сам и вывел кран из строя.       Коренев не перебивал, только подался вперёд, фиксируя, к чему я веду. Видимо, сам того не понимая, я перешёл на шёпот.       — Этот «звук в насосе»… — я усмехнулся без тени веселья. — Вот же уёбок.       Я провёл пальцем по его фамилии, слишком сильно надавливая на чернильные буквы, как будто это могло что-то изменить. Не успевшая хорошо схватиться краска отпечаталась на коже, размазывая раздражающую истину.       — Откуда в документах о случае в порту взялся Стрелецкий? — вопрос Романа выбил меня из колеи.       Меня понесло, как только я нашёл козла отпущения, но Роман прав. Какого хуя? Инженер был нанят по рекомендации, а до этого никакого отношения к нашей компании не имел. Его просто не могло быть там.       Соберись, Миша.       — Надо проверить в системе. — Я подорвался, находя ноутбук в комнате и быстро набирая пароли для входа в программу.       Возвращаясь, я поставил ноутбук между нами и начал копаться в данных. В саму корпоративную систему я заходил редко. Обычно нужные отчёты приносила Марина Викторовна уже подготовленными, а администрированием занимались совсем другие люди. Я открыл карточку сотрудника, наконец найдя нужный перечень. История работы, объекты, заявки и даже последние командировки. Ничего.       — Пусто. Чёрт.       — Не совсем, — вставил Роман и забрал у меня компьютер, пододвигая его больше в свою сторону. — Ты ищешь действия, а нам нужны разрешения.       — Ты знаешь, где нужно искать?       — А ты когда просил помощи у консультанта по безопасности, думал, что я занимаюсь документацией и преследованием людей в подворотнях?       Я прикусил щёку с внутренней стороны, наблюдая за Романом. Честно, в тот день я вообще не думал, а просто надеялся на лучшее. Зацепился за его историю о военных, остальное отметая, как ненужный мусор. Ради приличия нужно хотя бы загуглить в чём на самом деле состоит его работа.       Он щёлкнул вкладку с полномочиями, но ничего не привлекло моего внимания. Стандартный набор для инженера. Я уже успел расстроиться, когда Коренев нажал ещё куда-то и вылезла история изменений в аккаунте Стрелецкого.       — Полгода назад ему временно открывали расширенный доступ.       — К чему?       — К логистическому модулю.       — Это невозможно. Инженер туда вообще не должен заходить. — Я замолчал, осознавая, что Роман сказал перед этим. — Он даже не работал у нас тогда.       Роман кивнул, не отрывая взгляда от меня. Я откинулся на спинку дивана, чувствуя, как внутри неприятно сходится всё, что раньше казалось разрозненным и случайным.       — Теперь я куда охотнее верю, что он слил данные по военной поставке, — добавил я, уже без сомнений.       Роман сдвинулся на диване, сцепил пальцы, и на мгновение его взгляд ушёл в сторону, он явно прокручивал это дальше.       — Если у него был доступ к таким данным, — продолжил я, — значит, он не один.       Я коротко рассмеялся, но в этом уже не было раздражения — только холодное понимание.       — Крысы сидят у меня в офисе. Прямо за стенкой.       Он ничего не говорил, но всё и так читалось в выражении его лица. Оно стало жёстче. И именно это подтверждение было важнее любых слов. Я провёл рукой по лицу и снова посмотрел на фамилию, уже не как на вопрос, а как на зафиксированный факт.       — И я его оставил. Сам.       Тишина повисла между нами — не тяжёлая, не давящая, а точная, как если бы всё лишнее наконец убрали. Роман не стал говорить, что предупреждал. Просто посмотрел на меня достаточно долго, чтобы я понял без слов. Я опустил голову, которая теперь гудела с новой силой и сказал:       — Поэтому он и исчез.       — Оставил или нет, это мало меняет, — отрезал Роман. — Как он засветился в документах понятно, но кто позволил. Кто может выдать такой доступ?       Сил разочаровываться уже не хватало, поэтому я перечислял первое, что проходило на ум:       — Системный администратор… начальник ИТ… я… или… — Я замолчал, понимая, что собираюсь озвучить. — Или по распоряжению кого-то из Совета.       Руки сами собой опустились, хотя секунду назад я готов был вцепиться в этот ноутбук.       — Нет. — Слова слетели с языка автоматически. — Не может быть.       — Пока это только возможность. — Голос Романа отдалился. Я слышал слова, но смысл доходил с задержкой.       Мысли, которые до этого скакали как бешеные, вдруг выстроились в ряд. Если Стрелецкий — просто наёмный инженер, то кто в здравом уме даст ему расширенный доступ к логистике? Только тот, у кого есть права админа в системе безопасности. А такие права — у единиц.       Я начал перебирать фамилии. И с каждым именем внутри становилось всё холоднее. Это не случайность. Это план. И если это спланировали наверху, то всё, что я делал последние месяцы — просто пыль.       В горле пересохло, а виски начали неприятно пульсировать. Я сглотнул. Пытался найти хоть одно «но», хоть одну причину, почему это не Совет, но факты в системе говорили об обратном.       — Нет. — Я покачал головой, осознавая реальность. — Это логично. Если Стрелецкий получил такую возможность, значит…       Я не договорил, неотрывно глядя в монитор.       Смысл уже не менялся — становилось только тяжелее, как если бы один и тот же вывод просто проходил через разные формы, но каждый раз упирался в одно и то же.       Я отпустил лист, который неосознанно комкал в руке.       Роман забрал его. Не резко, без давления — просто так, как забирают то, с чем дальше работают и разгладил парой движений. Я не стал возражать. Сейчас это было даже правильно: образы уже начали расползаться, а держать их в одном направлении было нереально.       Он разложил листы, выровнял и собрал в линию, где можно было видеть сразу несколько страниц, и начал идти по ним не последовательно. Не следил за ним напрямую, но видел это краем глаза — как он задерживается на пересечениях, возвращается, переставляет листы местами, выстраивая из них не порядок, а зависимость.       В голове всё ещё стояла та же мысль. Я прикрыл веки, но от этого она делалась только чётче. У меня нихуя не выходит. Одна за другой вылезают проблемы всё хлеще. Я теряю компанию, теряю контроль, теряю всё.       Медленный выдох вырвался наружу.       Где-то рядом шуршали листы, глухо стукнул стакан о стол, затем стало тихо. Не пусто — именно тихо, с пониманием, что кто-то продолжает держать линию, пока ты сам отпускаешь.       Я открыл глаза.       Роман уже не перебирал всё подряд. Он выбрал несколько листов и работал только с ними — сдвигал, сопоставлял, иногда делал короткие пометки на отдельном листке, который нашёл на столе. Движения были выверенные, в них не было пауз — только переход от одного к другому. Потом он снова возвращался к компьютеру и сопоставлял данные уже там.       Я смотрел на это и впервые за всё время не чувствовал необходимости вмешиваться. Не потому что устал. Потому что сейчас это уже было не только на мне. Мысль пришла неожиданно и так же улеглась.       Не один.       Комната оставалась той же: стол, кружка, листы, слабый свет. Но восприятие изменилось — не стало легче, не стало безопасно в привычном смысле, но исчезло то давление, которое всё это время держало изнутри, заставляя контролировать каждую мелочь.       Я опустился глубже в диван, не замечая, как напряжение уходит из плеч. Голова перестала работать рывками. Мысли больше не разбегались.       Было слышно, как Коренев двигается по комнате, как перелистывает страницы, как что-то тихо записывает. Это складывалось в один фон, в котором не нужно было участвовать.       Веки тяжелели с каждой секундой.       Наваждение с кровью отступило, но на его место пришло новое: я представил, как те, кого я считал стенами своего дома, медленно вынимают кирпичи из-под моих ног. Я засыпал не из-за того, что успокоился. Я засыпал от того, что паранойя, наконец, обрела лицо. Теперь я хотя бы знал, откуда ждать удара. И от этого образа в темноте стало почти уютно. Я сделал ещё один медленный вдох.       Поймал себя на том, что уже не отслеживаю, что именно Роман делает. Это не вызывало тревоги. Просто в какой-то точке перестал держаться и позволил себе отпустить поводья.       Последнее, что зафиксировал, — слабый свет на столе, ровное движение его руки над листами и ощущение, что в этой комнате больше не нужно держаться одному. Потом настигла темнота.

***

      Михаил не уснул — он провалился. Сначала исчезли ответы, затем связность и уже контроль. Тело отпустило не до конца: пальцы сведены, дыхание короткое, с паузами, ведь даже во сне он не доверял происходящему. Волосы, обычно зачёсанные назад, сейчас упали на лоб, выбившись из привычной формы; тёмные пряди перемешались с более светлыми, выгоревшими, и эта неаккуратность делала его моложе, чем он был днём. Глаза закрыты, но Роман уже знал их выражение — карие, с тем странным сочетанием внутренней наивности и упрямого стержня, из-за которого человек держится дольше, чем должен.       Он смотрел без спешки. Не проверял, не касался — наблюдал, пока картина не станет завершённой. Михаил не выглядел слабым, он выглядел изношенным, и это была разница, на которую Роман обращал внимание автоматически.       Документы лежали там же, где их оставили. Роман уже слышал в словах Михаила главное — не в том, что тот говорил, а в том, как сбивался, возвращался, пытался выстроить объяснение, которое не сходилось даже у него самого. Теперь оставалось подтвердить. Он не листал подряд, взгляд шёл сразу по узлам: время, доступы, повторяющиеся окна, пересечения смен. Разные люди — один и тот же результат. Чисто. Слишком чисто для взлома, а значит, запускали изнутри.       Он задержался на цепочке доступов и больше не возвращался к началу. Там не было ошибки, была неверная точка отсчёта. Ростов не источник, а точка входа. Контейнер не цель, контейнер — проверка. И если проверка прошла, значит, схема уже работала до этого, просто её не трогали.       Роман на секунду закрыл глаза, проверяя конструкцию на прочность. Она не рассыпалась, напротив — упростилась. Это не слив. Это взаимодействие. Компания не использовалась — она участвовала. Не вся, но достаточно глубоко, чтобы снаружи оставаться чистой.       Он перевёл взгляд на Михаила. Тот пытался собрать это иначе — как личную причину, как ошибку, за которую придётся платить. Искал, где именно дал точку входа. Не там. Роман видел это ясно. Михаил не был причиной. Он оказался лишним элементом в уже собранной системе, новым, не до конца встроенным, слишком быстро начавшим задавать вопросы там, где ответы были давно распределены.       Свет от лампы ложился на лицо неровно, вытягивая не черты — следы усталости. Но под этим всё равно оставалось то же выражение, которое Роман запомнил сразу: открытость, не доходящая до глупости, и упорство, которое не афишируют. Такой человек не отступает вовремя, даже когда это единственный правильный вариант.       Мысль возникла почти сразу, без лишних переходов. Если закончить сейчас — что изменится? Где посыпется? Сколько времени потребуется, чтобы стереть следы? Роман не отогнал её, просто оставил на фоне, как один из вариантов.       Михаил едва заметно повёл рукой. Телефон рядом коротко завибрировал. Роман перехватил его прежде, чем вибрация успела сбить ритм тишины. Экран вспыхнул — уведомление без имени. Роман даже не удостоил его вниманием, отложив аппарат на безопасное расстояние, вне зоны досягаемости случайного движения.       Он поднялся бесшумно, как тень, отделившаяся от стены. Квартира считывалась не из интереса, а по привычке. Роман скользнул взглядом по интерьеру. Высокие потолки, авторский свет — это место было крепостью, но теперь она казалась Роману тюрьмой. Михаил, лежащий на диване, стоимость которого сравнима с годовым доходом среднего клерка, выглядел здесь чужеродным элементом. Дорогое окружение только подчёркивало, как сильно он выбился из своей колеи. У него было всё, чтобы быть защищенным, но не было главного — способности защититься от себя.       Звукоизоляция здесь была почти абсолютной, подавляющей. В этой квартире городские шумы не тонули — они умирали, не долетая до внутренних стен. Даже холодильник премиум-класса работал почти бесшумно, выдавая лишь едва уловимый низкочастотный гул, который Роман услышал, только когда задержал дыхание. Это было пространство, построенное для того, чтобы никто и никогда не мог вмешаться в частную жизнь.       Комната Михаила отличалась не беспорядком, а отложенностью. Вещи не брошены — оставлены. Вещи на спинке стула, документы, сдвинутые к краю, чашка с застоявшимся кофе, которое уже начало пованивать. Здесь не живут, здесь возвращаются, чтобы продолжить с того же места.       Фотография выбивалась. Небольшая, без попытки выставить напоказ. Михаил и его отец. Светлый день, ровный горизонт, плечи почти в одной линии. Сергей Беляков — собранный, с привычкой постоянно держать всё под контролем. Михаил рядом — другой, без напряжения, без той внутренней жёсткости, которая появилась позже. Он улыбался. Роман задержался на лице. Разница была не во внешности, а в нагрузке. Тогда её не было. Сейчас она держала всё.       Он перевёл взгляд на комнату. Матери здесь не было. Ни следа, ни остаточного присутствия, будто её намеренно стёрли из жизни. Неудивительно. За столько лет отсутствия исчезают даже воспоминания. Коренев давно заметил, что Михаил не говорит о ней. Отец был центром его прошлого мира, после остановки, в которой всё осталось на своих местах, но перестало двигаться.       Во второй комнате всё стало окончательно очевидно. Её не просто закрыли — её законсервировали, превращая в гробницу. Пиджак висел так, словно человек собирался надеть его через пять минут, документы были выверены под прямым углом к краю стола, пыль лежала равномерным слоем, не нарушенная ни одним касанием. Часы застыли. Для Романа это был идеальный психологический портрет: человек, который живёт в ожидании события, которое никогда не произойдет.       Одиночество съедало его изнутри, а стресс и проблемы лишь усугубляли эмоционально шаткое состояние. Это было даже к лучшему. Именно в таком состоянии человек показывает все скрытые грани, о которых, возможно, не знает и сам.       Когда он вернулся, Михаил оставался в том же виде — не сон, затяжная пауза. Дыхание ровнее, но глубины нет. Он присел рядом с диваном. Теперь, когда расстояние между ними сократилось до минимума, он мог рассмотреть лицо Михаила без помех.       Мальчик, теряющий всё.       Вариант был простой. Закончить сейчас. Чисто. Без последствий, которые придётся тянуть и вернуться к своим делам.       Нет.       Это было бы слишком просто и, в каком-то смысле, не имело значения. Вопрос всегда стоял раньше.       Есть ли за что?       — Сергей Беляков хорошо постарался, — подумал Роман.       Мысль не оформлялась в решение, потому что не находила опоры. Она не упиралась в факт, который можно было бы назвать достаточным. Михаил был неудобным, мог стать проблемой, мог влезть туда, куда не стоило. Но это всё ещё не делало его подходящим по критериям.       Роман знал разницу.       Взгляд задержался ещё на секунду дольше, чем требовалось, будто проверяя — не упустил ли он чего-то. Нет. Картина оставалась прежней. Он осторожно поднялся, отходя на шаг.       Мысль ушла так же спокойно, как появилась.       Но это только пока.       Роман вернулся к столу, собрал документы и оставил их так, как они лежали, без следов вмешательства. Затем сел, не вплотную, но достаточно близко. Взгляд вперёд, мысли — дальше. Теперь это была не проверка. Подготовка. С учётом переменной, которая оказалась не слабым местом, а точкой входа в систему.

***

      Я проснулся не сразу.       Сначала вернулось тело — тупая тяжесть в затылке, скованность в плечах, ощущение, что просто на время отключился, не отпуская напряжение. Глаза открыл нехотя, позволяя дневному свету безжалостно резать сетчатку.       Комната была прежней. Но в ней чего-то не хватало.       Я понял это не сразу — почувствовал это как пустоту, возникающую, когда из пространства убирают источник высокого напряжения. Вчера оно было — плотное, осязаемое. Сейчас — исчезло.       Романа не было.       Это стало ясно раньше, чем я увидел пустое место рядом. В квартире стояла характерная тишина — без чужого присутствия, без этого странного ощущения, что тебя всё время держат в фокусе, даже когда на тебя не смотрят. Я сел, опёрся руками о диван и задержался так на пару минут, приходя в себя. Голова работала ужасающе медленно, всё ещё догоняла тело. Хоть боль притупилась.       Свет был уже дневной, жёсткий. Я потянулся за телефоном.       12:07. Суббота.       Меня никто не будил.       Коротко выдохнул, провёл ладонью по волосам, убирая с глаз, и поднялся. Ноги отозвались лёгкой ватностью, но это быстро прошло, стоило сделать пару шагов. Ноутбук лежал там же, где я его оставил. Рядом — листы, аккуратно сложенные. И записка. Я взял её, не ожидая ничего конкретного.       «Уехал по делам. Вернусь позже».       Без подписи. В ней и не было необходимости.       Гипнотизируя текст, я не отрывал глаз от листа. Это было странно. Если бы не записка, можно было решить, что никого и не было. Что я просто вырубился на диване, не разобравшись в документах, и всё остальное — разговор, паузы, этот тяжёлый взгляд — дорисовал уже после, на остатках усталости.       Листы на столе привлекли внимание. Вчера всё это казалось разрозненным — куски, которые не складывались. Я пытался удержать их в голове, но они постоянно расползались, не давая нормальной логики. А та логика, к которой мы пришли, вызывала желание — засунуть её куда подальше. Желательно в задницы Совета директоров.       Так заебало.       Но Роман смотрел на эти бумаги — не читая, а как будто уже зная, что там найдёт. И это ощущение вернулось сейчас — неприятное, цепляющее. Я уставился в потолок, потирая руками глаза и отгоняя сонливые выдумки.       Что он делает сейчас?       «Уехал по делам».       Каким? И главное — для кого?       Голова мотнулась в сторону пустого дивана. Вчера он сидел там. Я тогда этого не осознал — просто принял как есть. Он был рядом, слишком близко, но это не вызывало реакции и не требовало сопротивления. Так почему возвращалось иначе? Не как ощущение, а как понимание того, что что-то пропустил. Коренев не критиковал, не обвинял, а задавал вопросы — и именно это выбивалось сильнее всего.       Он просто был рядом.       Он видел всё.       И во мне тоже.       И тут же поймал себя на размышлении, от которого стало неприятно. Я не был уверен, что хочу, чтобы он уехал. Резко сел ровнее, словно от этого можно было избавиться.       Чушь. Бред. Сюр.       Это не про «хочу». Это про контроль. Пока он здесь — ситуация под наблюдением. Пока он здесь — ничего не разваливается. Пальцы сжались на краю стола, а взгляд задержался на оставленном листке с его словами и ровным почерком.       Это уже перебор. Слишком сильно опираюсь на человека, о котором не знаю совсем ничего. Ни его мотивов, ни границ, ни того, в какой момент Роман просто развернётся и выйдет из игры. И при этом каждый раз первым делом думаю о нём.       Придурочный.       Ладно.       Вопрос в другом.       Сколько именно он уже сделал без меня? И в какой момент я перестану понимать, где проходит граница между тем, что происходит, и тем, что он мне показывает?       Я схватил записку, комкая её в руке.       День уже начался. И, судя по всему, без меня.