Военный трофей Драко Малфоя

      На опущенные плечи давит усталость. Тихо. Спокойно. Гермиона не может ни о чём думать. Не хочет.       Девильна, лежащая на её коленях, чуть вытягивается, но лежит всё также не размыкая век.       Грейнджер одолевает поток безумных мыслей, заставляющих её зубы сжиматься от напряжения, вызванного предвкушением будущего. Неправильного будущего.       Раньше она никогда даже представить не могла подобное, и если бы кто-нибудь хотя бы намекнул на то, что в будущем она может быть с Малфоем, она с вероятностью в девяносто девять процентов усомнилась бы в его адекватности.       Она прикрывает глаза, с её приоткрытых губ слетает беззвучный рваный выдох, когда до слуха доносится тонкая нить чистой игры скрипки, прорезающая воздух. Так тихо. Почти неслышно.       Ладонь аккуратно скользит по тёплой мордашке добермана, и уже через несколько секунд начинает слышаться звук, напоминающий тихое сопение или едва слышное поскуливание.       Существо, которое она раньше боялась, которое считала и называла настоящим чудовищем, неосознанно придавая ему в своём подсознании черты монстра, оказалось для неё самым безобидным созданием на свете, пугавшим и вводившим в ужас всех, кого только можно, но не её.       Музыка длится всего не более трёх минут, и кажется, будто она оказывается способной очистить затуманенные мысли девушки. Грейнджер слушает её, не открывая глаз. Она всегда хотела научиться играть на скрипке, но никогда даже не держала её в руках. Раньше у неё и вправду было много планов на жизнь, большинство из которых казались поистине грандиозными, но, увы, как показала жизнь, несбыточными.       Девильна в очередной раз потягивается и размыкает веки лишь тогда, когда звуки скрипки окончательно стихают. Грейнджер смотрит в огромные рубиновые глаза и в очередной раз аккуратно прикасается к тёмной макушке.       — Внешне ты сущий дьявол, но кто бы мог подумать, что за этим скрывается столь прекрасное создание… — шёпотом произносит она, а после прикусывает губу, понимая, что дрожащий голос выдавил из уставших глаз пару непрошеных слезинок.       Она привыкала ко всему тому, что связано с поместьем, его хозяином, почти приспособилась к жизни во всём этом круговороте событий. Возможно, также быстро она свыкнется с видением из недалёкого будущего. Смирится с тем, с кем по неизвестной причине свяжет свою жизнь, с неизбежным будущим. Это ужасно. Одна только мысль об этом ощущается как настоящее предательство самой себя.       Гермиона отчётливо понимает, что не хочет этого. Никогда не хотела и не захочет в будущем. Она готова молиться всем существующим высшим силам о том, чтобы этого никогда не произошло.       Её жизнь всегда была вполне себе рациональной и даже обыденной, даже несмотря на наступление войны. Она всегда имела примерный план на дальнейшую свою жизнь.       Для начала – наступит победа Ордена.       После – она займётся решением послевоенных проблем, вероятнее всего, будет задействована в делах, касающихся решением судеб бывших врагов.       Очевидно, должность, на которую она устроится в будущем, не будет чем-либо примечательной. Скорее всего, она будет связана с монотонной работой с документацией, возможно, изучением чего-то.       Их будущая свадьба, по словам Энтони, будет поистине грандиозной, он даже уже выбрал место, где пройдёт церемония бракосочетания. Он говорил, что приглашено будет сотни гостей, чтобы все знали, что «она принадлежит ему и никому больше». Он говорил, что в будущем хочет, чтобы их семья была большой. Однажды, даже упомянул, что хочет по крайней мере двоих сыновей и двоих дочерей, похожих на Гермиону.       Порой Грейнджер пыталась возражать, настаивая на том, что пока ещё не готова строить столь грандиозные планы, тем более говорить о возможности завести столь большую семью, но она и сама понимала, что это, в любом случае, не имеет смысла, ведь Голдстейн слишком яро грезил обо всём этом, и даже не думал принимать её просьб хотя бы о возможности проведения более скромной свадебной церемонии.       Но теперь всё это кажется несбыточным. Тем, что никогда и ни при каких обстоятельствах не воплотится в жизнь, и то, что она понятия не имеет, как реагировать на всё это, – сводит с ума.       Она явно не хотела того будущего, что так красочно расписывал Энтони, но и того, что предстало в видении ей хотелось ничуть не больше.       Девильна вновь поднимает свой взгляд, пристально смотрит на девушку, будто пытается прочесть мысли, что нещадно гложат её. Когда ладонь девушки вновь возносится над её головой, дьяволица негромко фыркает, поднимается с коленей Гермионы и, подняв хвост, медленно уходит, даже не оборачиваясь.       Сжатые кулаки Грейнджер расслабляются, когда она понимает, что окончательно потеряла хоть какую-то возможность нормального взаимодействия хоть с кем-то.       Поднимаясь с коленей, она направляется к приоткрытой двери, перед которой останавливается на пару секунд, замирая в нерешительности.       Асторию приводит в ярость одна только мысль о том, что «какая-то грязнокровка расхаживает по её поместью, пачкая всё своими грязными руками».       Она не посмеет навредить пленнице, ведь Грейнджер несёт собой ценность воздействия на Орден и возможность того, что Волдеморт вернёт своих людей обратно в свои ряды, разменяв их на одного из значимых членов вражеской армии.       Выскользнув в коридор, неторопливым шагом девушка идёт, едва перебирая ногами, будучи погружённой в собственные мысли. Они настолько тягучие, что начинают посылать импульсы в мозг, вызывая мигрень. Может, ей просто следовало нормально выспаться, но она не могла.       Всё, что она особо остро чувствует в данный момент, – необходимость в том, чтобы поговорить об этом с кем-нибудь. С эльфом, служанкой, портретом, полтергейстом – плевать. С тех пор, как Либерте было запрещено даже близко подходить, Грейнджер стала понимать, насколько сильно скучала по живому общению с тем, кто не настроен враждебно к ней, кто не пытается вводить её в ступор каждым своим приходом, с тем, кто не называл её открыто никчёмной, намереваясь сделать разменной монетой. С тем, кто не считает её своим военным трофеем, на который возымел какие-то права.       У неё уже безжалостно вырвано право на свободу, отнято право на общение, она не может открыто заявлять обо всём том, что чувствует, о чём думает. Здесь она одна, должная смириться с косыми и ненавистными взглядами, ледяным голосом и тоном, наполненным презрительным отвращением.       Одиночество сводит с ума. Оно заставляет разум искать пути к его преодолению.       Что изменится в её жизни, если она просто поговорит об этом с тем, кого видела рядом с собой в будущем?       Сможет ли хоть что-нибудь его убедить в том, что это будущее не хочет ни она, ни он. Он брезгует её как минимум ввиду статуса её крови. Она не переносит на дух бывшего высокомерного школьного задиру, превратившегося во вражеского генерала, с очевидными ксенофобскими мыслями и наклонностями. Если в будущем она будет с ним – это будет величайшей из всех возможных ошибок, которые она только может совершить.       Кто знает, может он наплюёт на все свои убеждения и просто заставит её? Да, скорее всего, так оно и может быть.       Может, таким образом он решит отомстить своей жене, узнав о её связи с их общим школьным другом? Выбрать ту, что более всего похожа на его жену. Будто бы его совесть не запятнана в грязи.       Может, в будущем случится так, что , утопая в крови, он сойдёт с ума и будет насильно держать её подле себя? Возможно. Она не говорила с ним обо всём этом, не обозначила свою твёрдую позицию, относительно этого вопроса, не попыталась уговорить, убедить его.       Между свадьбой с Энтони, последующей ролью матери нескольких детей, штатной работой, повлекшей за собой серую обыденность и дальнейшим нахождением в заточении у своего врага – она несомненно выберет первое. Из двух зол всегда было принято выбирать меньшее, и к Малфою это не относилось никогда.       — Дорогая, не прими за грубость, но выглядишь так, словно вот-вот лишишься сознания, — с наигранной заботой произносит дама с портрета, выдирая девушку из утопания в вязком болоте смешавшихся мыслей.       Гермиона поднимает недоумённый взгляд, стоит с приоткрытым ртом, осознавая, что, идя без разбора, добралась до знакомого крыла того этажа, на котором уже бывала и уже стоит совсем недалеко от комнаты, к которой не должна приближаться. Женщина с портрета супится из-за того, что не получает более значимой реакции на произнесённое замечание, а Гермиона почти не дышит, понимая, что даже несмотря на то, что услышала произнесённое, она никак не может заставить себя думать о чём-то, напрямую не связанном с Малфоем.       Она уже не обращает внимание ни на что.       — Или рассудка, — хмыкая добавляет мужчина по-соседству.       Он прав.       Раз уж она дошла сюда, ей следует наконец поговорить с хозяином поместья. Может, его подобное тоже не впечатлит от слова «совсем», кто знает? Она слишком долго избегала его.       Растерев пальцами виски, стиснутые колющей болью, она направляется по коридору. Ноги сами несут её к комнате, уже почти ставшей слишком привычной для неё.       Остановившись у знакомой двери, она намеревается постучаться, но быстро меняет своё решение, поняв, что дверь приоткрыта, поэтому уже через пару секунд ручка подчиняется, позволяя девушке лицезреть просторную мрачную комнату.       Она замирает в дверном проёме, видя скрючившуюся на постели хозяйку поместья, лежащую, подтянув колени к груди.       Кажется, Астория спит, и, вероятно, даже не услышала появления незванной гостьи.       Взгляд Гермионы перемещается к скрипке, лежащей на столе. Так вот кто играл на ней. Откровенно говоря, Грейнджер была готова списать игру на музыкальном инструменте даже в заслуги любого эльфа-домовика, поверила бы скорее, что одна из служанок демонстрировала свой скрытый талант, но не стала бы даже думать о том, что это была Астория. Только потому, что игра была прекрасной, и Гермиона на подсознательном уровне считала, что красоту способны творить лишь люди, прекрасные внутренне.       Сомкнув пальцы на дверной ручке, она уже собирается покинуть пределы комнаты столь же незаметно, как вошла в них, но хриплый голос, отдавший короткий приказ «стоять на месте» заставляет её подчиниться.       Миссис Малфой едва заставляет себя перевернуться и присесть на кровати, проводит ладонью по лицу и волосам, а после жестом указывает пленнице подойти ближе.       Она должна подчиниться. Только если не желает очередной порции неприятностей. Она замирает в паре шагов от кровати и складывает руки в замок на груди.       — Ты бродишь по моему дому, — с разочарованием произносит шатенка, даже не смотря на девушку перед собой.       — Разреши Либерте как и раньше прислуживать мне, — игнорируя услышанное, просит Грейнджер.       — Подойди ближе, — холодно отдаётся ледяной приказ хозяйки поместья.       Выполнив веленное, девушка останавливается на расстоянии полушага от огромной кровати. На несколько секунд в комнате оказывается слишком тихо.       — Ты уже была здесь? — серый голос Астории звучит безучастно. — В этой комнате, Грейнджер.       Гермиона молчит. Веки Астории устало прикрываются, губы кривятся в столь же усталой кривой ухмылке.       — Уходи из моего дома, Грейнджер, прошу тебя, просто уйди и никогда здесь не появляйся, — умоляюще просит она.       — Но ты говорила…       — Плевать. Мне нужно, чтобы бы ты исчезла отсюда и никогда больше не давала о себе знать. Хочешь, я помогу? Я выведу тебя из дома, помогу сбежать.       Грейнджер склоняет голову набок.       — Выведешь меня из дома прямо в руки сумасшедшей Лестрейндж? Ты думаешь, я настолько глупа и наивна, Тори?       — Уходи из моего дома! — сквозь стиснутые зубы шипит Астория. — Уходи! Уходи из моего чёртова дома, грязнокровка! — её пальцы смыкаются на кисти девушки и тянут её на себя, одновременно пытаясь оттолкнуть. — Оставь всех нас в покое, херова потаскуха!       Всё ещё пребывая в недоумении, Грейнджер пытается отцепиться, пытается оттолкнуть от себя в момент обезумевшую девушку, но все попытки тщетны. Малфой мертвой хваткой вцепилась в неё, царапая ногтями её кожу.       — Ты с ума сошла!       — Выметайся из моего дома! — уже кричит девушка. — Оставь нас всех в покое! Ну почему ты всё ещё жива, грязнокровка! Жива и крутишься возле нас!       Гермиона отталкивает Асторию на кровать, но та лишь перехватывается, крепче впиваясь в её руки.       В комнате слышится высокий визг тонкого знакомого голоска, но Грейнджер не может обернуться, чтобы засвидетельствовать прибытие в комнату домового эльфа.       — Миссис Малфой, прошу вас, хватит! — доносится откуда-то со слева голос Либерты.       Она пытается разнять двух девушек, пытается упросить остановиться, прекратить, но её разъярённая хозяйка словно лишилась здравого рассудка. Каштановые кудри спадают на её бледное лицо, пытаясь скрыть безумие в покрасневших глазах.       — Прошу вас, пожалуйста, миссис Малфой, не надо! — умоляюще произносит домовик, когда Астория обессиленно садится на кровати, наконец отцепившись от Гермионы.       В её глазах различима пустота, перемешавшаяся с настоящим отчаянием. Кажется, примерно так и выглядит истерика. Взгляд её карих глаз словно приходится сквозь предметы, находящихся в ней, комнату.       — Да не было у меня ничего с твоим мужем, а у тебя серьёзные проблемы с головой, чёртова мизогиничка! — выпаливает Гермиона, рассматривая свою кисть, на которой из маленьких ранок сочится алая кровь.       — Мисс Гермиона, уйдите пожалуйста! — умоляет домовик.       Грейнджер замирает от недоумения. Всё это ощущается ударом по затылку.       Эльфийка зажимает свою хозяйку в крепкие объятия, а у той нет даже сил на то, чтобы оказать сопротивление этому или хотя бы возразить. Астория просто начинает тихо скулить навзрыд, вцепившись в ткань своего пеньюара.       Гермиона отходит на два шага назад.       — Почему ты заступаешься за неё? Разве ты не видишь, что… — сдавленно пытается произнести она.       — Мисс Грейнджер, я прошу вас, пожалуйста, ступайте в свою комнату.

***

      Холодно.       Грейнджер обнимает себя руками, идя по широкой садовой дорожке. Её губы поджаты, кожа покрыта мурашками от холода.       Ей нужен был воздух. Прохладный, чистый, свежий.       Мерлин, как же она обманулась, подумав, будто бы наконец нашла в этом чёртовом доме того, кто и вправду будет стоять на её стороне.       Нет.       Этого не будет никогда. Не здесь.       Даже эльфийка просто выгнала её из комнаты, не став выслушивать, не попытавшись даже выяснить происходящего. Словно она и вправду просто ворвалась в комнату хозяев поместья и напала на Асторию.       Да она просто сошла с ума!       Идя по коридору в свою комнату, Гермиона испытывала смущение и неописуемую ярость. Прекрасно, теперь уж точно в этом доме все распоряжаются ею, отдают приказы, показывая на её место.       Глупо было рассчитывать на то, что хотя бы Либерта будет вести себя иначе. Конечно же, она всегда была и будет на стороне своих хозяев.       Если бы из комнаты Гермиону прогонял любой другой домовой эльф, ей было бы всё равно, ведь за время своего пребывания здесь она попросту смирилась с тем, что все ею помыкают. Но ей показалось, что с Либертой всё иначе.       Чёрт, да она даже не может отрицать того, что действительно успела к ней привязаться и так легко дать себя обмануть.       В последний момент передумав возвращаться в комнату, Гермиона свернула по коридору и спустилась по лестнице ко входной двери, расталкивая на своём пути возмущающихся девушек в униформах. Она не придала особого значения тому, насколько холодным оказался воздух, ударивший ей в грудь, как только дверь на улицу широко открылась.       Скорее всего, это был хоть и незначительный, но бессознательный протест, зародившийся в её голове. Просто наконец не исполнить того, что приказано. Может, она просто пыталась убедить себя в том, что всё ещё может сама решать, что ей делать.       Она поджимает губы, прокручивая в голове всю абсурдность происходящего.       К чёрту.       Она понятия не имеет, сколько ещё времени ей придётся провести здесь. Она всё ещё не нашла способа выбраться отсюда. Всё это бессмысленно.       — Грейнджер?       Она поднимает глаза, и сразу же встречается с глубоким взглядом карих глаз. Она не заметила идущего впереди навстречу Теодора, и если бы сделала ещё на пару шагов больше, то они обязательно столкнулись бы.       — Нотт, — вздыхает она устало.       Осенний ветер дует с большей силой, но сейчас по коже девушки пробегается мороз не от холода, а от внутреннего ощущения опасности. Это необъяснимо.       — Надеюсь, на этот раз ты не станешь убегать? — без толики злости спрашивает он.       Нотт с интересом её рассматривает, чуть склонив голову. Его глаза чуть сощурены, а губы изогнуты в улыбке.       Грейнджер же чувствует себя максимально некомфортно. Нотт не говорит с ней грубо, скорее даже его голос слишком мягок, а лицо озаряется мягкой улыбкой, но глаза выдают что-то иное. В них нет тепла, в них нет света, радостного блеска и чего-то ещё в этом роде. Они просто ледяные.       Неужели он всегда был таким?       Гермиона не помнит. Она вообще редко вспоминала школьные годы, да и как такового общения с представителями факультета Слизерин никогда не имела.       По её воспоминаниям, Тео был одним из тех, кого называют «весельчаками». Парочка его шуток до сих пор вертелась где-то на подкорке её воспоминаний, но больше ничего сказать о нём она не может.       Он преподносит сигарету к губам, зажимает её в зубах, поджигает кончик и улыбается почти что блаженно после того, как выпускает изо рта клубок дыма.       — Не думаю, что здесь можно курить, — негромко выдавливает она, сама не понимая зачем. — Здесь вообще редко разрешено делать хоть что-то.       Он проводит языком по нижней губе, и ей приходится отвести взгляд, чтобы, по официальной версии, не смутить его, но на деле же, чтобы не смущаться самой.       — Но ты ведь никому не расскажешь? — ехидно шепчет он после очередной затяжки, выдохнув дым прямо ей в лицо.       Девушка ничего не отвечает. Молчит. Он смотрит на неё слишком… странно? Пытается разглядеть в ней черты Астории? Вспомнил что-то, что как-то связано со школьными временами?       Она ёжится, когда ветер дует с новой силой, и чувствует, как кожа покрывается мурашками.       Гермиона поднимает взгляд только тогда, когда на её плечи ложится чёрный пиджак, заметно согревающий, защищая от холодного ветра.       — Уверяю тебя, болеть – неприятно, — произносит он, прежде чем может услышать в свой адрес возможные возмущения со стороны девушки.       Она неловко переминается с ноги на ногу, смотрит на свои туфли. Нет. Не свои. Это туфли Астории, как и всё остальное. Вполне возможно, что это и стало тем, что привлекло внимание Теодора. Может, он уже снимал с неё это платье.       Мерлин… Она морщится от отвращения, словно платье было стянуто и передано ей прямо во время этого процесса.       У неё слишком богатая фантазия, и в иные моменты это выходит боком.       — Так значит, ты теперь живёшь с Малфоем, — улыбается шатен, задумчиво прикусив нижнюю губу.       — Ты ошибся, — произносит девушка, отгоняя от себя ненужные мысли. — Я не живу с ним, я вынуждена жить у него.       — И тебя это совсем не устраивает? — произносит он, сделав очередную затяжку дыма в лёгкие.       Он прикрывает глаза на несколько секунд. Снова о чём-то думает.       — Кого же может устраивать находиться у кого-то в заточении?       Тео видит её внимательный взгляд, прикованный к тлеющей между его пальцев сигарете. Его губы кривятся в ухмылке, а после он без слов делает короткий кивок, указывая девушке на неё, и издаёт смешок, когда она неуверенно кивает в ответ.       Она сжимает челюсти, когда её пальцы и ледяные пальцы Теодора соприкасаются в тот момент, когда он передаёт ей сигарету. Он с интересом смотрит на то, как она неуверенно подносит фильтр к губам, делает затяжку и начинает громко кашлять, после чего почти сразу же избавляется от переданного, бросив его на землю.       Она морщится, периферийным зрением замечает на его лице улыбку.       — А ты забавная, Грейнджер, — усмехается Тео, а после быстро скользит взглядом по её телу сверху вниз и обратно. Его голова склоняется в сторону, в глазах виднеется заметный блеск. — И красивая.       Сердце пропускает удар. Она не понимает, что именно с ней происходит.       Девушка неосознанно делает шаг назад, тяжело сглатывает, когда чувствует, как лопатки упираются в ствол фруктового дерева. Она не опускает подбородка, смотрит на Нотта, словно выжидая момента, когда он может обезуметь и наброситься на неё, словно хищник на свою жертву.       Он выставляет руку, опираясь ею в дерево, совсем рядом с её головой, сужая пространство.       — Боишься меня? — понизив голос, спрашивает он.       Взгляд Грейнджер невесомо и совсем бегло скользит по его фигуре, на мгновение останавливается на палочке, прикрепленной к поясу.       Если она окажется достаточно резкой и быстрой, то сможет выдернуть древко и нацелить его на Пожирателя.       — Ты сильно изменилась со времён школы, — почти хмыкает он, словно вспомнив прошлое. — И даже не хочешь поинтересоваться как дела у твоего бывшего однокурсника?       — Если ей будет интересно, она обязательно спросит об этом, но только непосредственно у меня.       Гермиона чувствует, что готова закричать слова благодарности в небеса, услышав голос Малфоя и различая его неторопливые шаги, но вместо этого она лишь издаёт тихий вздох, полный облегчения. Вот уж она никогда не могла подумать, что его внезапное появление может вызвать в ней столько внутренней радости и успокоения.       Теодор закатывает от недовольства глаза, а после устало жмурит веки, тяжело вздыхая. Его ладонь быстро соскальзывает со ствола дерева, а губы кривятся в явном недовольстве. Он разворачивается лицом к подходящему генералу, быстро натянув на лицо кривую, донельзя фальшивую улыбку.       — Прогулка перед сном, Малфой? — натянуто спрашивает он.       — Ты появляешься в моём доме чаще, чем в своём или на работе, — игнорирует его вопрос Малфой. — Мне уже стоит задуматься о том, чтобы готовить документы для твоего официального проживания в моём доме?       — Я пришёл к Тори, — беззаботно пожимает плечами Тео. — Она просила помочь ей кое с чем, а в мои правила никогда не входило отказывать красивым женщинам.       — Не знал, что ты подался в садовники.       — Понятия не имел, что ты живёшь сразу с двумя красотками.       Гермиона приоткрывает рот. Малфой не смотрит на неё. Или упорно делает всё возможное, чтобы не пересечься с ней взглядом. Нотт достаёт из кармана очередную сигарету, поджигает её кончик при помощи палочки и медленно закуривает, смакуя сигаретный дым.       — Тогда я всё же пойду, — столь же непринуждённо продолжает Тео, и уже без разрешения разворачивается спиной к хозяину поместья, чтобы посмотреть на бывшую однокурсницу.       — Ещё увидимся, принцесса.       Гермиона хмурится в непонимании, когда Тео неторопливо направляется в противоположную от особняка сторону – вглубь сада, продолжая курить как ни в чём ни бывало.       Малфой, уже направлявшийся в сторону особняка, внезапно останавливается, и девушка уже без слов понимает, что ей просто нужно подчиниться и следовать за ним в дом.       Весь недлинный путь они прошли в абсолютном молчании. Малфой даже не обернулся, чтобы проверить, следует ли пленница за ним. Очевидно, он ориентировался на звуки шагов позади себя, шуршание опавших на землю пожелтевших листьев.       Грейнджер не знала, что именно должна была делать, но когда они вошли в дом, она продолжила идти за Малфоем, не останавливаясь и не решаясь вернуться в свою комнату.       Скорее всего, его серьёзность обоснована тем, что она снова нарушила какое-то негласное правило, и теперь ей предстоит выслушать об этом.       Пройдя внутрь просторной гостиной, он направляется к камину, чтобы зажечь его, и как только девушка проходит внутрь комнаты, хозяин поместья, при помощи магии, захлопывает массивную дверь.       Гермиона перестаёт дышать, наблюдая за его неторопливыми движениями.       Скорее всего, сейчас она выслушает лекцию о том, кто она такая, где её место, и о том, что ей не позволено ни с кем контактировать.       Или же Астория рассказала ему о произошедшем инциденте, очевидно, не забыв приукрасить и добавить выдуманных элементов, чтобы выставить себя настоящей жертвой, успевшей настрадаться от рук злой и жестокой Грейнджер. Она даже не удивится, если Астория наворковала своему мужу, солгав о том, что Гермиона вломилась в её комнату с попыткой убить.       Ну что ж… В любом случае, даже если она попытается оправдаться, ни Малфой, ни кто-либо другой не поверит её словам, да и есть ли смысл во всём этом?       Грейнджер прочищает горло и делает два неуверенных шага вперёд — ближе к Малфою, что смотрит на неё, чуть сощуривая ледяной взгляд своих серых глаз.       Ей бы до безумия хотелось знать, о чём именно он думал каждый раз, когда находился рядом с ней. Если бы только она могла узнать…       Гермиона поздно осознаёт, что внимательный взгляд Малфоя сосредоточен на ней из-за чёрного пиджака, сидящего на её плечах.       Только спустя несколько секунд пристального разглядывания себя она неловко стягивает с плеч пиджак, что заметно велик для неё, и начинает мять его в руках, не зная куда его следует деть. Теодор ушёл, но вернётся ли он затем, чтобы забрать то, что принадлежит ему?       Малфой проводит языком по внутренней стороне щеки, наблюдая за неуверенными переминаниями пленницы, после чего за два шага достигает её.       Вырвав ткань из рук девушки, он, даже не посмотрев, швыряет её в открытый огонь камина.       Гермиона безучастно наблюдает за тлеющей в огне тканью, мысленно желая того, чтобы Нотт не вернулся за ним и не стал требовать его обратно.       — В следующий раз постарайся сама одеваться по погоде.       Она переводит взгляд на Малфоя, поджимает губы.       — Я даже ношу одежду твоей жены, потому что ничего своего у меня нет, я не имею возможности что-то выбрать сама.       — Либерта позаботится об этом.       — Либерте запрещено ко мне подходить! — слишком громко произносит она, а после прикусывает язык, боясь, что подобное может вызвать у Малфоя гнев.       Но он даже не меняется в лице.       — Нотт окликнул меня, когда я вышла в сад, — тараторя произносит она, чувствуя себя обязанной оправдаться хотя бы за это. — Он что-то хотел от меня…       — Ничего из того, что тебе бы понравилось, — без эмоций отвечает он.       Ей кажется, что он злится, хотя в лице он остаётся практически полностью отстранённым. Она чувствует, как густеет воздух комнаты, и девушка испытывает острое желание сделать шаг назад, но едва она совершает задуманное, ей приходится сделать ещё один, ведь Малфой следует её примеру, но медленно движется вперёд – к ней.       Она упирается бёдрами в стол, начинает дышать тяжелее и медленнее, неосознанно вбирая в лёгкие знакомые нотки дорогого парфюма.       Он слишком близко.       Она чувствует, как внутренне дрожит от осознания его близости.       Ей приходится торопливым движением запрыгнуть на столешницу и чуть отодвинуться назад, чтобы обеспечить между собой и ним хоть какое-то расстояние, иначе, как ей кажется, существовал риск того, что она просто-напросто растает, словно ледяная глыба, встретившаяся с обжигающими яркими солнечными лучами.       Тонкие губы Малфоя кривятся в ухмылке, когда девушка в очередной раз пытается сдвинуться назад, хотя бы на считанный миллиметр. Его рука скользит по её бедру, а взгляд не отрывается от лица, становящегося бледным, настолько, что его вполне можно было бы спутать с нетронутым полотном художника.       Его пальцы замирают на её бедре, сжимая ткань в гармошку.       — Что ты… делаешь… — почти неслышно произносит она, с ужасом смотря на него.       Но он лишь сильнее растягивает губы в улыбке, отводит её колено в сторону и делает шаг вперёд, устраиваясь между разведённых ног.       Она не двигается. Молчит. Кажется, уже даже не чувствует биения своего сердца, что до этого отчаянно ударялось в рёбра.       Даже если прямо сейчас он завалит её распластаться на этом столе, она не сделает ничего, что могло бы ему помешать. Тело отказывалось подчиняться разуму, а разум отказывался начать посылать нервные импульсы.       Он чуть склоняется к ней, расставляет руки по обе стороны от неё. Она сглатывает, чувствует, как её горячее дыхание скользнуло по его шее. Её глаза прикрываются, когда он оказывается слишком близко. Его ладонь скользит по столу. Но когда Грейнджер вновь отворяет веки, Малфой уже держит в руке бутылку с огненным виски, которая, очевидно, всё это время стояла на столе, но позади неё.       Девушка стыдливо проводит ладонью по волосам и пытается отвести взгляд от Малфоя, делающего несколько больших глотков прямо из горла бутылки.       Несомненно, как истинный аристократ.       Он внимательно наблюдает за её неловкостью, а после молча протягивает бутылку, от которой Грейнджер даже не собиралась отказываться. Она морщится после сделанных пары глотков, обжёгших горло.       — Сиди, — коротко приказывает он, приковывая одним только словом к дереву, когда она наконец решается спрыгнуть со стола.       Она не спорит. Очередной сделанный глоток теплом разливается по пищеводу.       — Знал бы ты, насколько я устала от того, что мне приходится подчиняться всем вам, — в пустоту произносит она, сжимая в руках горлышко бутылки.       Алкоголь позволяет ей наконец раскрепоститься, но лишь усиливает ощущение усталости.       — Это неправильно, — хмыкает она, прежде чем делает очередной маленький глоток. — Как и неправильно всё, что происходит здесь, но, наверное, мне следует и дальше молчать.       — Говори.       Она запрокидывает голову, смотрит в потолок, тяжело сглатывает сгусток волнения, образовавшийся где-то в основании горла.       — Существуют события, которые никогда не произойдут, — она проводит языком по нижней губе, слизывая остатки алкоголя, — только если не будет применена сила.       Малфой пристально смотрит на неё. Она не заметила, когда он успел вновь приблизиться к ней настолько близко.       — Ты спрашивал… — голос понижается до шёпота. — Несколько дней назад я увидела то, что никогда не произойдёт по моей воле, и возможно лишь в том случае, если меня заставят сделать это, но разве можно заставить человека чувствовать то, чего на самом деле не было, нет и никогда не будет? Если будет применена сила, результат окажется ложным. К чему нужна иллюзия?       — Но ты так и не сказала, что именно было, — произносит он.       Его пальцы мягко касаются её подбородка, вынуждая повернуть лицо, чтобы наконец встретиться взглядами. Она ощущает пульсацию в висках, медленное затягивание несуществующего узелка где-то внизу живота.       Она должна чувствовать полностью противоположное.       Должна чувствовать неприязнь, злость, обиду. Алкоголь всегда странно воздействовал на неё. Ей просто не следовало пить.       Как она оправдается если когда-нибудь наступит день, когда она сможет вернуться домой? Что она скажет? Расскажет о том, как пила алкоголь в доме врага? Начнёт своё долгое повествование о непонятных чувствах рядом с ним?       Лучше бы он просто убил её.       — Клянусь, я не хочу этого, — она чувствует, как дрожат её губы. — Я хочу вернуться в штаб, хочу обнять друзей, наконец увидеть Энтони, никогда не вспоминать о тебе и обо всём, что связано с тобой. Это всё, чего я хочу. Прошу тебя, всё что угодно, но я не выдержу больше жизни здесь. То, что происходит в твоём доме, для меня, как для солдата Ордена, – унизительно.       Он наконец меняется в лице. Она надеется, что всё это не кажется ей, а в самом деле явно.       — Предлагай, — тон голоса Малфоя сухой, но голос заметно понижен почти до шёпота.       — Я хочу уйти или умереть, — признаётся она. Ей приходится сглотнуть, когда она чувствует соприкосновение с пальцами Пожирателя, когда он, несмотря выхватывает из её руки бутылку и уже через секунду делает два больших глотка.       Девушка внимательно смотрит за каждым его движением. Не может оторвать внимание от венки, приступившей на лбу, не может заставить себя оторвать взгляд от потемневших серых глаз и от проступившей на шее заметно пульсирующей сонной артерии.       — Прошу тебя, облегчи мои страдания, Малфой, — хрипит она, чувствуя, как горло сдавливает невидимая тонкая нить, пытаясь задушить. — Мне так плохо здесь…       Гермиона почти не реагирует, когда его пальцы несильно сжимают её подбородок. Из её приоткрытых губ слетает почти неслышный всхлип, когда несколько горячих слезинок обжигают бледную кожу ладони Пожирателя.       Она понимает, что не может пошевелиться. Как только его лицо становится слишком близко к её, движения тела становятся скованными. Она замирает, ждёт дальнейшего и не может даже дать ответ самой себе почему так реагирует на него.       Огневиски. Всё дело в нём.       Её кожа горит под его тёплым дыханием, по всему телу разносятся колкие мурашки, заставляющие желудок скручиваться в узел.       Должно быть, ей просто страшно.       Участок кожи подбородка, к которому он прикасается, пылает, и кажется, ещё чуть-чуть и всё её тело полностью превратится в пепел.       Как бы ни пыталась себя заставить, Грейнджер не может отвести взгляда от серых глаз, что на какое-то время ей кажутся почерневшими настолько, что почти перекрывающими серебристую радужку.       Кончик его носа соприкасается с её. Прикосновение обжигает её изнутри, заставляет приоткрыть губы, тяжело вздохнуть, но не отводить взгляда.       — Знаю, карамелька, — хрипло выдавливает он, прижимаясь своим лбом к её.       Она не может сообразить, проанализировать увиденное, понять суть услышанного, словно ни разум, ни зрение больше не принадлежат ей, не подчиняются.       Их горячие дыхания переплетаются, сливаются воедино.       Она не сдерживает судорожного вздоха, когда его губы почти невесомо соприкасаются с её. Ей приходится инстинктивно чуть запрокинуть голову, машинально следуя за его мягкими губами. В эту самую секунду она никак не может взять себя в руки. В кровь выбрасывается порция адреналина, повышающего уровень кортизола, сужая сосуды.       Его губы снова почти невесомо скользят к её, и ровно в эту самую секунду, ладони девушки упираются в широкую грудную клетку Пожирателя. Её дрожащие пальцы немеют, зрение начинает мутнеть от поднявшегося давления.       Она желает сойти с ума, чтобы никогда больше не осознавать, что совершает что-то, что не только по истине запретно, но и отвратительно, по крайней мере, с моральной точки зрения. Он – враг. Она – не может сдерживать себя, находясь рядом с ним.       — Это неправильно… — с её губ слетает тихий шёпот отчаяния. — Я люблю Энтони.

***

      Перед глазами проносятся яркие вспышки. Почти ничего не слышно. Грудную клетку сдавливает опустошение. Кажется, что весь воздух выкачали, нещадно оставив Грейнджер задыхаться в этой темноте.       Она не может понять, не в состоянии сообразить, но, кажется, что-то происходит, и происходящее каким-то образом тесно связано с ней.       Она слышит своё дыхание извне, чувствует, как слух прорезают её тихие всхлипывания, во всей этой суматохе ставшие громкими до предела. Воздуха категорически не хватает. Что-то явно происходит в эту самую секунду.       «Я ненавижу этот день!» — проносится где-то совсем рядом.       Ей плохо. Она чувствует это где-то на подсознательном уровне. Словно ещё чуть-чуть и из её горла вырвется хриплое завывание. Кажется, ей больно. Не кажется. Ей и вправду больно, но описать это невозможно.       — Оккидо… — слышится шёпот, а после перед глазами пролетает яркая вспышка, погружая мир во мрак.       Гермиона делает резкий глубокий вдох, пытаясь вобрать лёгкими как можно больше драгоценного кислорода. Перед глазами всё мутнеет, комната плывёт, а в ушах стоит не заглушаемый ничем гул, тарабанящий барабанные перепонки.       Тяжело дыша, она осматривается по сторонам, понимает, что проснулась от кошмара, резко вскочив на диване. В комнате уже светло, приоткрытое окно наполняет помещение прохладным свежим воздухом.       В центре гостиной возле стола она видит Малфоя, стоящего спиной к ней. Ей и не нужно, чтобы он оборачивался, чтобы понять, что он и сам проснулся совсем недавно. Это с лёгкостью можно определить по помятости его одежды и взъерошенным платиновым волосам.       Она не особо помнит, чем окончился вчерашний вечер. Всё, что она так чётко помнит, – она наконец смогла сделать ни один жадный глоток алкоголя, прежде чем уснула на этом самом диване. Откровенно говоря, она думала, что Малфой просто уйдёт. Вчера они почти не говорили, и она по-настоящему была благодарна ему за это, также, как и была благодарна за то, что он позволил ей напиться, опустошая его личные запасы дорогого огненного виски.       Ей оставалось надеяться на то, что ничего лишнего ею не было сказано в момент помутнения рассудка.       Она сглатывает, обнимая себя руками, но не успевает произнести ни слова, когда он, словно чувствуя её взгляд на своём затылке, наконец оборачивается в её сторону.       — Собирайся, Грейнджер, ты уходишь.