Action! Cut! Fuck!

Год спустя Соуп ввалился в какой-то переулок, споткнулся о мусорный бак и сполз в тень в углу, пытаясь отдышаться и яростно надеясь, что смог улизнуть от преследователей. Рана на плече горела, он прижал ее ладонью — пальцы сразу стали липкими от тёплой крови. Блядь, да сколько там ещё может литься? Его мутило. От боли, от адреналиновой отдачи, от панического осознания, что он один, без оружия, в городе, кишащем врагами. И от того, что он не знал, жив ли Гоуст. Пожалуйста. Пожалуйста, будь жив. Он сглотнул, борясь с подступающей тошнотой, и потянулся к рации на груди. Дрожащими пальцами нажал на кнопку. — Это… это Соуп, — прохрипел он, стараясь говорить тише. — Кто-нибудь на связи? Кто-нибудь, блядь, слышит меня? Шипение. Долгий, мучительный треск, от которого беспокойное сердце проваливалось куда-то в живот, увлекая за собой последние остатки надежды. А потом — голос. Голос, который выдрал Соупа из бездны одним рывком. От звука которого тошнота прошла в одно мгновение, заместившись жарким, бешеным облегчением. — Соуп? — в этом голосе слышалась напряжённая тревога, едва прикрытая командным тоном. — Твою мать, сержант, где ты? — Гоуст, — выдохнул он, закрыв глаза, позволяя голове откинуться на холодную стену и улыбаясь как идиот. Живой. Живой, чёртов ублюдок, живой, и его хриплый голос — самый лучший звук на свете. — Элти! Я думал… я думал, они до тебя добрались… — Хер им в глотку, — отрезал лейтенант. Слышно было, что он бежит, голос дрожал от движения. — Ты ранен? Волнуется, сладкий мой. Волнуется за меня. Соуп скривился, глядя на свою окровавленную руку. — Ничего смертельного, просто еще одна дырка, — хмыкнул он нарочито бодро. — Думал, тебе понравится. — Ты нравишься мне живым, сержант, пусть так и останется. — Ага, значит, все-таки нравлюсь? — дерзко ухмыльнулся Соуп, но в груди все приятно сжалось. Чёрт, как же я скучал по этому голосу. По тебе. По каждому твоему слову. С той стороны послышался отчетливый раздраженный вздох. Лейтенант отчаянно пытался делать вид, что ему все равно. — Двигаться можешь? Для тебя — хоть на руках поскачу. — Так точно, сэр, — он поднялся, крякнув от боли. — Хорошо. Я иду к церкви на северной стороне. Она огромная, не пропустишь. Двигай туда. Найдемся и вытащим свои задницы из этого цирка. Соуп осторожно выглянул из-за угла. Даже отсюда он слышал, как разговаривают и ржут вражеские патрули на улицах города. Стоят, сука, между ним и его лейтенантом. — Церковь, ага, — пробормотал он. — Просто пройду через весь город, забитый ебучими Тенями, ничего особенного. — Соуп. Его имя, произнесённое низким, властным тоном, запустило возбуждённые мурашки по загривку. Блядь, даже сейчас, даже с дыркой в плече, его тело реагировало на этот голос совершенно определенным образом. Неподходящее время для стояка, сержант, но что поделать. — Да, да, — пробурчал он. — Лечу к тебе на крыльях любви, элти. Жди с поцелуями, скоро буду. Сержант выскользнул из переулка и быстро и бесшумно нырнул в лабиринт узких улочек. Гоуст был жив, Гоуст ждал его в церкви. Этого было достаточно, чтобы Соуп почти перестал чувствовать боль — по крайней мере, на время. Тело работало на автомате, а мысли крутились вокруг одного: скорее бы добраться. Скорее бы увидеть его. Убедиться, что с ним всё в порядке. Прикоснуться. Чем ближе к центру, тем чаще приходилось замирать, вжимаясь в стены или прячась за машинами, пока мимо проходили грубые голоса и тяжёлые шаги. Один раз он едва не столкнулся нос к носу с двумя наемниками, неожиданно вывалившимися из-за угла — едва успел запрыгнуть в первую попавшуюся дверь. — Кафе де ла Луна, — прокомментировал он, осматриваясь. — Возьми мне чай, — немедленно отозвался Гоуст. Соуп тихо хихикнул. — Чертов бриташка… Что это тут у нас? Он заглянул в подсобку — и его внутренний подрывник проснулся и радостно заурчал. — Элти, у меня тут набор для творчества «Собери свою ебучую катастрофу». Хочешь взрывной подарочек к нашему свиданию? — Мне нравится этот парень, — удовлетворённо пробурчал Гоуст. Соуп представил, как поползли вверх уголки его рта под маской, и сам широко ухмыльнулся — слишком уж радостно для ситуации, когда вокруг шлялись десятки вооружённых мудаков. — Подумал, что ты оценишь. — Правильно подумал. Собирай и двигай. У нас мало времени. — Оу, детка, — разочарованно протянул Соуп, возясь с пустыми бутылками и бытовой химией. — С тобой я бы хотел провести целую ночь. Горячую ночь с горячим лейтенантом… Стянуть с него эту долбаную балаклаву и впиться в тонкие губы, влезть языком в его жаркий влажный рот, заставить стонать, а не отдавать приказы. Руки работали на автомате, но мысли уплывали в совсем другую сторону. К тому, как выглядит лицо Гоуста без маски. Как звучит его дыхание, когда он возбуждён. Как тяжело наваливается его вес, когда он прижимает сержанта к стене… Нетерпеливо запустить руку за пояс штанов, сжать начинающий уже вставать на него, на Соупа, член, почувствовать, как он твердеет в ладони… — Только на гауптвахте, — сухо отрезал Гоуст, обрывая сладостные грёзы. Соуп от возмущения чуть не выронил бутылку и громко фыркнул. — Away n’bille yer heid, — пробурчал он на родном гэльском, с наслаждением выговаривая грубые звуки. — По-английски, сержант. — Ох, прости, сладкий, — пропел Соуп, и ему вдруг страшно захотелось, чтобы Гоуст был здесь, чтобы он мог прошептать это ему прямо в ухо, касаясь губами мочки. — Давай переведу… Пошел ты нахрен. — Вот так гораздо лучше. Обожаю тебя, элти. Дальнейший путь увенчался удачей. Соупу удалось разжиться винтовкой — отобрал у отбившегося от остального стада патрульного. Мир сразу стал немного добрее. — Площадь перекрыта, везде ебучие Тени, — голос Гоуста в наушнике стал приглушённым, будто он где-то затаился. — Ты должен пройти, сержант. Используй свои новые игрушки, чтобы отвлечь их. — С удовольствием, — выдохнул Соуп, почувствовав знакомый, сладостный укол адреналина. Он устроил восхитительный хаос — уж в этом он был, мать его, профи. Брошенные бутылки с густой огненной жидкостью превратили пару вражеских джипов в факелы. Суматоха, крики, паника… И он почти, сука, почти проскочил, почти пролез незамеченным через поплывшее оцепление, слившись с тенями. Но не повезло. Удар прикладом выбил воздух из легких и отбросил его назад. Мир на миг поплыл, заполнившись звёздами и резкой, новой болью. Противник навис на ним, тыча стволом прямо в лоб. Вот и всё, — успел подумать Соуп, уже мысленно готовясь оказаться в гребаном шотландском раю, где, наверное, нет такого парня в балаклаве со взглядом, от которого леденеешь и горишь одновременно… Прости, элти. Не добрался. …как вдруг точный выстрел выбил из ублюдка мозги и желание беспокоить честных людей одновременно. — Охуеть! — выдохнул Соуп, сбрасывая с себя труп, и тут же дико, истерично рассмеялся от облегчения. — Гоуст, это был ты?! — А кто еще, сержант. Беги к воротам, я прикрою. Мой чудесный ангел-хранитель в маске с черепом. И Соуп рванул вперед, что было сил. Через огонь. Через боль. Через толпу долбаных врагов — к тому голосу, который держал его на ногах. К своей единственной цели. К своему лейтенанту. К своему мужчине. К Саймону Райли… — Ка-а-ат! — рявкнул режиссёр. Только добежав до ворот церкви — из которых в следующей сцене к нему должен был выбежать лейтенант и устроить эпичное воссоединение — Мактавиш, наконец, осознал, что дубль закончен. Что крики, выстрелы, бег, кровь и весь этот безумный ритм — всё это уже не роль, а лишь дрожь, медленно сходящая с его нервной системы. Сердце всё ещё тарабанило в груди, плечо ныло фантомной болью, руки потрясывало от адреналина. Он вдохнул глубже — раз, два, три, — позволил Соупу стечь с себя, как грязной воде после душа, развернулся и медленно поплелся обратно. Режиссер встретил его коротким кивком. — Все отлично, Джон. Без восторженного «охренеть, вот это был разрыв!», без похлопываний по плечу, без дикого сияния в глазах. Просто факт — работа сделана хорошо. И это было лучшей похвалой из возможных. Год назад всё было иначе. Тогда Мактавиша встречали после съемок как ребёнка, которому только что доверили настоящий автомат и он — охуеть можно! — не выстрелил себе в ногу. Много эмоций, много горячего восхищения. Режиссёр радовался каждому удачному дублю, поддерживал, будто подталкивал: «Давай, парень, ты можешь, смотри, как круто выходит!» Тогда Джон действительно был ребёнком в этом ремесле. Кипящий, неоформленный сгусток энергии, не умеющий держать себя в руках. Он нырял в роль, как в ледяную воду, но часто позволял персонажу целиком захватывать его. Соуп им управлял, а не наоборот. И режиссёр это видел — и подбадривал, и направлял, как хороший родитель, гордый каждым новым шагом своего, блядь, гиперэмоционального отпрыска. Теперь же Джон выдавал отличную игру стабильно и предсказуемо. Он научился не тонуть в персонаже, а водить его, как дорогую, отзывчивую тачку, чувствуя каждую вибрацию, но не растворяясь в ней. Это, конечно, во многом была заслуга Райли, который стал для Мактавиша не просто партнером по съемкам, а гребаным мастер-классом, который он посещал каждый день. Джон никогда не был скромником, и очень хорошо видел, что здорово прокачался за этот сезон. Профессионально вырос. Стал чертовски хорош. И с ним теперь говорили как со взрослым. Как с равным. Так, как всегда говорили с Саймоном. И, мать его, ощутить себя в одной лиге с человеком, на которого он равнялся весь год, было до одури приятно. Было охрененно. — Чувак, — громыхнуло басом прямо над ухом. Сзади подскочил огромный Ж-12, который играл ублюдка, уебавшего Соупа прикладом — да так ответственно, что реально всю дыхалку вышибло и наверняка уже наливался синяк. — Я чуть не сдох, когда ты на своем заговорил, — хохотнул он, хлопая его по плечу. — Как оно там было? Повтори! — Away n’bille yer heid, — выругался Джон с чувством. Ж-12 нахмурился. — Ауэй… ан-биле… йер… хед, — выдавил он, но язык не слушался, ломаясь на незнакомых сочетаниях. — Тьфу, да ну нахер. Но прикольно! Он дружески ткнул Мактавиша гигантским кулаком под ребра и убежал, продолжая смеяться. Джон только фыркнул, потирая ушибленное место. Сценаристы уже давно перестали вписывать в раскадровку эти их фирменные несюжетные перепалки — мелкие пикировки, острые шуточки, переглядывания между Гоустом и Соупом. Всю эту чертову магию, которая делала их пару живой. Вместо этого они теперь просто писали «Ghost/Soap blablabla», а все остальное делали Джон с Саймоном — импровизировали на месте, заряжая эти бла-бла-бла такой бешеной, искрящейся на экране химией, что фанаты сходили с ума, и студия начала потихоньку выпускать мерч с некоторыми особо запомнившимся фразами. А они просто… играли. Друг с другом. Друг для друга. И это было идеально. — Ты назвал меня бриташкой. Губы Мактавиша сами собой растянулись в широченную, неприлично довольную улыбку. Он повернулся. Саймон стоял перед ним — в темном худи, джинсах и простой черной маске. Он сегодня не снимался, только сопровождал Джона-Соупа из-за кадра своим охерительно-сексуальным хрипловатым голосом через весь этот хаос. А теперь стоял перед ним — так близко. Слишком близко для коллеги, но критически недостаточно для того, чего хотелось Джону — чтобы эти джинсы, это худи оказались в беспорядке на полу, а маска наконец-то была снята для него одного. — Ты заказал себе чай посреди гребаной операции, Саймон! — воскликнул Мактавиш притворно возмущенным тоном, театрально разводя руками. — Чай! Пока меня там, блядь, убивали! И ты, чёрт возьми, стопроцентный, махровый британец! Это я еще мягко выразился! — Должен ли я спросить, почему ты не носишь килт, Джонни? — усмехнулся Райли, протягивая руку и мягко убирая с его лба прилипшую прядку волос. Пальцы задержались дольше, чем было нужно, скользнув по виску, погладив скулу. Глаза над маской улыбались, искрились теплым огнем, превращая Джона в нестабильную дрожащую субстанцию, готовую неприлично расплескаться прямо здесь, на площадке, под восторженными взглядами статистов. — Потому что этим лишу всех вокруг способности концентрироваться, — парировал он, вскинув подбородок с вызывающей дерзостью. — Заботишься о людях? — усмехнулся Саймон. — Очень мило с твоей стороны. — Я и есть милый! — Пока не начинаешь ругаться по-шотландски. — Тебе не понравилось? — Понравилось, — без колебаний ответил Райли. — Ты молодец. Джон сглотнул прыгнувшее в горло сердце. — Да? — он шагнул ближе, почти вплотную к Саймону, понизив голос до провокационного шёпота. — Значит, я заслужил награду? Райли поднял бровь. — Награду? — Да, — Джон ухмыльнулся, наглея с каждой секундой, чувствуя, как адреналин от сцены сменяется другим, более острым видом возбуждения. — За отличную работу. За импровизацию. И за то, что не надел килт и не устроил тут массовых обмороков. И вообще — я чертовски милый, если ты вдруг забыл. Пару секунд Саймон молчал, скользя глазами по лицу Мактавиша. — Мой трейлер, — сказал он наконец. — Через десять минут. — Почему не сейчас? — Потому что ты весь в гриме, пыли и бутафорской крови, Джонни, — усмехнулся Райли, и его глаза блеснули. — И пахнешь потом. Приведи себя в порядок. — Я думал, тебя заводит, что я такой грязный мальчик, — проворковал Мактавиш. — Ладно. Пусть будет десять минут. Но если опоздаешь, я начну без тебя. — Начнёшь что? — Если хочешь узнать, не опаздывай, — он распутно подмигнул и развернулся, направляясь к своему трейлеру и чувствуя на спине тот самый пристальный, тяжёлый взгляд, который был для него и наградой, и целью, и наркотиком в одном флаконе.

***

Через десять минут стремительный Мактавиш уже был в трейлере Райли. Через одиннадцать — оседлал его мощные бёдра и, принимая крепкий член в подготовленную в душе задницу, получал свои щедрые проценты по заключенному между ними договору. Ебать. Ебать, как же хорошо. Саймон держал его за талию — крепко, но нежно, поглаживая кожу подушечками больших пальцев. Джон откинул голову назад, упираясь ладонями в широкую грудь под собой, чувствуя, как каждый толчок отзывается волнами удовольствия, разливающимися по телу жидким огнём. Они были вместе уже год. Целый блядский год этих… отношений, которые Джон мог бы назвать идеальными, если бы они, сука, действительно не были идеальными. Безупречными. Выверенными до последнего микрона, как швейцарские часы. Не придерешься, не прикопаешься, не доебешься ни до одной детальки. Саймон играл «его парня» безукоризненно. Публично и наедине — особенно наедине, где никто не видел, не оценивал, не ставил лайки. Где не было камер, журналистов, фанатов. Только они двое. И Саймон делал, говорил, смотрел — так, что самый прожженный кинокритик поверил бы, что он влюблён. До мозга костей, до последнего вздоха, до ебаной смерти. Пока не спросил бы прямо. Но Джон не спрашивал — нахера. Он не знал, будет ли Саймон врать ему, чтобы выдержать роль, и не хотел проверять. Ведь ответ был известен — и он бы ничего не изменил. Всё это неправда. Контракт. Сделка. Работа — титаническая, гениальная работа самого талантливого актера, которого Джон когда либо встречал. Он не любит меня по-настоящему. Ебаная мелочь. Сначала Мактавиша ломало это. Пиздец как ломало. Он срывался, орал, устраивал истерики, уходил, хлопая дверью — и все равно возвращался. Напивался так, что не мог вспомнить собственное имя — но прекрасно помнил каждый крошечный шрамик на восхитительном теле Райли и каждую морщинку, появлявшуюся, когда он улыбался. Он клялся себе закончить эту срань, уйти, послать все нахер. Перестать быть частью этого странного, больного эксперимента, в котором его сердце было подопытным кроликом. Но время шло. Саймон учился. Подстраивался. Настраивал себя, как инструмент — под самого Джона. Изучал его реакции, его триггеры, его слабости. И в какой-то момент он стал слишком хорош. Настолько, сука, хорош, что Мактавиш совсем перестал различать, где заканчивается роль и начинается… то, чем он отчаянно хотел, чтобы это было. И Джон сдался. Плюнул на все. Ему было хорошо. Ему было чертовски, безумно, неправильно хорошо с ним — да и как могло быть иначе, если ему предоставили индивидуальное премиум-предложение с учетом всех предпочтений клиента. Саймон давал ему всё, что он хотел. Секс, близость, внимание, заботу. Даже блядскую нежность, когда Джону было особенно хреново. Всё, кроме одного. Кроме правды. Наверное, он оказался очень капризным, неблагодарным клиентом. Получил ебучий джекпот — и всё равно ноет, что чего-то не хватает. И Джон заткнул свои мысли, страхи, бессмысленные переживания — и просто ушел в это с головой. Ушел в этот мир, где его любят идеально, потому что так прописано в договоре — и потому что Саймон чертовски талантлив. Он тоже играл в каком-то смысле — играл в то, что верит в эти их отношения. Что каждое утро, когда Саймон делает ему кофе — это любовь. Что каждый раз, когда эти твёрдые пальцы впиваются в его бёдра — это страсть. Что каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое «хороший мальчик» — это реальность. Игра оказалась на удивление лёгкой. А выигрыш — невероятно сладким, ведь даже фальшивая любовь Саймона Райли была для него лучше, чем настоящая кого угодно другого. Но даже приняв правила и смирившись с ними, он все же продолжал надеяться — наивный идиот. На что? Что спустя год Саймон вдруг осознает, что все это время любил его? Что после тысячного секса он внезапно поймет, что Мактавиш — лучшее, что было и будет в его жизни? Что огонь, сгорающий в его глазах во время близости, — это не тупая физиология, а что-то большее? Джон раз за разом разжигал этот огонь, мечтая, что однажды он там останется. Ведь если Саймону хорошо с ним так, то ему может быть хорошо и во всем остальном. Может быть, правда? Может быть, если я буду достаточно хорош, достаточно нужен, достаточно незаменим — он полюбит меня по-настоящему? Fake it till you make it, да, Мактавиш? Он ускорился, чувствуя, как удовольствие скручивается внизу живота, готовое взорваться. — Кончи для меня, Джонни, — мягко приказал Саймон, и его рука на члене Джона сжалась сильнее, задавая жёсткий, требовательный ритм. — Покажи, как тебе хорошо со мной. Как же охуенно ты притворяешься, что тебе не всё равно. Но мысль утонула в волне оргазма, накрывшей Джона с головой, смывшей все сомнения, всю боль, всю сраную реальность, и он отдался этому полностью — этому спектаклю для двоих, этой иллюзии, которая согревала его лучше любой правды. Он кончил со сдавленным, хриплым криком, зажмурившись, весь сжимаясь вокруг члена Саймона, чувствуя, как тот тоже теряет ритм, как его хватка становится жёстче, как пальцы впиваются в бёдра — останутся синяки, да, блядь, да, пусть останутся! — как он толкается ещё раз, ещё, и замирает, кончая глубоко внутри, заполняя Джона своим теплом. — Умница, Джонни, — выдохнул Райли. — Хороший мальчик. Сердце сжалось, и наступила тишина. Тяжёлая, липкая, сладкая. Джон обмяк на нём, слушая, как бьётся под ухом чужое сердце — и верил, изо всех сил верил, что оно бьется для него. Если это всего лишь роль — пусть он никогда не выходит из неё. Тем более, что система работала. И, черт возьми, работала блестяще. Сериал получил несколько номинаций на грядущую Эмми, просмотры и рейтинги улетели в небеса. Фанаты визжали, студия богатела. Все были счастливы. Любовная линия Гоуста и Соупа стала чем-то вроде культурного феномена, породив огромную волну фанатского творчества. Их затаскали по интервью и ток-шоу, завалили предложениями о рекламе. «Самая горячая пара года». «Химия, которая взрывает экраны». «Любовь, в которую хочется верить». И больше всех хотел верить он сам. Мактавиш стал чертовски популярен, одним махом перепрыгнул из «этого перспективного шотландского мальчика» в «Джонни Мактавиш, настоящая звезда». Его узнавали на улицах, называли «открытием года» и печатали на обложках журналов. И лёжа сейчас на узкой кровати в трейлере Райли с приятной тяжестью в теле, Джон думал — что на самом деле получил дохуя от этих «отношений». Может, цена не так уж и ужасна. Может, разбитое сердце — это не так уж много, если взамен ты получаешь карьеру мечты, лучшего учителя на свете и год с человеком, которого любишь. Даже если он не любит тебя в ответ. Саймон уже уснул рядом с ним — на боку, уложив руку на живот Джона. Его красивое лицо было совершенно расслаблено сейчас. Джон любил рассматривать его вот так — во сне. Долго и тщательно. С какой-то обрывающей дыхание смесью восхищения, благодарности и злости. Кого ты играешь сейчас? Уставшего коллегу? Заботливого любовника, который даже во сне обнимает своего партнера на автопилоте? А может, он играл роль спящего человека? Самую сложную из всех — ведь для этого нужно было на самом деле уснуть, отпустить контроль, довериться. Довериться ему, Джону, который лежит здесь и пялится, как ебучий фанат. Или это тоже часть спектакля? Тщательно отрепетированный жест доверия. Расслабленные мышцы, ровное дыхание — всё, что должен видеть Джон, чтобы чувствовать себя… нужным? Особенным? Чтобы грызущие его сомнения утихли ещё на одну ночь. Или… или в этой тишине, в этой темноте, когда не нужно было поддерживать чью-то веру и отрабатывать контракт, он наконец был просто собой? Человеком, для которого все вокруг — сплошная роль, и сейчас, во сне, он просто выключился на перерыв между двумя дублями великой пьесы «Жизнь Саймона Райли». Я никогда не узнаю, правда? Мактавиш протянул руку и осторожно провел пальцами по щеке Саймона. Короткая светлая щетина покалывала кожу. Он погладил маленький бледный шрам над бровью — Райли получил его, играя в футбол. Так он сказал. Правда ли это? Или тоже часть персонажа «Саймон Райли, парень Джона Мактавиша»? Хватит думать! Хватит, блядь, об этом думать! Неважно, кого он играет. Он здесь. Он со мной. Он выбрал для этой сцены меня. Саймон пошевелился во сне, его рука скользнула выше, обняла Джона за талию крепче, притянула ближе. Его лицо уткнулось в шею, тёплое дыхание щекотнуло кожу. И Джон замер, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент. Пожалуйста. Пожалуйста, пусть хоть это будет настоящим. Пусть хоть во сне ты хочешь быть рядом со мной. Он положил свою руку поверх руки Саймона. Переплёл их пальцы. — Я люблю тебя, — прошептал он так тихо, что даже сам едва услышал. Саймон не ответил. Продолжал спать, ровно дыша. Конечно. Потому что это не часть сценария. Джон усмехнулся — и закрыл глаза.