Военный трофей Драко Малфоя

      Гермиона резко просыпается от громкого звука удара чего-то об пол.       Она резко садится на своей кровати, поджимая колени к груди, осматривается по сторонам в поисках причины звука, и только после, переведя взгляд на пол, видит сгорбившегося над подносом с едой домового эльфа в причудливой красной колпаковидной шапочке на голове и паре несуразно ярких носков на тощих ножках.       При встрече со взглядом Гермионы эльфийка выдаёт лишь короткое: «ой», а после впивается в неё своими огромными голубыми глазами.       Грейнджер сглатывает, поскольку взгляд домовика слишком долго задерживается на ней.       Сердце девушки почему-то слишком громко колотится в груди, будто бы от существа, находящегося перед ней, исходит угроза пострашнее той, что представляли Пожиратели смерти во времена сражений.       — Мисс, я принесла завтрак, но имела неосторожность… — писклявым голосом начинает говорить эльфийка, шагнув в сторону кровати, но Грейнджер резко вытягивает руку вперёд.       — Стой на месте! — почти выкрикивает она, чувствуя холодные капельки пота на своём лбу. — Не подходи ко мне!       Домовик тупит взгляд, видя абсолютную враждебность в свой адрес.       Гермиона и сама понимает, что, должно быть, ей не стоило вести себя подобным образом, ведь домовики в этом или любом другом аристократическом поместье всего лишь слуги, что выполняют работу по дому.       — Мисс Грейнджер, я же только…       — Откуда ты знаешь как меня зовут? — резко выпаливает Гермиона, видя мелкий шажок в свою сторону, и домовик вновь замирает на месте от резкого тона в свой адрес.       — Мне было приказано подать завтрак, — пищит эльфийка, нервно поправляя шапочку на своей голове. — Я не хотела причинить вам вред.       — Я не буду, — бескомпромиссно произносит Грейнджер, вновь машинально скользнув к бедру в жалкой попытке обнаружить палочку. — Уходи.       — Но хозяин приказал…       — Уходи, — твёрдо приказывает она, отворачивая лицо.

***

      Гермиона уже в сотый раз проходит по периметру комнаты, вглядываясь в малейшие детали интерьера.       Остановившись у окна, она судорожно закусывает нижнюю губу, имея лишь примерное представление о своей дальнейшей судьбе.       Либо Малфой решил отыскать способ воздействия на Орден, пленив её – высокопоставленного члена организации, либо же он просто чёртов псих, не забывший о школьной вражде, решивший отыграться на ней при первой возможности, либо же… Не просто же так её избавили от ранений, держали в роскошной комнате, переодели в нехарактерную для неё и её положения одежду.       Нет. Лучше смерть. Она не подпустит его к себе, уж лучше она самолично вспорет себе горло, утопится, найдёт любой другой способ – всё, что угодно, но она не позволит ему или кому-либо ещё прикоснуться к себе.       Это затрагивало многие аспекты, но преимущественно вопроса в том, кем они приходились друг другу.       Для неё в первую очередь было делом чести – не позволить врагу, убивавшему тех, кто ей дорог, даже попытаться прикоснуться к ней.       Он физически сильнее, она лишена способности пользоваться магией, заперта в его доме в окружении, вероятно, огромного количества его людей.       Гермиона рвано вздыхает, глядя в окно. Она будет сопротивляться, даже если это будет значить верную смерть: дело принципа. Она не прогнётся, не сломится под ним. Сломается – возможно. Сломится – никогда.       Она вглядывается в огромный месяц, раскинувшийся на чёрном смоляном небесном полотне, и тяжело вздыхает. Ей хочется уйти отсюда, хочется сбежать, хочется вернуться в штаб, вновь примкнуть к Ордену. Она была бы согласна даже на то, чтобы её определили на одно из многочисленных сражений, лишь бы выбраться из давящих на неё стен, странных домовиков и, очевидно, психически нездорового, словно один из пациентов психиатрического отделения Мунго, хозяина поместья.       — Грейнджер, — слышится голос Малфоя, отчего она внутренне вздрагивает.       Может, она неосознанно произнесла это вслух, и теперь он убьёт её за столь тривиальное сравнение.       Она сжимает кулаки, резко оборачиваясь. Малфой вглядывается в неё, пробегается одним быстрым исследующим взглядом по её телу с головы до ног, чуть дольше задерживаясь на втором.       — Как мне стало известно, ты прогоняешь от себя домовиков, — спокойно произносит он. — Советую начать думать головой, иначе велика вероятность того, что я сниму запрет любому из них прикасаться к тебе, и они сделают всё возможное, чтобы ты не умерла раньше, чем это нужно.       Она ничего не отвечает.       Может, ей следует попробовать что-нибудь предпринять, чтобы в этом доме её не постигла печальная участь? Но что? Набиться в друзья к Малфою? Смешно. Даже в Хогвартсе он был крайне разборчив в этом вопросе. Попытаться сделать всё, чтобы он не видел в ней потенциальную угрозу или же объект, способный вызвать животные желания? Каким образом? Решение проблемы нужно было отыскать прямо сейчас.       Она вновь тянет полы платья вниз, и только после осознаёт, что действует неосмотрительно, ведь это движение привлекло внимание Малфоя.       Чёрт.       Она прочищает горло, ни на секунду не сводя взгляда с его фигуры, когда он доходит до неё и останавливается на расстоянии шага.       — Если ты думаешь, что я недостаточно физически сильна, чтобы сопротивляться тебе… — она не договаривает, чувствуя режущую боль в висках.       Она рвано вздыхает, а после задерживает дыхание, почувствовав, как Малфой предпринял безжалостную попытку ворваться в её сознание.       Это больно.       Словно в её череп медленно вгоняют тупой холодный клинок, пропитанный ядом.       Она борется с ним. Из последних сил, что неумолимо покидают её тело. Она просто не ожидала подобного, но была в достаточной мере натренирована в окклюменции, чтобы успеть среагировать и начать оказывать сопротивление, воздвигнув ментальную стену.       Девушка чувствует, как он покинул её сознание также резко, как и проник в него. Она не сдерживает выдоха облегчения, а после открывает глаза и одновременно с этим хватается за виски, что пульсируют нестерпимой режущей болью.       — Гермиона Джин Грейнджер… — растянуто произносит Малфой, садясь на диван, расположенный у стены. — Даже в какой-то степени приятно знать, что в Ордене хоть кто-то владеет окклюменцией, я полагал, дела обстоят намного хуже.       Грейнджер в последний раз жмурится, а после, распахнув покрасневшие глаза, выпрямляет спину так ровно, что она становится похожей на натянутую тетиву лука.       — Ты будешь меня мучить, как я понимаю? — голос всё ещё хрипит от боли.       — В какой-то степени, да, — совершенно спокойным, размеренным голосом отвечает он, смотря на неё прищурившись.       Она смотрит на него с нескрываемой ненавистью, но не озвучивает резонный вопрос, моментально возникший в её голове. Он и сам видит, о чём она думает, нельзя было не догадаться, не прочесть в пылающих презрением карих глазах.       — При победе над врагом, солдат может захватить себе что-то на память в качестве… — он оскаливается, глядя на сжимающиеся кулаки девушки, — трофея, напоминающего о произошедшей битве.       Он приподнимается со своего места и быстро преодолевает расстояние до девушки.       — Считай, ты мой военный трофей, — отвечает он, зная, что она не станет уточнять сама. — Я распоряжусь тобой так, как посчитаю нужным.       — Нет! — резко отвечает она, вздёрнув подбородок. — Твоими трофеями могут быть оружие, боеприпасы, знамена, снаряжения, личные вещи – что угодно, но не люди!       — Запрети мне, — легко проговаривает он, его губы изгибаются во что-то напоминающее улыбку.       Грейнджер поджимает губы от напряжения, воцарившегося внутри.

***

      Этой ночью Гермиона не спала. Сначала она провела несколько часов перед окном в попытке найти способ покинуть это поместье, а после до самого утра просидела в ванной, полной разогретой почти до кипятка воде.       После вчерашней встречи с Малфоем ей стало очевидно, что применять насильственные действия сексуального характера по отношению к ней он и вправду не собираетя. Несомненно, его интересовало другое – дела Ордена, которые он попытался разузнать, попытавшись проникнуть в её сознание.       К сыворотке правды он не стал прибегать. Во-первых, он выяснил о её навыках владения окклюменционными способностями, а значит, и возможной резистентностью к воздействию веритасерума. Во-вторых, возможно, дело было в том, что сыворотка была добавлена в завтрак, к которому девушка даже не прикоснулась, ровным счётом также, как и к остальным приёмам пищи вчерашнего дня.       Блюда, принесённые на подносе на завтрак сегодня, Гермиона попробовала. Хотя бы для того, чтобы минимизировать встречи с хозяином поместья, а также из-за возникшего прямо посреди ночи чувства невыносимого голода. Ещё одним фактором, послужившим тому, что она не стала отказываться от еды, являлась угроза Малфоя. Она и вправду совсем не хотела бы нарваться на неприятности.       От обеда и ужина она не стала отказываться, но едва домовой эльф выходил из комнаты, она беспощадно уничтожала блюда с подноса в санузле.       Она не особо хотела подвергать себя ещё большему риску. Гермиона не знала, на что был способен Малфой, хотел ли он её отравить, что, конечно же, было маловероятным, ведь было попросту нецелесообразно и нелогично: мёртвый враг – хорошо, а живой враг, с помощью которого можно было бы воздействовать на Орден – ещё лучше.       Отношение голубоглазой эльфийки скорее настораживало и пугало Гермиону, чем вызывало доверие.       То, что с самой первой секунды этот домовик стал вести себя дружелюбно по отношению к ней, что улыбался, одетый в нелепый колпак и яркие носки, и выглядел словно наряженная – откровенно говоря, страшненькая – новогодняя кукла, образ которой будто бы был придуман несмышлённым ребёнком со странной фантазией в части выбора элементов одежды. Ещё и имя у этой эльфийки не было типичным для среднестатистических домовых эльфов. Либерта, как выяснилось, звали эту.       Вроде навязчивости как таковой в эльфийке не было, но её продолжительные взгляды по-настоящему заставляли Гермиону напрягаться и ёжиться от странных мыслей, закрадывающихся в голову.       Грейнджер хотелось скорее покинуть этот дом и навсегда распрощаться с его обитателями.       Ей хотелось, чтобы Орден сделал что-нибудь, чтобы вызволить её отсюда, но больше всего она желала сбежать отсюда, чтобы Орден не понёс какие-либо убытки и потери ввиду заключённых договорённостей с Пожирателями смерти.       Её пока что не мучили, берегли, даже поселили в одну из комфортных комнат Мэнора, очевидно, чтобы назначить более высокую цену за неё, но Гермионе не хотелось, чтобы Орден хоть что-то платил врагам. Совсем необязательно, чтобы оплата выражалась в галлеонах. Генерал Пожирателей смерти мог потребовать чего угодно, начиная обменом пленных и заканчивая информацией, способной в будущем послужить причиной гибели людей Ордена.       Больше всего Гермиону пугала мысль о том, что если Малфой потребует слишком много, Орден просто не заплатит ему. Даже не мысль, скорее убеждённость, аксиома, ведь жизнь одного члена Ордена никогда не будет цениться выше жизней большинства его членов, и это не исключало возможность того, что до конца своих дней Гермиона останется здесь, в серых стенах дома своего врага, станет его марионеткой... И это для Гермионы страшнее смерти. А осознание того, что этим самым врагом является Малфой – жестокий убийца, с ног до головы укутанный тёмной магией, заставляло бояться такого будущего ещё сильнее.       Захочет – сделает из неё фарфоровую куклу, которой будет пользоваться тогда, когда вздумает. Захочет – отдаст её Волдеморту, но тогда она хотя бы будет знать, что её дни сочтены. Захочет – отдаст своей полоумной тётке для оттачивания круциатуса или других способов пыток, или... сделает самое ужасное, что она могла себе представить – отдаст её своим подчинённым –Пожирателям смерти.       О, Мерлин…       Она тяжело дышит. От одной только мысли об этом её желудок скручивает спазмом.       Самое ужасное, что она может только представить, прокручивается в голове снова и снова, навязчивой мыслью выбирается под самую кожу, проникает в организм, под корку мозга, отдаваясь в руки игре не на шутку разыгравшегося воображения.       Нужно было успокоиться, перестать представлять тошнотворные картины возможного будущего.       Как это было отвратительно.       Эпизоды, сменявшие друг друга, были настолько мерзкими, что ей хотелось просто забыться.       Допустить подобное – поставить крест на своей жизни. Не допустить подобное – поставить на своей жизни тот же самый крест.       Её лёгкие медленно покидает воздух. В последнее время её преследует слишком сильная тревожность, и это началось ещё до того дня, когда она проснулась в этом доме.       Она лежит на кровати, выводя пальцем на подушке незамысловатые рисунки, когда в комнате внезапно слышится тихий треск аппарации.       Грейнджер подскакивает на кровати, натягивая одеяло до самого горла, когда встречается взглядом с Малфоем, за секунду образовавшегося прямо в середине помещения.       Его взгляд кажется безумным, глаза мечутся из стороны в сторону, не задерживаясь ни на одном объекте, пока в поле зрения не попадает сидящая подтянув колени к груди, девушка. Он сбрасывает с себя мантию на пол и резко направляется в её сторону. Глаза Гермионы округляются, она быстро отползает в конец кровати, забираясь на подушки.       Малфой отбрасывает палочку куда-то в сторону и останавливается перед Грейнджер, сверля её взглядом. Его генеральская форма пожирателя смерти насквозь пропитана кровью, в некоторых местах она изорвана, на руках отчётливо видна застывшая кровь, и некоторые участки платиновых волос вымазаны ею.       — Что ты делаешь? — дрожащим голосом спрашивает она, когда он, взобравшись на кровать, хватает её за лодыжку, вытаскивая на середину постели. — Ты сказал, что не будешь меня касаться! — громко кричит она, пытаясь отбиваться по крайней мере свободной ногой, но внезапно он перехватывает обе, подтягивает тело девушки ближе к себе и опускается перед ней, кладя свою голову на её колени.       Она замирает и ещё несколько секунд не может ничего произнести.       — Что ты делаешь? — тихо шепчет Гермиона, едва оказавшись в состоянии выдавить из себя эти три слова. — Малфой? — повторяет почти неслышно.       Он ничего не отвечает, уставившись взглядом в стену, что находится перед ним.       Гермиона молча сидит, вслушиваясь в то, как его учащённое дыхание начинает выравниваться. Он всё также смотрит лишь в стену, ни разу ничего не говоря, не глядя на Гермиону. Он неосознанно медленно проводит указательным пальцем по её голени, вырисовывая какие-то узоры, а она в этот момент думает лишь об одном.       Она думает о том, как в будущем ей стоит использовать происходящее сейчас, чтобы стереть Малфоя с лица земли.