Спасите мистера Поттера, наконец!

Первая учебная неделя в Хогвартсе напоминала Гарри странный, затянувшийся сон — одновременно прекрасный и пугающий. Прекрасный, потому что никто не запирал его в чулане, не орал «поджарить мне яичницу, урод!» и не заставлял драить полы до полуночи. Пугающий — потому что он ждал, что всё это вот-вот закончится. Так не бывает, чтобы просто... хорошо. В понедельник утром, спускаясь в Большой зал на завтрак, Гарри снова сел с краю и потянулся к овсянке. Рон, заметив это, демонстративно подвинул к нему блюдо с яичницей и беконом. — Слушай, друг, — сказал он с набитым ртом, — если ты будешь жрать только кашу, тебя ветром сдует с метлы. А нам, Гриффиндору, нужны ловцы. Ты вообще в курсе, что записался в команду? — Я не записывался, — удивился Гарри. — Ну, это пока, — Рон махнул вилкой. — Близнецы сказали, ты летаешь как бог. Так что ешь давай. Гарри неуверенно взял кусочек бекона, надкусил, и его глаза на мгновение прикрылись от удовольствия. Он ел быстро, почти жадно, но тут же одёргивал себя, словно боялся, что еду отнимут. Рон сделал вид, что не заметил. Гермиона за соседним столом (она прибегала на завтрак с книгой и вечно роняла крошки на страницы) тоже заметила, но промолчала. Она уже поняла, что с Гарри что-то не так, но пока не знала, как подступиться. Первым уроком в тот день было Зельеварение. В подземельях пахло сыростью, травами и чем-то металлическим. Слизеринцы выстроились вдоль одной стены, гриффиндорцы — вдоль другой, и напряжение между ними можно было резать ножом. Гарри стоял, стараясь казаться меньше, чем он есть, и молился всем богам, которых не знал, чтобы его не вызвали к доске. Молитва не помогла. — Поттер! — раздался ледяной голос. Профессор Снейп возник словно из тени, чёрная мантия взметнулась, как крылья летучей мыши. Он смотрел на Гарри сверху вниз, и его тёмные глаза буравили мальчика, выискивая что-то — знакомую наглость, ухмылку, ненавистные черты Джеймса. Но вместо этого видел только то, что видел всё утро: тощего заморыша в старом свитере, который висел на нём, как на вешалке. Мантия, выданная школой, тоже была велика — рукава подвёрнуты, плечи опущены. — Мистер Поттер, — процедил Снейп, — наша новая... знаменитость. Скажите, что получится, если добавить толчёный корень асфоделя в настой полыни? Гарри побледнел. Он читал учебник — честно, читал! Но сейчас, под этим взглядом, все слова вылетели из головы. Осталась только привычная дрожь, как перед дядей Верноном, когда тот задавал риторический вопрос перед ударом. — Я... я не знаю, сэр, — прошептал он, опуская голову и чуть сжимаясь, почти ожидая затрещины. И этот жест — покорный, заученный — резанул Снейпа острее любого наглого ответа. Повисла пауза. Снейп шагнул ближе, и Гарри инстинктивно втянул голову в плечи. Мантия сдвинулась, открывая край старого, застиранного свитера, который был явно велик, и на мгновение показался воротник. А под воротником... Северус замер. На бледной коже, чуть выше ключицы, желтел старый синяк — размытый, недельной давности, но всё ещё заметный. Рядом с ним — ещё один, поменьше, почти сливающийся с тенью. Следы от пальцев. Тот, кто хватал мальчика за плечо, не церемонился. Что-то внутри Снейпа рухнуло и перестроилось в одно мгновение. Он узнал эти следы — не глазами, а телом, памятью, что жила в костях с четырёх лет. Он сам носил такие же. Тряпки с чужого плеча, вечно голодный взгляд, привычка прятаться и врать, что упал с лестницы. «Рыбак рыбака», — мелькнула мысль, горькая, как желчь. — ... сэр? — тихо позвал Гарри, не понимая, почему профессор застыл. Снейп моргнул. Лицо его не изменилось — всё та же маска холодного презрения, но голос, когда он заговорил, звучал иначе. Тише. Без садистского удовольствия. — Очевидно, слава не способствует изучению зельеварения, — произнёс он, но без яда. — Садитесь, Поттер. И в следующий раз потрудитесь выучить материал. — Он помолчал и добавил почти неслышно: — После урока задержитесь. Гриффиндорцы переглянулись с облегчением — пронесло. Слизеринцы зашептались: Малфой смотрел на Поттера с каким-то новым выражением, не насмешливым, а скорее оценивающим. Он тоже заметил одежду. И синяк, кажется, тоже. Гарри сел, всё ещё дрожа, и попытался сосредоточиться на нарезке кореньев. Рон пихнул его локтем и прошептал: — Чего это он? Обычно он гоняет новичков до слёз. — Не знаю, — пробормотал Гарри, стараясь не думать о том, что ему скажут после урока. Может, наказание? Может, отработка до полуночи? Он привык к наказаниям. Только бы не били. Урок тянулся бесконечно. Невилл Лонгботтом умудрился расплавить котёл, и Снейп сорвал злость на нём, но к Гарри больше не подходил. Только один раз, проходя мимо, он задержался и коротко взглянул на то, как мальчик держит нож — неумело, но старательно. И снова что-то дрогнуло в его лице. После звонка, когда студенты потянулись к выходу, Снейп остановил Гарри у двери. Тот застыл, вцепившись в сумку, как в щит. — Поттер, — сказал Снейп, скрестив руки на груди. — Вы... питаетесь в Большом зале? — Что? — Гарри захлопал глазами. — Д-да, сэр. — Сколько раз в день? — Три... три раза, сэр. — Он не понимал, к чему этот допрос. Снейп поджал губы. Три раза — уже лучше, чем то, что он ожидал, но мальчик всё равно напоминал скелет, обтянутый кожей. — И где вы взяли эту... одежду? — слово «тряпьё» он проглотил в последний момент. — Это... это моего кузена, сэр, — выдавил Гарри, краснея. — Она немного велика, но она тёплая. Мне нормально. — Нормально, — повторил Снейп тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Ясно. Идите. Гарри пулей вылетел в коридор, где его ждал Рон. Северус остался в пустом классе, глядя на котлы и стиснув руки так, что костяшки побелели. Сын Лили. Ребёнок Лили. Носит обноски и вздрагивает от резких движений. И Дамблдор сказал, что всё в порядке. — В порядке, значит, — прошептал он в пустоту. — Ну-ну. Тем временем в коридорах замка уже зрело что-то, чего не могли остановить ни деканы, ни директор. В библиотеке Гермиона, отложив «Историю магии», вполголоса обсуждала что-то с тремя рейвенкловцами и пухленьким хаффлпаффцем — Джастином Финч-Флетчли. В гостиной Слизерина Драко Малфой, задумчиво вертя в пальцах волшебную палочку, сказал Забини и Паркинсон: — Вы видели его мантию? Она же школьная, но под ней — тряпки. У маглов не было денег на нормальную одежду для героя? Где деньги Поттеров? Мой отец должен знать. А в башне Гриффиндора близнецы Уизли, обычно веселившие всех до колик, сидели с непривычно серьёзными лицами. Фред (или Джордж — разница не важна) сказал: — Он не смеётся. Ты заметил? Мы пробовали его разыграть, а он шарахнулся, будто мы его ударить хотели. — Заметил, — отозвался второй. — И ещё он всегда доедает всё до крошки, даже то, что невкусное. И у него нет своих книг, кроме учебников. И ни одной сладости. Они переглянулись и, не сговариваясь, поднялись. — Пошли к Перси, — сказал Фред. — У него есть «Правила и уложения Хогвартса». Там должно быть что-то про опеку. И про то, как сообщать о... ну, о таком. Лавина набирала силу. И где-то на третьем этаже, в кабинете директора, Альбус Дамблдор, поглаживая феникса, ещё не знал, что его лимонные дольки скоро превратятся в пепел, а идеально выстроенный план — в руины. Потому что против объединившихся студентов, их родителей, четырёх деканов и одного мстительного зельевара не устоит ни одна башня из сладких обещаний.