Случайно выживший

      Альбус и не думал, что так хорошо запомнил это место — до каждой трещины и щербинки на серых плитах под ногами. Тёмные панели на стенах, огромная люстра, тяжёлая мебель, накрытый тёмно-зелёным бархатом судейский стол — зал заседаний в гильдейском Доме Правосудия словно нарочно был создан для того, чтобы одним видом своим внушать уважение к закону и давить на людей. Хотя почему это — словно?       И почему он снова стоит в круге вины, как до того, пока ректор Генира, бывший среди присяжных, по общему их решению не объявил его жертвой? Почему — нескованный? Почему пусты места защитников и обвинителей? Почему судья скрыл лицо капюшоном?       Одна из фигур, сидевших на местах присяжных, — всего их было одиннадцать, — поднялась, и Альбус замер, узнав в просто одетой, рослой женщине госпожу бел-Моландер, мать Хеберта. Её резкие, хлёсткие слова, отозвавшись странным эхом от пола и стен, вмиг заставили Альбуса забыть об остальном:       — Почему ты жив?       Юноша потерял дар речи: воздуха, словно мощным ударом выбитого из лёгких, едва хватало на то, чтобы дышать.       — Мои девочки остались без брата, Альзаро, а я — без сына. Почему — ты?       Хеберта за бойкость и растрёпанность прозвали Воробьём. Он — душа компании — мог растормошить кого угодно, подобрать именно такие слова, какие требовались именно здесь и сейчас, и ловко уладить любой конфликт. Хеберт каким-то удивительным образом даже Рейго с Альбусом не давал цапаться, когда те в очередной раз — слово за слово — начинали ссору.       — Почему выжил именно ты? — вскочила со своего места невысокая, болезненная мать Флоринды, магистр Анора. Её муж и родители Айвина поднялись почти одновременно с ней.       Не может быть. Она же умерла. Сердце не выдержало.       «А с чего ты взял? — прошелестело в голове. — Она же здесь, перед тобой».       — Айвин и Флоринда собирались пожениться после того, как окончат учёбу, — тяжело произнёс магистр Лунн. Как же болезненно он был похож на сына — вернее, Айвин на отца... Тот был так же широк в кости, мягок на вид и силён внутренне, — а Флори, в противовес ему, была хрупкой, нежной и робкой; но с ним она раскрывалась, становилась в разы увереннее и спокойнее. Айвин, смеясь, обещал пригласить на свадьбу всех сокурсников и преподавателей, и все отвечали, что обязательно придут.       — Я знаю, — неслышно, одеревеневшими губами прошептал Альбус.       — Знаешь? — пророкотал, вставая, гороподобный отец Кэры. — Тогда скажи мне: почему именно ты? Почему не моя дочь?       Кэра была пряма и порой грубовата; она всё время что-то рисовала, но когда кто-то хотел посмотреть, закрывала рисунки рукавом. Она даже Лиан, которая стала ей близкой подругой, показала их не сразу. Но смеялась Кэра часто и охотно, а простой, житейской мудрости ей и в её двадцать лет было не занимать. Альбусу она из-за этого порой напоминала бодрую пожилую женщину, которая зачем-то носит личину девушки.       — Я сбился. Не договорил, — с трудом выдавил Альбус.       — Любой мог сбиться, — сквозь зубы процедил господин Ресс. — Слышишь, любой! И почему тогда это был именно ты? Почему? У Маула впереди было такое большое будущее!       Первая пьеса Маула имела оглушительный успех, а театру его дяди она принесла много денег. Маул, беспокойный, неуверенный в себе, был таким счастливым, каким никто и никогда его не видел. Ему прочили великую славу: Маул Ресс мог бы стать одним из лучших драматургов своего времени — а может быть, и не только.       Альбус не мог сойти с места, — ноги не слушались, — и поднявшаяся внутри паника не давала ему дышать, пережимая горло. Ему казалось, что он тонет, и лёгкие его заливает ледяной водой — и одновременно жжёт.       — Почему ты никого не предупредил, Альзаро? — спросила мать Даниса, визгливым звучанием своего голоса выдернув его из пучины и заставив осознать, что он по-прежнему в зале суда.       — Ты ведь чувствовал, — продолжил её муж, сверля взглядом пытающегося отдышаться юношу. — Почему отрицал?       Ведь чувствовал, в самом деле чувствовал неладное порой. И поначалу говорил об этом сестре и Ярвису, — тот тоже ощущал что-то не то в поведении профессора. Но они вместе сошлись на том, что это просто глупость несусветная и нервы, и больше эту тему не поднимали. Профессору Кельфу невозможно было не верить. Его нельзя было не любить. А Данис... Данис, которому вместо родительской любви доставались одни попрёки, был предан ему фанатично.       — Рейго не заслужил этой участи, — прошипел магистр Тейгель, такой же худой, остролицый и рыжий, как его сын. — Он не заслужил этого, слышишь?!       — Никто не заслужил, — сдавленно прошептал Альбус. — Ни один из них.       Ни его солнечная, жизнелюбивая сестра, ни Ярвис, его колючий лучший друг, ни всегда спокойный, мирный, но сильный Айвин, ни маленькая и изящная, как певчая птичка, Флори, ни непоседа Хеберт, ни нервный Маул, в свои двадцать лет уже признанный мастером пера, ни простая мудрая Кэра, ни серый, скрытный заучка Данис, ни заносчивый наглец Рейго, которого Альбус терпеть не мог. Никто.       Магистр бел-Коррин, тихая, бледная, не поднялась и ничего не сказала Альбусу вслух. Она встретилась с ним взглядом, и в её усталых, тусклых, полных горя глазах он не увидел отчаянного вопроса-обвинения. В них читался иной — болезненный, скорбный: «Почему мой сын солгал мне?»       В детстве Ярвис без разрешения взял посмотреть астролябию своей приёмной матери, а на вопрос, не видел ли он прибор, ответил, что нет. Госпожу бел-Коррин, — тогда ещё просто Коррин, — заметившую за его спиной в спешке накрытый одеялом инструмент, очень огорчило то, что Ярвис её обманул. Она ни слова ему не сказала, только поджала губы, покачала головой и вышла за дверь. Ярвиса загрызла совесть; он принёс астролябию матери, попросил прощения и ей больше не лгал.       До того вечера перед самой длинной ночью в году. Тогда он, должно быть, сказал матери, что идёт спать, и пожелал ей доброй ночи. Прежде эта — и меньшая — ложь была бы немыслима для него, но внушение оказалось сильнее; вот почему у него в глубине глаз был такой мучительный стыд...       «Почему именно ты?»       Слова отдавались в зале жутким, неестественно сильным эхом, проникали в голову неприятным, мерзким шорохом, царапали и жгли изнутри. Эти люди лишились своих родных, и плевать было им на то, что сам Альбус потерял сестру, и винить их в этом было нельзя: юноша до этого тоже мало думал о них и их чувствах — разве что о матери Ярвиса... Под направленными на него взглядами — скорбными, тяжёлыми, яростными, отчаянными, больными — Альбус не смел поднять руки, чтобы сжать ладонями виски. И почему это он решил, что не скован?       «Почему не мой ребёнок?»       Внутри угольком затлела злость.       Господи, да он бы умер вместо любого из них, вместо всех девяти один бы умер, если бы мог! Но, раз вышло так, что он остался жив, то единственное, что он мог сделать — найти убийцу и отомстить, иначе не будет покоя ни погибшим, ни ему. И он найдёт. Обязан.       — Вернёшь ли ты мне дочь, Альзаро? — резко спросил господин Анора, будто прочитав мысли Альбуса.       — А моего сына? — тихо спросила госпожа бел-Коррин. — И свою сестру?       — Нет.       Тихое слово, сорвавшись с губ, почему-то не раскатилось эхом — замерло. Злой огонёк в груди погас: ему не хватило сил на то, чтобы разгореться.       Родной и чужой одновременно голос рассёк повисшую тишину как хлыстом:       — Это твоя вина!       Судья встал и откинул капюшон, открыв своё лицо — лицо Рамона Альзаро.       — Почему ты не защитил сестру, Альбус? Ты обязан был, но не защитил! Не уберёг!       Эти слова Альбус уже слышал, слышал совсем недавно, и когда отец перегнулся через стол, он уже знал, что тот скажет сейчас...       — А если не смог, почему сам остался в живых?       ...но всё равно оказался не готов — как и в тот миг, когда отец в сердцах выплюнул эти слова ему в лицо. Но тогда Рамон, едва осознав сказанное, начал молить сына простить его и клясться, что не хотел, видит Двуединый, не хотел... А сейчас он и не пытался взять свои слова обратно — стоял, опираясь ладонями на стол, и ни на лице, ни в глазах его не было и тени раскаяния.       Альбус чувствовал себя пронзённым взглядами насквозь; только они, казалось, и не давали ему рухнуть на колени — так не падает приколотое булавкой к ткани насекомое или удерживаемое на копьях тело.       Почему — ты?       Почему не он, не она, а ты?       Почему не прислушался? не понял? не защитил? не погиб сам, в конце концов?       Почему?       — Это твоя вина, — холодно повторил другим голосом отец. Одновременно с этим его лицо изменилось, и в последний миг перед пробуждением Альбус понял, что смотрит в свои же глаза.