Обещанная престолу

В день своего рождения Кэролайн Форбс ещё не знала, что её судьба уже была решена. Она лежала в колыбели, обитой светло-золотым шёлком, сжимала крошечные пальцы и недовольно морщилась от голосов взрослых, собравшихся в покоях её матери. За высокими окнами медленно падал снег, укрывая белым покрывалом крыши столицы, шпили храмов и широкую дорогу, ведущую к императорскому дворцу. В тот вечер звонили колокола. Официально — в честь рождения единственной дочери герцога Форбса, одного из самых влиятельных людей империи. Но присутствующие в комнате знали, что праздновали не только появление ребёнка. Праздновали будущий союз двух великих домов. Император Майклсон стоял у колыбели долго, почти не двигаясь. Он был ещё молод, хотя уже тогда в его лице ощущалась та тяжесть власти, которая спустя годы сделает его взгляд суровым, а голос — достаточным, чтобы заставить замолчать полный зал. Рядом с ним находилась императрица Эстер, прямая, безупречная, холодно-прекрасная в жемчужно-сером платье. Она внимательно смотрела на младенца, словно пыталась разглядеть в мягких чертах будущую женщину, которой однажды предстояло занять место рядом с её старшим сыном. Элайдже тогда было восемь лет. Он держал отца за руку и смотрел на колыбель с серьёзностью, совершенно не свойственной ребёнку. На нём был тёмный камзол с серебряной вышивкой, волосы аккуратно зачёсаны, а маленькая спина выпрямлена так, будто даже в свои пять он понимал: наследнику престола не позволено сутулиться, капризничать или проявлять излишнее любопытство. — Подойди ближе, Элайджа, — сказала Эстер. Мальчик послушался. Кэролайн открыла глаза и вдруг перестала плакать. Придворные позднее станут рассказывать, что уже в тот момент между будущими супругами возникло особое понимание. Что младенец узнал своего принца. Что наследник улыбнулся ей и коснулся её ладони. Что сама судьба благословила их союз. На самом деле Элайджа просто долго смотрел на неё, а потом тихо спросил: — Она всегда будет такой маленькой? Кто-то рассмеялся. Даже император позволил себе едва заметную улыбку. — Нет, сын, — ответил он. — Однажды леди Кэролайн станет твоей женой. Элайджа нахмурился, обдумывая услышанное, и снова взглянул на ребёнка. — Значит, я должен буду её защищать? — Всегда, — произнесла Эстер. Он кивнул. С этого короткого обещания началась жизнь Кэролайн Форбс. К двадцати одному году она знала о своём будущем всё. Знала, в каком крыле императорского дворца расположатся её покои после свадьбы. Знала, какие драгоценности наденет во время венчания и какой короной её увенчают в день, когда Элайджа займёт трон. Знала древнюю историю дома Майклсонов, имена всех государей, правивших империей последние три столетия, причины войн, условия мирных договоров, порядок наследования и тонкости дворцового протокола. Она говорила на шести языках, умела поддержать беседу с иностранным послом, разбиралась в живописи, музыке и политике. Знала, когда нужно улыбнуться, когда промолчать, а когда осторожно изменить тему, чтобы не допустить международного скандала за обеденным столом. Её учили держать осанку даже тогда, когда болит спина, не показывать усталости после многочасовых церемоний и принимать оскорбления с таким спокойствием, чтобы оскорбивший первым почувствовал себя неловко. Её не спрашивали, хочет ли она стать женой Элайджи. Так же как его не спрашивали, хочет ли он однажды стать императором. Существовали желания, а существовал долг. В доме Форбсов эти понятия никогда не путали.

***

Утро началось со звона часов. Кэролайн стояла перед зеркалом, пока две служанки застёгивали на её спине маленькие жемчужные пуговицы. Платье было светло-голубым, с узкими рукавами и длинной юбкой, которая мягко касалась пола. Оно предназначалось для утреннего приёма во дворце — одного из множества мероприятий, заполнявших последние недели перед свадьбой. — Слишком туго, — произнесла Кэролайн, почувствовав, как корсет сдавил рёбра. Служанка немедленно ослабила шнуровку. — Простите, миледи. — Ничего страшного. В зеркале отражалась молодая женщина со светлыми волосами, собранными в сложную причёску. На первый взгляд она выглядела именно так, как должна была выглядеть будущая императрица: спокойной, уверенной и безупречной. Только едва заметные тени под глазами выдавали, что минувшей ночью она почти не спала. На столике перед ней лежало письмо. Плотная кремовая бумага. Герб императорского дома. Почерк Элайджи. Он писал ей редко, хотя они виделись почти каждый день. Но когда государственные дела заставляли его покидать столицу, он неизменно присылал короткие послания. Обычно они содержали новости о заседаниях Совета, упоминания о погоде и вопросы о её здоровье. Кэролайн взяла письмо ещё раз. «Я вернусь к вечернему приёму. Отец намерен объявить окончательную дату церемонии. Надеюсь, это не станет для тебя неприятной неожиданностью. Э.» Она улыбнулась. В этом был весь Элайджа. Даже за несколько недель до их свадьбы он писал ей так, словно сообщал о переносе заседания. — Миледи, — осторожно обратилась старшая служанка, — сегодня у вас примерка платьев после обеда. — Я помню. — Императрица также просила передать, что сегодня во дворце ожидают принца Никлауса. Рука Кэролайн замерла над шкатулкой с украшениями. — Сегодня? — Да, миледи. Говорят, его армия вошла в город ещё до рассвета. Кэролайн повернулась. — Почему об этом не сообщили заранее? Служанка опустила взгляд. — Видимо, возвращение решили держать в тайне. Это было в духе Никлауса Майклсона. Он не любил торжественных встреч. Не любил заранее объявлять о своих намерениях. Не любил двор, хотя сам был рождён в его центре. Последний раз Кэролайн видела его почти три года назад — в день, когда он отправлялся на северную границу подавлять восстание. Тогда столица провожала младшего принца как героя. На улицах толпились люди, женщины бросали цветы под копыта его коня, а придворные наперебой говорили о его мужестве. Клаус не улыбался. Он сидел в седле в чёрном военном мундире и смотрел вперёд так, словно уже видел перед собой не праздничную площадь, а поле будущего сражения. В детстве они встречались часто. Кэролайн бывала во дворце почти ежедневно, занималась с Элайджей, присутствовала на общих уроках и семейных обедах. Никлаус обычно появлялся неожиданно: с разбитой губой после очередной драки, испачканными сапогами или книгой, которую ему запрещали читать. Он мог часами спорить с учителями, исчезнуть из дворца без сопровождения, а потом вернуться с таким видом, будто все остальные были виноваты в том, что подняли тревогу. Его считали трудным ребёнком. Позднее — опасным юношей. Затем он стал полководцем, и прежние недостатки начали называть сильными сторонами. Упрямство превратилось в решительность. Жестокость — в способность принимать тяжёлые решения. Неподчинение — в независимость. Вспыльчивость — в воинскую страсть. Только Кэролайн помнила, каким он был до того, как придворные историки начали превращать его в легенду. Она помнила мальчика, который однажды столкнул сына иностранного посла в фонтан за то, что тот назвал её скучной. Помнила, как Клаус стоял в кабинете императора, мокрый, злой и совершенно не раскаявшийся. — Он оскорбил леди Кэролайн, — заявил тогда Никлаус. — Это не повод ломать дипломатические отношения, — холодно ответил Майклсон. — Тогда вашим дипломатам следовало научить его держать язык за зубами. Элайджа извинился перед послом. Клаус получил наказание. А Кэролайн до конца дня не могла решить, была ли она благодарна или возмущена. Теперь младший принц возвращался после трёх лет войны. И почему-то эта новость тревожила её сильнее, чем должна была.

***

Внутри дворца всё было подготовлено к свадебным торжествам. В галереях стояли вазы с белыми розами. На стенах появились знамена домов Майклсонов и Форбсов. Слуги спешили по коридорам, неся подносы, ткани и коробки с украшениями. В центральном зале мастера возводили помост, с которого император должен был объявить дату бракосочетания. Императрица ожидала Кэролайн в малой гостиной. Эстер сидела у камина, просматривая бумаги. Возраст почти не изменил её: волосы по-прежнему были тёмными, лицо — прекрасным и строгим, а движения — точными. Она подняла глаза, когда Кэролайн вошла, и едва заметно улыбнулась. — Дорогая. Кэролайн присела в поклоне. — Ваше Величество. — Оставьте нас, — приказала Эстер. Служанки удалились. Императрица указала на кресло напротив. — Садись. Сегодня у нас почти нет времени, а обсудить нужно многое. Кэролайн села. На столе лежала подробная схема церемонии. Имена гостей, маршруты процессии, расположение охраны, список драгоценностей. — Совет предлагает провести венчание через двадцать два дня, — начала Эстер. — Элайджа не возражает. Твои родители также дали согласие. — Я буду готова. — Я не сомневаюсь, — Эстер внимательно посмотрела на неё — Ты счастлива, Кэролайн? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что она не сразу нашлась с ответом. — Я польщена честью стать женой наследника. Меня к этому готовили с рождения, я уважаю Элайджу. — Это не ответ. Кэролайн сложила руки на коленях. Ей никогда прежде не задавали такой вопрос. По крайней мере, не всерьёз. — Мы знаем друг друга всю жизнь, — произнесла она. — Я доверяю ему. Рядом с ним я чувствую спокойствие. Думаю, для брака этого более чем достаточно. — Возможно. — А вы считаете иначе? Эстер отвела взгляд к огню. — Я считаю, что любовь переоценивают те, кто никогда не видел, во что она способна превратить разумного человека. Уважение, доверие и общая цель служат браку гораздо лучше. Кэролайн уловила в её голосе что-то странное, но не успела спросить. Двери гостиной распахнулись без предупреждения. Вошёл мужчина в чёрном мундире. Сначала Кэролайн заметила следы дороги: пыль на высоких сапогах, тёмное пятно на рукаве, небрежно расстёгнутый ворот. Потом — меч у бедра, военный плащ, переброшенный через плечо, и усталость человека, который, вероятно, несколько суток не спал. Никлаус Майклсон изменился. Он стал шире в плечах. Черты лица утратили юношескую мягкость, взгляд сделался тяжелее, а в движениях появилась та сдержанная опасность, которую невозможно было скрыть даже в стенах родного дворца. На скуле виднелся тонкий свежий порез. Клаус остановился на пороге. Его глаза сначала нашли мать. Потом Кэролайн. Несколько мгновений он молчал. — Мне говорили, что война лишает людей хороших манер, — холодно произнесла Эстер. — Но я надеялась, что хотя бы стучать ты не разучился. — Я стучал. — Нет. — Значит, дверь решила не выдавать меня. Эстер недовольно поджала губы. Клаус перевёл взгляд на Кэролайн. — Леди Форбс. Она поднялась. — Ваше Высочество. Он медленно осмотрел её, и это не было тем вежливым, почти безличным взглядом, которым мужчины при дворе позволяли себе оценивать будущую жену наследника. В его глазах было узнавание. И удивление. — Ты изменилась, — произнёс он — Больше не гадкий утёнок ? Эстер подняла брови. — Никлаус. Кэролайн почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение.

Невозможный! Он даже приехать не успел, а уже действует мне на нервы.

— Прошло три года. Было бы странно, если бы я осталась прежней. Уголок его губ дрогнул. — А вот характер, кажется, совсем не изменился. — Как и ваши манеры. — Кэролайн, — тихо предостерегла Эстер. Но Клаус неожиданно улыбнулся. Не той улыбкой, которой принцы приветствовали подданных, и не той, которую придворные художники пытались запечатлеть на парадных портретах. Это была старая, почти мальчишеская улыбка, сразу напомнившая ей о фонтане, разбитых губах и вечных спорах. — Рад видеть тебя, — сказал он. И на этот раз в его голосе не было насмешки. Кэролайн растерялась лишь на мгновение. — Я тоже рада вашему возвращению. Клаус посмотрел на бумаги, лежавшие перед императрицей. — Подготовка к свадьбе? — Да, — ответила Эстер. — Через двадцать два дня. Он замер. Всего на долю секунды. Если бы Кэролайн не смотрела прямо на него, она бы не заметила. — Так скоро, — произнёс он. — Дата была согласована ещё зимой. — На севере приглашения, должно быть, затерялись среди трупов. — Не начинай. Клаус подошёл к столику с напитками и налил себе воды. Его пальцы были исцарапаны, на костяшках запеклась кровь. — Где отец? — спросил он. — На заседании Совета, он ожидал тебя завтра. — Война закончилась раньше. Эстер поднялась. — Это должно было стать торжественным возвращением. — Я вернулся живым. По-моему, достаточно торжественно. Он выпил воду одним глотком и поставил бокал. Кэролайн наблюдала за ним, пытаясь понять, что именно её тревожит. Клаус всегда отличался резкостью, но сейчас за каждым его словом чувствовалось напряжение. Он выглядел человеком, который покинул поле сражения, но ещё не вернулся с него окончательно. — Вы ранены? — спросила она, указав взглядом на его руку. Он посмотрел на разбитые костяшки. — Это не моё. — Я имела в виду порез на лице. — Это моё. — Я вижу. — Тогда зачем спрашивать? Кэролайн нахмурилась. — Хотела узнать, серьёзно ли вы ранены. Клаус приблизился на несколько шагов. — Ты беспокоишься обо мне? — Я проявляю вежливость. — Разумеется. — Никлаус, прекрати, — резко произнесла Эстер. — Кэролайн скоро станет частью нашей семьи. Его взгляд остался на лице Кэролайн. — Она всегда была частью нашей семьи. В комнате повисла тишина. Кэролайн не знала, как ответить. Клаус первым отвёл глаза. — Я должен переодеться до приёма. — Ты должен предстать перед отцом, — сказала Эстер. — Сначала я смою с себя кровь его врагов. Думаю, он оценит, — он направился к двери, но у самого выхода остановился — Кэролайн. Она повернулась. — Да? — Элайджа знает, что невеста выглядит так, будто её ведут не к алтарю, а на казнь? Эстер побледнела от возмущения. — Никлаус! Кэролайн почувствовала, как вспыхнули щёки. — Я не выгляжу подобным образом. Вы вернулись во дворец меньше десяти минут назад и уже решили, что имеете право судить о моём настроении? — Мне хватило десяти секунд. — В таком случае война явно не научила вас разбираться в людях. Клаус склонил голову. — А тебя двор не научил убедительно лгать. После этого он ушёл. Эстер молчала некоторое время, глядя на закрытую дверь. — Не обращай внимания, — наконец произнесла она. — Никлаус всегда говорит больше, чем следует.

***

Вечерний приём начался после заката. Большой тронный зал сиял тысячами свечей. Музыканты играли на возвышении, придворные в парадных одеждах заполнили пространство под хрустальными люстрами, а у высоких окон стояли офицеры, вернувшиеся с северной кампании. Клаус находился среди них. Теперь на нём был парадный мундир, чистый и безупречный. Он стоял рядом с отцом, выслушивая поздравления, но в его лице не было ни гордости, ни радости. Лишь усталость и плохо скрываемое нетерпение. Элайджа вошёл в зал незадолго до объявления. Кэролайн сразу увидела его. Высокий, сдержанный, спокойный. В тёмном костюме, украшенном орденской лентой. Его появление словно вернуло привычный порядок в мир, который с самого утра казался ей слегка смещённым. Он подошёл к ней и поклонился. — Кэролайн. — Элайджа. Его взгляд задержался на её лице. — Ты устала. Она едва не рассмеялась. — Сегодня все считают необходимым сообщить мне об этом. С Элайджей всегда было легко. Он никогда не вторгался слишком глубоко, не задавал вопросов, на которые она не хотела отвечать, и не заставлял чувствовать больше, чем ей позволяли обстоятельства. Он протянул руку. — Пройдёмся? Кэролайн положила ладонь поверх его руки. Они медленно двинулись вдоль зала. Придворные кланялись им, и в каждом взгляде она читала одно и то же: будущий император и его будущая жена. Идеальная пара. Союз, обещавший империи стабильность. — Я получил твоё письмо, — сказал Элайджа. — Я писала о цветах для церемонии. — Ты лучше разбираешься в цветах. Кэролайн посмотрела на него. — Я также спрашивала, хочешь ли ты изменить что-нибудь в церемонии. — Хочу, чтобы она прошла без происшествий. — Это не совсем то, что я имела в виду. Элайджа остановился. Его лицо стало серьёзнее. — Прости. Последние недели были сложными. Совет, переговоры, возвращение Никлауса… — Тебе не нужно извиняться. — Нужно. Ты готовишься к этому дню не меньше меня. «Всю жизнь», — подумала она. Но вслух произнесла: — Я понимаю. Элайджа внимательно посмотрел на неё. — Ты уверена? Это был второй человек за день, спросивший её о чувствах. И второй раз она не знала, что ответить. — Я всегда знала, что стану твоей женой. — Я тоже. — Значит, всё идёт так, как должно. Он медленно кивнул. — Да. Именно так. Раздался звук фанфар. Император поднялся на помост. Голоса стихли. Кэролайн и Элайджа заняли места рядом с троном. По другую сторону стоял Клаус. Майклсон произнёс речь о победе на севере, мужестве армии, мире, который теперь ожидал империю. Затем он объявил дату свадьбы наследника. Зал взорвался аплодисментами. Элайджа взял Кэролайн за руку. Она улыбнулась. Так, как её учили. Взгляды сотен людей были обращены на них. Лишь один человек не аплодировал. Кэролайн встретилась глазами с Клаусом. Он стоял неподвижно, глядя на неё с противоположной стороны помоста. В его лице не было ни насмешки, ни привычной дерзости. Только странное, почти мрачное напряжение. Будто среди всеобщей радости лишь он один слышал приближение чего-то страшного. А затем Клаус отвёл глаза. Через двадцать два дня Кэролайн Форбс должна была выйти замуж за наследника империи. Она ещё не знала, что этого дня никогда не будет. Ведь у судьбы свои планы.