Случайно выживший

      Больше месяца прошло с тех пор, как закончилась война. Флетто, оправившись от увечья, учился заново ходить с протезом — так бодро, что приходилось следить, чтобы он не переусердствовал; за него Альбус был спокоен. Правда, он чувствовал перед братом вину за то, что ограждает его от моря; недавно они снова поссорились из-за этого. Ничего... Всё уладится. Рана, нанесённая гибелью Лиан и Ярвиса, не затягивалась даже спустя несколько лет; терять ещё и брата Альбус не хотел. Флетто умница, Флетто поймёт. Уже начинает понимать.       Отец всё ещё был в Аттрии; в последней весточке от него не было сказано о том, когда именно он вернётся — только неопределённое «скоро». Отчего-то Альбусу было тревожно, — неприятное предчувствие то и дело будто кусало его, — но он всё же старался надеяться, что с отцом всё в порядке.       Больше месяца прошло, а Альбус всё ещё с трудом привыкал к тому, что ему не надо срываться рано утром и телепортироваться в лагерь за много лиг, чтобы тянуть там военную рутину или сражаться. Что у него есть не несколько часов раз в неделю на то, чтобы навестить Таллию, и что ей больше не надо стараться не прощаться с ним как в последний раз. Что они могут просто спокойно обнимать друг друга и лежать в тёплой — хоть и маловатой для двоих — постели, пока Таллия не скажет с тяжёлым вздохом, что пора вставать, и не выползет из-под одеяла, потому что надо открывать аптеку и работать.       Отношения с Котом у Альбуса так и не наладились. Пушистый серый ревнивец давным-давно понял, что из-за подранной им одежды и сюрпризов в обуви Таллия очень сердится, и делать это перестал. Зато всячески требовал у неё внимания, когда Альбус появлялся в доме, путался у него под ногами, а под ночь растягивался на кровати всем немаленьким телом, чтобы чётко обозначить, что здесь уже занято, и громко возмущался, когда Таллия уносила его на кухню и запирала дверь. Сам Альбус к Коту относился ровно — до тех пор, пока тот ему как-нибудь не гадил.       Идиллию прервал лиас, присланный из дома. Сложенный лист с алым узором по краю возник перед Альбусом, когда они с Таллией собирались пойти к фонтанам, и неясная тревога шевельнулась в груди ещё до того, как он раскрыл лиас и прочёл написанное.       «Альбус, отец вчера наконец-то вернулся из Аттрии. Но, боюсь, ты не узнаешь его. Я не узнал сразу. Ты нужен здесь. Приезжай. Флетто».       Он не написал: «Как можно скорее». За него это сказал погасший знак в нижнем углу письма, напоминающий птичье перо. Непохоже это было на Флетто — говорить загадками, ой, как непохоже... И от этого было лишь тревожнее.       Флетто встретил Альбуса со вздохом облегчения, но на вопрос: «Что случилось?» лишь покачал головой, по новой привычке опираясь обеими руками на трость:       — Увидишь сам. Только не шуми.       По глазам, по линии сжатых губ ясно читалось: «Я хочу тебе сказать, я сказал бы, но я ещё надеюсь, что ошибаюсь. Я не хочу выносить приговор».       Комнаты отца встретили Альбуса запахом алкоголя — не успевшего ещё въесться в ткани и дерево, но явно имеющего такие намерения. Едва почувствовав его, Альбус догадался, почему его тогда встревожил дрогнувший на трёх последних буквах почерк и что было тому причиной. Подтверждением стали бутылки на столе — полные, початые, пустые; одна лежала на полу — на светлом ковре у её горлышка темнело винное пятно.       Услышав Альбусовы шаги, сидевший за столом поднял голову... и широко открыл глаза, позвал хрипло, надреснуто — и пристыженно, как ребёнок, которого застали за тем, что ему делать не положено:       — Отец?       Флетто предупреждал Альбуса о том, что он может не узнать отца... но о том, что отец может не узнать его — нет.       «Вы на него очень похожи, ваша милость, — сказал господин Ольвер однажды, когда Альбус, ещё юный, рассматривал портрет деда, висящий среди прочих в галерее. — Вы и двигаетесь порою, как он, и руки за спиной сейчас сцепили тем же жестом». Альбус никогда не придавал особого значения ни этому сходству, ни своему второму имени, и всерьёз над ними не задумывался; никогда — до тихого надтреснутого оклика-вопроса.       — Нет, — спокойно и мягко сказал он, — я твой сын. Старший.       В знакомых-чужих мутных глазах он с облегчением увидел узнавание.       — И верно... К-как я мог вас спутать? Ты выше него на две ладони...       Отец ворочал слова тяжело и медленно, но речь его была ещё внятной. Он хотел было встать, но тело под влиянием вина плохо слушалось его — лишь приподнявшись, он снова упал в кресло.       Альбус смотрел на него — и не мог узнать. Эти набрякшие веки и мешки под глазами, сизый нос, какой бывает только у пьяниц, блёклый взгляд, заметная проседь и дрожащие руки — ничего этого не было ещё несколько месяцев назад, когда Альбус видел отца в последний раз. Вспомнилось, как Флетто винил себя в том, что отец стал на себя непохож...       — Какого ж демона ты творишь, отец? — выдохнул Альбус устало и ровно. Он уже понимал — не разумом, но чем-то глубинным, почти диким, и путаные слова отцовских объяснений лишь подтвердили догадки.       Рамон Альзаро был пьян не только вином, но и горем. Он пил его из горла захлёбываясь, огромными глотками.       Меж ним и матерью не было любви, но была привычка и что-то неопределённо-тёплое, и, когда она умерла, в его сердце остался след, какой остаётся на стене от долго висевшей там картины или зеркала. Когда погибла Лилиана, что-то пошло в нём трещиной — не сломалось, но ощерилось острыми сколами. Побег Арсия вогнал в эту трещину клин, а недавнее увечье Флетто стало последним ударом — и что-то в отце раскололось.       Флетто надеялся, что поездка в Аттрию поможет отцу развеяться, и тот первое время действительно пытался отвлечься, но не сумел; он начал заливать своё горе спиртным и хлестать благородные сорта вин, как подзаборный пьяница — кабацкое пойло. Отец никогда не отличался силой духа; он просто не выдержал, сломался, отчаялся — и теперь тонул в своём отчаянии, и выбраться из этого омута самостоятельно был не в силах — да и не хотел. Всё, чего он хотел — забыться и забыть.       Альбус никогда не любил отца так же сильно, как мать, — Рамон Альзаро был человек раздражительный, ограниченный, высокомерный и вместе с тем склонный к самоедству, — но это был его отец, и оставить его в таком состоянии он попросту не мог.       — Альбус, — вдруг сказал отец почти ясно, — уйди.       Хоть в одном он не изменился.       — Отец... — попытался возразить Альбус, но тот повторил, на этот раз куда резче:       — Альбус Эрнест.       На этот раз он решил подчиниться.

***

      Арсий находиться не желал. Альбус был уверен, что его дорогой младший братец купил себе оберег, позволяющий ускользать от пространственного поиска, и не где-нибудь на рынке, даже не в магической лавке, а у ведьмы, причём сильной, потому что так путать след могла только ведьмина ворожба. Скотство.       Отец их с Флетто не слушал — требовал оставить его, старого ненужного неудачника, в покое, пропускал мимо ушей всё, что ему говорили, пытаясь убедить в том, что спиртное не поможет ни капли, а они, его сыновья — здесь, рядом с ним, и хотят действительно помочь ему. На Флетто он и вовсе избегал смотреть — уж слишком тот был похож на мать, а его походка выдавала то, что половина ноги у него неживая.       Флетто поджимал губы и хмурился, при отце старался прятать трость из виду. Альбус, сохраняя внешнее спокойствие, начинал тихо злиться. «Neire», — просил его брат, и Альбус, сознавая бесполезность своей злости, подавлял её. Пока — без особого усилия.       А отец всё пил — тяжело, страшно, будто стремился как можно скорее утратить рассудок. И у него это прекрасно получалось.       И Альбус, поначалу не желавший действовать напрямую, не выдержал — пока отца занимал Флетто, он попытался пробраться в его разум, не чтобы воздействовать — но окончательно разобраться, что именно там происходит, и понять, как быть дальше.       Не смог.       Чуть не врезался в один из барьеров, как лбом в каменную стену, чуть не попал в ловушку надоедливой уличной песенки о деревенском простофиле, впервые попавшем в столицу — простой и старый как мир, но проверенный способ защиты. Простой, но дальше Альбус чувствовал блоки и лабиринты куда опаснее, хитрее — и сильнее, чем он сам смог бы сделать. Всё это не отец поставил — не было в нём даже искры дара. Отпечаток, лежавший на защите, не узнать было нельзя, несмотря даже на то, что его обладателя Альбус видел только на портрете.       — Не получилось? — спросил потом Флетто, когда они свернули за угол коридора. Альбус кивнул и с чувством процедил:       — Спасибо дорогому дедушке. Альбус перерыл все дневниковые записи Эрнесто в надежде отыскать ключ, хотя разумом понимал, что его дед не стал бы ставить такую сложную систему без серьёзной причины, а значит, и подсказок не оставил. И, конечно, он ничего не нашёл — кроме объяснения: Эрнесто нажил себе врагов и, боясь за единственного сына, защитил его как мог, в том числе и его разум. А мог он — менталист седьмой, высшей ступени — превосходно, и Альбус убедился в этом сам. Эрнесто потом, через месяцы, написал коротко — «с ними покончено», но ментальную защиту на разуме сына оставил, так что его внуку это не принесло облегчения. Ровным счётом никакого.       Если бы Альбус по способностям к менталистике стоял на одной ступени с дедом, он мог бы рискнуть и попытаться распутать весь клубок защиты самостоятельно, по нитке. Но он был на ступень ниже, ему не хватало малости, — как же не хватало! — и любая его ошибка, даже малейшая, могла бы неисправимо навредить и отцу, и ему самому, — вплоть до выжигания разума, — и вероятность такого исхода была высока настолько, что рисковать было нельзя.       Neire. Зубы сломаешь, если будешь так сильно сжимать их.

***

      — Ты весь как на иголках, — сказала Таллия и подняла было руку, чтобы положить на его сцепленные в замок пальцы, но остановилась, вспомнив, что видит его через зеркало. — Что случилось? Я могу чем-то помочь?       Альбус ответил не сразу, думая, нужно ли говорить и как сказать, если да, и Таллия терпеливо ждала, пока он не вздохнул:       — Если знаешь, как вытащить человека из долгого запоя, это было бы очень кстати.       Ему показалось, что она выдохнула с каким-то облегчением.       — Приходилось в таком помогать, знаю. Запишешь или запомнишь?       — Запишу, подожди немного.       Он был очень благодарен ей за то, что она не стала его расспрашивать.

***

      — Отец, мне нужно поговорить с тобой. Твоё состояние внушает нам с Флетто серьёзные опасения за твой рассудок и здоровье.       — Какое ещё состояние? — медленно, словно вспоминая слова, спросил тот. Видеть это было невыносимо.       — Пьяное. Отвратительное, — все мягкие слова у Альбуса уже закончились. Нельзя с пьяницами иначе, просто нельзя. Способность к адекватному восприятию у них отсутствует напрочь.       Шагнув к столу, он достал из кармана небольшой цилиндрический флакон и показал его отцу.       — Смотри. Это лекарство для тебя, вернее, одно из них.       — Я не болен, — возразил отец. Альбус пропустил его слова мимо ушей.       Он вынул пробку и, наклонив флакон над полупустым кубком, — Господи, отец, ты для своего пьянства достал кубок едва ли не времён Энрике, — отсчитал прозрачные капли — раз, два, три, четыре, пять, — а после вновь отступил. Отец следил за ним с нарастающим подозрением, не обратив внимания на слугу, который в это время подошёл к нему с тазом в руках.       — Выпей, прошу тебя, — просьбой это было только по формулировке. — Предупреждаю, будет рвать. Скорее всего, долго, потому что и пьёшь ты не первый день. Но это необходимо, отец. После тебе обязательно станет легче, и тогда можно будет дать тебе другие снадобья.       Подозрение в глазах отца — когда-то чёрных, теперь мутных, словно припылённых, — оформилось окончательно, стало твёрдым, непробиваемым.       — Т-ты хочешь отравить меня, — убеждённо сказал он. — Я надоел тебе, и ты хочешь убить меня.       Альбус был готов услышать это, и слова стали для него не ударом под рёбра, а всего лишь пощёчиной, — но пощёчиной болезненной.       — Нет, отец, — ровно сказал он. — Я хочу, чтобы ты снова был собой, и чтобы вместо винных паров в твоей голове была способность мыслить. Я хочу помочь. Если ты сомневаешься в моих словах, я могу отпить первым, и ты увидишь, что это не яд.       — Ты хочешь отравить меня, — повторил отец со злобой, будто не слышал его. — Убрать меня, старого, никчёмного, да... и получить наконец титул... владения... всё. Ты хоть знаешь, что убийца лишается права наследования?       Лицо Альбуса словно закаменело, кровь отхлынула от него. Слуга, поймав его взгляд, поставил таз на пол и выскользнул из комнаты.       — Ты, верно, сошёл с ума, — голос Альбуса был тихий и ледяной, — если всерьёз думаешь, что я собираюсь отравить тебя. Поверь мне, если бы я действительно желал это сделать, ты не узнал бы об этом. И никто не доказал бы, что ты был убит. Но я не хочу этого. Отец, ты нужен мне, нужен Флетто...       — Ложь!       Упрямства отцу всегда было не занимать, а теперь, под влиянием алкоголя, оно стало прямо-таки бараньим. Видя, что все его слова будто разбиваются о глухую стену, что его не понимают и не хотят понимать, Альбус, сколько ни держался, злился всё больше. С гневом смешивались горечь и обида, — это был его отец, его родной отец, — и закипающая кровь разносила эти чувства от сердца по жилам, и буря, поднимавшаяся внутри, едва не захлёстывала его тёмными волнами с головой.       «Да что мы сделали тебе, Двуединый?!»       Вдруг послышалось противное дребезжание стекла; отец и Альбус одновременно повернули головы в сторону звука и увидели, что это мелко-мелко дрожат, стукаясь друг о друга, стоящие на столе бутылки. Альбус, в отличие от отца, сразу понял, что это такое и что сейчас произойдёт.       Он бросился к отцу, встал между его креслом и столом и, вскинув перед собой скрещённые руки, заслонил обоих щитом. Едва он успел это сделать, как бутылки с оглушительным треском стекла одна за другой начали лопаться — и пустые, и полные. Осколки со скоростью пуль разлетались в стороны, градом стучали о щит и, не в силах пробить, отскакивали от него. Уже потом Альбус сообразил, что проще было бы окружить барьером стол — и убирать потом было бы легче...       Последняя бутылка лопнула с особенно громким звуком. Потом всё стихло.       Отец, к счастью, невредимый и даже почти протрезвевший, ошалело озирался вокруг. Всюду лежали осколки стекла — бутылок в комнате хватало, — стол был залит вином, которое капало на пол, собираясь в лужицы, красные брызги заляпали мебель. На какой-то жуткий миг Альбусу показалось, что это не вино вовсе, а кровь. Следом пришло не менее жуткое осознание.       «Это могла быть его голова».       Если бы злость Альбуса была направлена только на отца, вместо вина и стеклянных осколков по комнате разлетелись бы кровь, мозг и осколки черепа Рамона Альзаро.       Картина, возникшая перед мысленным взором, была настолько яркой, что к горлу подкатила тошнота. Дрожь в пальцах Альбус в первые секунды принял за следствие произошедшего, но когда его сначала повело в сторону, а затем всё вокруг перевернулось, запоздало понял, что нет здесь никакой связи — это изнанка очень «вовремя» передала привет.       Почти не чувствуя за начинающейся лихорадкой больно впившиеся в кожу — местами и сквозь одежду — осколки, Альбус ещё расслышал, как хрустит стекло под сапогами отца и как тот с порога громко, со страхом зовёт на помощь.

***

      Может быть, в отце проснулась совесть, а может, он просто испугался. Как бы то ни было, он сам продержался без спиртного целые сутки, пока Альбусу не полегчало, и после этого всё-таки поддался сдвоенным уговорам сыновей.       Не один день потребовался, чтобы ему стало значительно лучше. «Главное во всём этом, — говорила Таллия, — терпение. Не всё сразу, аккуратнее, иначе только навредишь». Все лекарства и снадобья, которые давал ему Альбус, отец принимал хмуро, но безропотно. Он перестал пить, — вкус алкоголя стал для него тошнотворным. И всё равно Альбус видел, что он старается не думать, забыть, отвлечься, но захвачен самоедством настолько, что сам из этого омута выбраться не может.       Когда Альбус впервые услышал от отца «прости», он подумал, что ему показалось. Но нет — потом отец повторял это слово не раз, и в нём крылось главное: он продолжал считать себя обузой, никчёмным человеком, которого не оставили непонятно почему, и извинялся по поводу и без — в том числе и за привычные вспышки раздражения, чего за ним никогда не водилось.       И Альбус думал, что он сам мог бы превратиться в нечто гораздо хуже, чем тот, кем стал теперь его отец, погружённый в мысли о потерях и едва замечающий тех, кто остался рядом с ним. Это было совсем недавно — он слишком хорошо помнил, как ледяная ярость, в которую он переплавил любовь, ужас и боль, мертвила его изнутри, превращая в стрелу, у которой нет ни жизни, ни чувств, лишь единственная цель — пробить врагу горло. Он не человеком был бы сейчас... Если бы не Таллия. Ему просто невероятно повезло, что он ещё был способен любить, когда встретил её. Она его спасла.       Отец теперь был таким задумчивым, каким Альбус никогда раньше его не знал; в ещё большее недоумение всех приводило то, что он стал поразительно терпим к ошибкам слуг, хотя раньше ругал их за малейшую провинность. Возможно, просто их не замечал, а если замечал, ему было всё равно.       Рядом с отцом всегда кто-то был. Слуги, сам Альбус, Флетто, Серена с маленьким Дайго. Его боялись оставлять одного — до того он изменился. Настолько, что даже не протестовал.       И когда начал, с облегчением вздохнули все.       Понемногу дело пошло на лад: всё чаще в отцовском голосе прорезались ворчливые властные нотки, проявлялись привычные резкие жесты, а глаза становились всё яснее. Болезненная тяжесть из них никуда не пропала, — она скрылась за вернувшимся строгим, несколько надменным выражением, но и это уже было гораздо, гораздо лучше.       И когда однажды утром Альбус увидел, как отец резко отчитывает в чём-то малом провинившуюся служанку, — надо будет дать бедной женщине пару ковинов и успокоить, она явно не заслужила таких слов, — у него отлегло от сердца. Теперь он мог надеяться на то, что с отцом всё будет в порядке. Хотя бы относительно.