Action! Cut! Fuck!

Сезон завершился триумфально. Финальные кадры — сплетённые в полумраке тела, прерывистые вздохи, взгляд Гоуста из-под полуприкрытых век — ворвались во все топы, разлетелись на нарезки, породили новую волну восторженного визга. Зрители дружно кончали от одного вида мускулистых спин и поджарых животов, по которым скользили грубые мужские ладони, рейтинги сериала улетели в космос. Шоураннеры ликовали и тут же заказали сценаристам развитие этой «сложной и пронзительной» динамики на следующий сезон. Джону предложили продлить контракт на самых выгодных условиях. Он взял время на подумать. Не из-за денег — из-за перспективы провести ещё год в этом маскараде, где грань между ролью и жизнью теперь была не просто стёрта, а взорвана вдребезги. Жить в этой шизофренической реальности, где каждый поцелуй на камеру был одновременно и ложью, и странным, искажённым отголоском правды. Сможет ли он психологически это вытянуть? Или сломается окончательно? Уже сейчас Джон чувствовал себя использованным и благодарным одновременно, опустошённым и заряженным до предела. И всё это было завязано на одном человеке. Между ним и Саймоном состоялся очень странный разговор. После завершения съемок Мактавиш завалился к нему в трейлер вечером с парой бутылок пива. — Чего хотел, Джонни? — спокойно спросил Райли, подняв глаза от ноутбука. Сказать, что ты сводишь меня с ума. Что я не сплю нормально уже неделю. Что если ты ещё раз скажешь «Джонни» этим тоном, я сорвусь. Но Джон, естественно, этого не сказал. Он был трусом, а трусы не начинают разговор с саморазоблачения. Трусы приносят пиво и надеются, что алкоголь скажет за них. — Ну… — Он почесал затылок. — Я думал… поговорить? Типа… что дальше? Что дальше, Сай? Куда мне девать эту дыру в груди, которая ноет только по тебе? Скажи что-нибудь. Скажи «ничего», и я научусь с этим жить. Скажи «оставайся», и я продам душу, чтобы остаться. Он ждал, потому что даже плохой ответ был лучше леденящей тишины неизвестности, в которой гулко стучало его сердце. — Думаю, дальше линию Гоуста и Соупа будут развивать. Значит, нам дадут больше сцен. Возможно, больше постельных. Джон моргнул. Одно короткое, рефлекторное движение век, чтобы стереть внезапно вспыхнувшую перед глазами картинку. Упоминание постельных сцен пробудило в нем слишком живые, слишком физические образы. Не абстрактные декорации из сценария, а то самое, что было здесь, на этом диване. Шершавую обивку под спиной. Тяжёлое тепло тела над собой. Хлюпающий звук смазки и собственные предательские стоны. Он мечтал об этом каждый час с того момента. Вымаливал у вселенной хотя бы намёк на повторение. И теперь Саймон говорил об этом так буднично, как о пункте в рабочем графике. И Джон не мог понять, значит ли это, что у него есть шанс или что у него нет никакого шанса. Райли не дал ни одного намёка, не сделал ни одного жеста, который можно было бы при желании расшифровать как личный интерес. А значит, всё, что было между ними, могло навсегда остаться в прошлом — одноразовой терапевтической процедурой. — Я… эм… я не об этом. Я про… нас. Слово выстрелило, как звонок невыключенного мобильника в кинотеатре — раздражающе и слишком громко, выдавая всё то жалкое и трясущееся, что он так старательно прятал. Блядь. Почему именно «нас»? «Нас» — это слово для пар, которые делят мороженое и смотрят, обнявшись, на закаты. А не для людей, чья единственная форма близости родилась из служебной необходимости и его собственного нервного срыва. — Нас? — ровно уточнил Райли. — Ну… мы можем продолжать трахаться. Если это помогает тебе играть. Джона обожгло. Вот она, вся блядская правда, упакованная в одну фразу. Он — проблема. Их близость — лекарство. Саймон — врач, который ради хорошего кадра готов проводить неприятные, но необходимые процедуры. И он только что официально предложил продлить курс лечения. — Саймон, — протянул он, чувствуя, как почва уходит из-под ног, — ты понимаешь, как это… звучит? — Какие-то проблемы, Джонни? — Райли спокойно поставил бутылку и внимательно на него посмотрел, как будто действительно, блядь, не понимал, какие у него проблемы. — Тебе это помогает. И мне подходит. Мы оба выигрываем. Это рабочий процесс. Поддержание динамики. Рабочий процесс. Блядская динамика. Слова ударили в самое нутро. Джон почувствовал, как у него в груди проваливается дыра, оставляя ледяную пустоту. А потом эта пустота взорвалась бешеным жаром. — Так ты… что, будешь просто трахать меня, когда у меня будет творческий кризис, да?! — голос его вдруг сорвался, стал громким и резким. — Как будто я какой-то сломанный прибор, а ты — ебучий мастер по починке?! «Ой, у Мактавиша опять зажим, несите Райли с его членом, он его починит!» Это твой рабочий процесс?! Тогда, знаешь что… Джон вскочил, едва не опрокинув бутылки на столе, готовый уже уйти, выскочить из трейлера, истерично хлопнув дверью. — Тогда пошло оно всё на хуй! Найди себе другого психованного ублюдка для своей «динамики». Мне не нужно это. Я не хочу быть твоим… твоим ебучим проектом, Саймон! Он выпалил это на одном дыхании — выблевал наружу последние остатки гордости и самоуважения, выжженного, но все еще тлеющего где-то под грудой стыда. И сразу испугался, замер, застыл в ужасе, сам не веря, что эти слова действительно сорвались с языка. Потому что каждое из них отталкивало его от Райли. Потому что они захлопывали перед ним последнюю дверь к тому, чего он так отчаянно, унизительно хотел. Но Саймон даже бровью не повёл. Ни раздражения, ни удивления, ни попытки перебить — он просто спокойно смотрел, как Джон разлетается на куски у него перед глазами. И только когда Мактавиш выдохся, захлебнулся собственным криком и замер, Райли едва заметно кивнул. — Если слово «трахаться» кажется тебе слишком утилитарным, — произнес он ровно, — мы можем сменить парадигму. Джон вскинул голову, сердце дернулось — от надежды? страха? злости? — он и сам не понял. Парадигму. ЧТО, БЛЯДЬ, ЭТО ЗНАЧИТ? Он смотрел на Райли, как идиот, не понимая, меняют ли они сейчас терминологию — или вообще реальность. — Джонни. Если для твоего спокойствия и для результата на площадке тебе нужны… отношения, — он произнёс это слово без тени иронии или насмешки, просто как технический термин, — то это могут быть отношения. Тишина в трейлере сразу стала душной. Застыла, повиснув тяжёлой, липкой паутиной. Даже дыхание Джона застряло где-то под гортанью, не решаясь выйти. — Ты… что, предлагаешь… встречаться? — выдавил он, не веря своим ушам. Саймон медленно вдохнул, словно подбирал правильные слова и интонацию для презентации своего маркетингового предложения. — Я предлагаю найти формат взаимодействия, который поможет тебе работать эффективнее, — сказал он тише и мягче. — Если в твоём понимании этот формат включает свидания, разговоры, совместное времяпрепровождение… я не вижу препятствий. Просто скажи, что именно, по твоему мнению, должно входить в эти… отношения. Чтобы я понимал, как сделать их настоящими. Для тебя. Мактавиш ушёл из трейлера, оставив за спиной это нелепое, абсурдное предложение, повисшее в воздухе, как черновик сделки с дьяволом, где вместо чернил использовали смазку. Просто скажи, что должно входить в сценарий. Это был не порыв. Это был проект. Со списком требований, сроками, целями и KPI. «Свидания» — пункт 3.1. «Объятия» — приложение А, согласуется отдельно. На полях — пометка: «эмоциональная стабильность Джона (см. риски)». Он должен был отказаться. Саймон, ты ебнулся? Я не буду с тобой играть в эти стремные игры. Должен был уйти, хлопнув дверью. Сохранить хоть крупицу достоинства. Но. Его тело — предательское, продажное, помнящее каждый сантиметр кожи Саймона — кричало «ДА» с такой силой, что сводило челюсти. Его влюбленный разум метался в агонии, как загнанный зверь, сгорая от тупого, тяжёлого, нерушимого желания, придавившего грудь. Что ему предлагали? Симулякр. Красивую, удобную коробку с надписью «Рабочий процесс», в которую можно было аккуратно положить его больную, неудобную одержимость. Внутри — всё, о чём он мечтал: прикосновения, внимание, право называть это «нами». И гарантия, что ни одна частичка этого не будет настоящей. Или будет? Тот огонь в глазах Райли — ведь он был. Может быть, если распалить его сильнее…

***

Наверно, это была самая большая ошибка в его жизни. Но Мактавиш подписал контракт на ещё один сезон. Не только тот, что лежал у юристов студии. Но и другой, безбумажный, но от этого не менее обязательный. Контракт на участие в самом странном шоу на свете. Он сделал это, потому что быть с Саймоном — даже в таком ненастоящем, изуродованном виде — было пиздец как больно, унизительно и нелепо… но всё равно лучше, чем не быть вообще. Когда альтернативой была яростная дрочка на фанатские картинки и жалкие попытки утопить свою жажду в алкоголе, он решил попробовать. И вот уже на пресс-конференции по поводу продления сериала Райли сидел рядом. Его ладонь лежала поверх руки Джона на столе — не просто касалась, а покрывала её целиком, как бы заявляя права — Ты мой, Джонни. Хватка была крепкой, уверенной, рассчитанной на то, чтобы её увидели абсолютно все. Живой гвоздь, прибивающий Мактавиша к этой красивой, блестящей лжи. Камеры щёлкали. Фанаты визжали. — Вы вместе? — спросила журналистка, и её голос дрожал не от профессионального интереса, а от лихорадочного личного любопытства фанатки. — В реальной жизни? — Да, — ответил Райли. — Мы вместе. И посмотрел на Джона так, что у того перехватило дыхание. Как будто все осветительные приборы в зале сфокусировались для Саймона в одной — самой важной — точке, и этой точкой был Джон Мактавиш. Тепло от его сухой, шершавой ладони вдруг перестало быть просто физическим ощущением. Оно прорвалось сквозь кожу, как мощный разряд, и расползлось по всему телу — по жилам, по мышцам, по самым потаённым, заледеневшим от страха уголкам души. Оно не просто согревало — оно сжигало на своём пути ледяную корку реальности, плавило сомнения. Оно спасало от осознания пропасти, в которую он шагнул, подменяя этот ужас одним-единственным, ясным чувством: здесь и сейчас — это правда. И Джон поверил в это тепло. В этот взгляд. В это «вместе». Искренне, всем своим голодным, отчаянно тянущимся к любви нутром, всеми фибрами своего жаждущего обмана существа. Его глупое сердце ёкнуло и расправило крылья в сдавленной грудной клетке. Потому что Саймон Райли был гениальным актером. Потому что Саймон Райли играл не только на камеру. Он играл всегда. Без антракта и без выходных. Отличия между ролью и реальностью не существовало. Потому что для Райли все было ролью, вся жизнь — сценой, а люди — партнерами по бесконечной, не прописанной ни в одном контракте импровизации. И Джон, утонувший в спасительном тепле этой ладони, уже не замечал разницы. А может, просто отчаянно не хотел её замечать.