Военный трофей Драко Малфоя

      Сухие ветки хрустят под ногами после каждого сделанного шага девушки. Влажный воздух, наполненный запахом мокрой земли, прелых листьев и сырой древесной коры наполняет её лёгкие, позволяя вдоволь насладиться прохладной осенней свежестью.       Гермиона смотрит вдаль, ощущая разогнанный ритм своего сердцебиения от томительного ожидания будущего.       Кажется, что всё происходящее – не более чем сон.       Она подавляет в себе желание в голос рассмеяться от счастья, когда её взгляд задерживается на группе Пожирателей смерти, скопившейся в нескольких десятках метров от неё.       Ей кажется, будто голос Малфоя, засевший в её голове, останется там навечно. В её подсознании снова и снова, словно записанными на виниловую пластинку, отдаются всего два слова, что были произнесены всего несколькими часами ранее:

«Ты свободна».

      Она не верила до последнего. Не верила в тот момент, когда Малфой произнёс это, не верила тогда, когда служанка притащила в её комнату тёплую мантию. Гермиона не верила даже тогда, когда она и Малфой аппарировали сначала в какое-то здание, а после переместились сюда. Она не верит в происходящее до сих пор.       Если по итогу это не окажется жестокой шуткой, единственным, о чём будет сожалеть Гермиона, будет то, что она так и не смогла попрощаться с Либертой. Возможно, эльфийка даже не знает о том, что больше им не суждено будет встретиться. Как бы то ни было, отрицать того, что между ними установилась какая-то связь она не могла.       За прошедшие недели, перетекшие в месяцы, единственным спасением среди затянувшегося безумия девушки в стенах чужого поместья стала эльфийка, носящая на своей голове несуразный яркий колпак, пытающаяся разговорить пленницу и поднять ей настроение рассказами о каких-то неизвестных ей служанках.       Гермиона была благодарна ей за всё это. Не будь рядом домовика, она сошла бы с ума.       Если виной тому, что сторона Волдеморта наконец решилась на обмен, стала Астория, нажаловавшаяся своему мужу на то, насколько сильно её досаждает «чёртова грязнокровка», где-то в глубине души Гермиона была благодарна и ей за это.       Самое ужасное уже позади. Сегодня она наконец вернётся домой, обнимет своих друзей, Энтони. Само-собой, для начала её в обязательном порядке вызовут в главный штаб для дачи показаний и просмотра всех имеющихся воспоминаний.       Ей даже было интересно, каким образом будет происходить это. Никто никогда не мог залезть в её голову: ни Орден, пытающийся сделать это ещё с самого начала войны, ни Малфой, который даже сегодня попытался сделать это, когда они переместились в то странное здание. По крайней мере, она знала, зачем сегодня он пытался проникнуть в её сознание: он должен был стереть все воспоминания, связанные с пребыванием в его доме. Он собирался вырезать из её памяти эти два с половиной месяца, словно их никогда не существовало. Но ему не удалось. С её сознанием не справился даже Волдеморт.       У неё действительно были проблемы, связанные с этим явлением — прежде всего с Орденом, требовавшим предоставить полный доступ к её сознанию. Она не понимала, как именно это происходило, но каким-то образом ей удавалось сделать так, что никто не мог проникнуть в её мысли. Возможно, всему виной были недели упорных тренировок по защите сознания от посторонних… а может, просто редкий, счастливый побочный эффект. Она не знала, но сам факт этой особенности впечатлял её.       Попытавшись задвинуть подальше навязчивые вопросы, крутящиеся в голове, она переводит взгляд на генерала вражеской армии. Утром он был совершенно немногословен, а после того, как они покинули пределы его дома, и вовсе молчал, даже не смотрел в её сторону.       Она ловит себя на мысли, что всё ещё до безумия хочет узнать, о чём он думает. Похоже, это загадка, которую ей не разгадать уже никогда.       Это не так важно по сравнению с тем, что происходит на данный момент и произойдёт чуть позже.       Видение из будущего не сбудется никогда. Только не теперь, когда Малфой разменяет её на нескольких своих людей. Теперь они не встретятся больше никогда.       Всё будет так, как и должно быть. Всё будет правильно.       Малфой стоит, прислонившись спиной к дубовому стволу. Гермиона видит в его руках что-то наподобие потрёпанного блокнота. Её не оставляет в покое мысль о том, что эта ободранная книжка совсем не подходит его безупречному внешнему виду.       Она медленно вышагивает до него, понимая, что не может найти в себе силы на то, чтобы сдерживать свою довольную улыбку, которая никоим образом не может сползти с губ.       Когда она оказывается напротив, всего на расстоянии шага, Малфой наконец отрывает взгляд от своих записей и переводит его в сторону подошедшей. Он молчит, но его лицо искажается в немом вопросе.       Грейнджер замечает, как его брови медленно ползут вверх, пока он находится под её пристальным разглядыванием, но выражение лица почти не меняется.       Он уводит взгляд в сторону, заинтересовавшись группой своих людей, стоящих позади девушки, чуть правее. Они негромко о чём-то разговаривают между собой, слышен негромкий смех некоторых из них.       — Сегодня я отдам приказ своим людям, — произносит Малфой, наконец посмотрев в сторону пока всё ещё пленницы. — Больше никому не позволено брать пленных, и если вдруг произойдёт так, что ты или кто-либо другой из Ордена окажется ни в то время ни в том месте, знай, любого из вас убьют на месте.       Гермиона коротко кивает, но не отводит взгляда. Его глаза впиваются в её лицо, и теперь уже он не пытается скрыть этого.       Она чувствует острую нужду в паре глотков прохладной воды. Почему это кажется настолько волнительным?       — Я надеюсь, у тебя не сложилось ложных представлений обо мне, Грейнджер, — ей кажется, что его взгляд становится ещё ледянее, чем это было ранее. — Советую тебе просить у руководства о переводе на должность, при которой ты не будешь вылазить из своего тёплого штабика, а в идеале – не поднимать головы от кучи книг. Думаю, Ордену пойдёт только на пользу, если они наконец начнут рационально распоряжаться имеющимися ресурсами.       Забавно.       — Так значит теперь вражеские генералы распоряжаются чужими людьми? — непринуждённо спрашивает она.       Он пытается скрыть это, но его губы изгибаются в улыбке, в которой скользит несвойственная для него смущённость, приводящая девушку в молчаливое замешательство. С каких пор Малфой вообще знает о том, что такое смущение?       — Только если дело касается той, что слишком красива для того, чтобы умереть, — легко отвечает он и уже через секунду возвращает лицу привычную незаинтересованную отречённость.       Это произнесено с такой лёгкостью, будто только что Малфой не сказал ничего из того, что можно было бы считать предосудительным. Если бы рассудительная часть Гермионы не знала, что происходящее на самом деле является явью, она решила бы, что это всего лишь вина разыгравшегося воображения.       Он и вправду сказал это?       — Мне послышалось? — озадаченно произносит девушка, не стирая с лица широкую улыбку, переросшую в задумчивость. — Дело в том, что мы с твоей женой похожи?       Он легко пожимает плечами.       — Не отрицаю очевидное.       В любое другое время, при иных обстоятельствах, подобное сравнение она посчитала бы крайне оскорбительным. Но сейчас это не имеет ни малейшего значения.       — Я надеюсь, у тебя с Асторией всё будет хорошо, — её голос пропитан искренностью.       — Как и у тебя с Голдстейном, — внезапно для девушки отвечает он.       Что ж… она не ожидала, что когда-нибудь и вправду сама заимеет желание говорить с ним искренне, не имея каких-то скрытых целей, мотивов, которые он не должен раскрыть. Не признать того, что это совсем необычно и крайне не вяжется в её голове с представлениями об общении двух врагов она не может.       Имеет ли в эту самую секунду всё это значение?       Нет.       Они больше никогда не встретятся. Она может позволить себе расслабиться, говорить так, как хочется ей самой, невзирая на какие-то нормативные устои.       — Знаешь, если бы не война, я думаю, ты мог бы стать хорошим человеком, Малфой, — задумчиво протягивает она. — Мне интересно, какие у тебя планы на жизнь после войны?       Он молчит, как ей кажется, не меньше минуты, поэтому она решает, что он просто проигнорирует её слова, озвученный вопрос, и то, что он вообще решает ей ответить, кажется для неё едва ли не ещё одним чудом света.       — Моя миссис Малфой изъявляла желание побывать на море, — бесшумно смеётся он. — Думаю, гештальт должен быть завершённым, а у тебя?       Она ощущает где-то в области груди тепло, медленно разливающееся по телу. Как же она скучала по разговорам, в которых не сквозит высокомерное презрение и полная неприязнь. Это ощущается глотком свежего воздуха.       — Энтони не любит когда жарко, но если я всё же сумею уговорить его… — она с улыбкой прикрывает веки чуть дольше, чем при простом моргании. — Полагаю, мы сможем обменяться формальными любезностями, когда случайным образом встретимся на песчаном пляже, укрываясь от палящего солнца.       — Но если мы столкнёмся раньше – во время одного из сражений – живым уйдёт лишь один из нас.       Её дыхание замирает на несколько секунд. Тон Малфоя настораживает её своей серьёзностью. Он не шутит, не приукрашивает, не гиперболизирует. Он сделает ровно то, о чём говорит. Ей не нужно больше расспрашивать об этом, пытаться узнать, что именно поменялось, ведь это просто чёртова аксиома, о которой нельзя забывать.       — Умеешь ты всё испортить, Малфой, — себе под нос проговаривает она, начиная жевать нижнюю губу.       В любом случае никакого перевода на должность, которая будет связана лишь со внутренними делами Ордена не будет. Её никто не переведёт, ведь у Ордена свои планы на неё, но она и сама не будет просить об этом.       На войне приходится идти на жертвы, совершать риски. От смерти не застрахован никто. Если она и вправду столкнётся с Малфоем на одном из сражений… она не знала что именно сделает.       Убить его?       Она не хотела делать этого. Пока ещё он не сделал ничего из того, что изводило бы её желанием навсегда стереть следы жизни с его лица.       Но если он сориентируется первым, то убьёт непременно. В этом ей тоже не следует сомневаться.       К Малфою приближается один из его подчинённых, и девушка делает шаг назад. Он склоняет голову перед своим генералом, даже не взглянув в сторону пленницы. Её взгляд мечется между их фигурами, а после обводит остальную вражескую группу, успевшую выстроиться в шеренгу.       — Мой генерал, всё готово к обмену, — произносит мужчина, стоящий со всё ещё склонённой головой.       Она чувствует, как взгляд ледяных глаз прожигает её, но она всё ещё не оборачивается в сторону Малфоя, ровно до того момента, пока он не выдаёт короткое: «Пошли».       Дорога, по которой они шли, заняла не больше пятнадцати минут. Малфой шагал впереди, Грейнджер в центре группы его людей.       Он больше ни разу не обернулся, не взглянул в её сторону, а она редко поднимала на него взгляд, сосредотачивая его на ботинках, промокших от контакта с влажной травой. Самое сложное, что было для неё сейчас, – унять бешеный сердечный ритм.       Остановившись, она вынуждена продолжать молча стоять на своём месте на протяжении ещё нескольких минут, ведь люди, окружившие её, даже не думают расступаться.       Её голову одолевает тысяча мыслей, внутренний голос упорно твердит о том, что всё происходящее здесь нереально, и уже совсем скоро она вновь отворит веки, чтобы увидеть перед собой знакомый интерьер Малфой-мэнора, пройтись незаинтересованным взглядом по комнате, изучая её привычное содержание.       Для происходящего дальше остаётся лишь два варианта: либо к ней заглянет хозяйка поместья, одарив привычной порцией брезгливости, щедро приправленной высокомерием, либо ближе к полуночи в её комнату ввалится сам хозяин — будет молча смотреть на неё и, возможно, изредка бросать едкие фразы. Если же явится Малфой, вероятно, он останется до утра — чтобы на следующий день его несомненно ангелоподобная жена устроила очередную истерику и вновь обвинила пленницу во всех грехах мира.       Кулаки девушки сжимаются сильнее, а резцы впиваются в тонкую кожу опухших сухих губ.       Некоторые моменты, происходящие в то время, пока Пожиратель был рядом с ней, она мечтает забыть и не вспоминать никогда. Когда он остаётся у неё, каждое утро она винит себя в том, что накануне оказалась не в силах или просто не в состоянии оттолкнуть его от себя. Каждый раз, когда он находится слишком близко к ней – её тело отказывается подчиняться разуму, который, впрочем, и сам с лёгкостью идёт в отказ.       Это можно охарактеризовать лишь как помутнение рассудка.       До её слуха доносится короткая фраза, брошенная голосом Малфоя, но разобрать её она оказывается не в состоянии, будучи погружённой в собственные мысли.       Проходит не более нескольких секунд, прежде чем Пожиратели, окружившие её, расступаются в стороны.       Её рот приоткрывается, дыхание сбивается окончательно, когда впереди, всего на расстоянии не более пятидесяти ярдов, видит целую толпу людей, облачённых в красные мантии. Люди Ордена Феникса.       Когда она неосознанно делает несколько больших шагов вперёд к толпе людей, виднеющихся совсем неподалёку, пальцы Малфоя несильно смыкаются на её плече, вынуждая оставаться на месте, не поддаваться чувствам.       Остановившись, она переводит на него взгляд, и только потом осознаёт, насколько сильно вздымается её грудная клетка после каждого сделанного судорожного вдоха. Слова оседают у основания горла, но она не в состоянии их произнести. Голоса, раздающиеся совсем рядом или на расстоянии, отделённым от неё поляной, почти на доносятся до её сознания.       Он смотрит на неё с пристальным вниманием, и ей кажется, будто ничего кроме этого уже не имеет значения. Самый большой страх, что на данный момент разрывает её грудь, заключается в опасении, что он передумает.       Подошедший один из Пожирателей смерти что-то произносит своему генералу, но тот даже не удосуживается повернуть голову в его сторону, смотря только на девушку. Словно, он может передумать отпускать её.       — Малфой… пожалуйста… — едва слышно выдавливает она охрипшим от волнения голосом.       Секунды тянутся немыслимо медленно, приводя её в отчаяние.       Внезапно Малфой чуть отталкивает её от себя, передавая в руки одного из своих подчинённых. Он выглядит отстранённым, безучастным. Она не сдерживается от вздоха облегчения.       — Спасибо, — доносится из её приоткрытых губ почти неслышно.       Малфой без звука ухмыляется, а после его лицо обретает серьёзность.       Её взгляд мельком цепляется в то место, где расположились люди Ордена, отделённые от неё всего лишь участком поля.       Несколько человек, облачённых в чёрные мантии, выстроены в ряд, а позади них виднеются люди Ордена.       Теперь она точно знает: обмен состоится.       — Уходи, Грейнджер, но помни, если мы встретимся с тобой ещё раз, то я убью тебя. Мне хватит для этого секунды, — Малфой быстро разворачивается, чтобы оставить девушку, но её голос, что почти ударяет в его затылок, всё же заставляет его остановиться.       — И мне, — тихо шепчет она и переводит взгляд в небо, откуда вновь начинают моросить холодные дождевые капли.       Малфой замирает в нерешительности всего на секунду, но всё же поворачивается в её сторону.       Она сглатывает, но не может понять, о чём он думает. Его лицо становится полностью нечитаемым.       — И всё же… — его голос отзывается почти неслышно, — я надеюсь на то, что мы не встретимся.       Её дыхание перехватывает, и губы изгибаются в тонкой, почти незаметной улыбке.       — Разве что после войны, — искренне улыбается она.       — Разве что после войны, — почти незаметно усмехается он.       Она делает несколько шатких шажков, когда Пожиратель, всё это время держащий её под локоть, разворачивает её лицом к полю и заставляет двинуться вперёд.       — Иди, — басом отдаётся его приказ. — Медленно, без резких движений, молча.       Она смотрит в его зелёные глаза, но не решается ничего произнести.       — Если совершишь хоть одно резкое движение, обернёшься сюда или решишь начать бежать, в спину прилетит смертельное заклятие.       Она коротко кивает, а после он толкает её в спину.       Шаг.       Ещё один.       Третий.       Сердце колотится с бешеной скоростью, намереваясь вырваться из грудной клетки. Адреналин бьёт в голову, заставляя дышать быстрее.       Ещё несколько сделанных шагов для неё кажутся совсем незаметными. Она словно плывёт, не осознаёт, что движется до тех пор, пока не равняется с группой Пожирателей смерти, выдвинутых к обмену.       Её поражает то, как они выглядят: истощённые, с мертвенно-бледной кожей, тёмными кругами под глазами, пересохшими потресканными до крови губами, с глубокими морщинами на лице. Будто они провели не несколько месяцев в плену Ордена, а побывали в аду.       Орден всегда твердил о своём лояльном отношении к военнопленным, поэтому представшая картина не могла не ввести девушку в замешательство. Должно быть, произошло что-то внештатное, раз они выглядели так. Орден не способен на жестокость.       Группа пленных Пожирателей проходит мимо неё, даже не поднимая своих глаз, смотря строго в землю перед собой. Ей даже на секунду кажется, что на них могут быть наложены какие-то чары, наподобие Империуса, способные подчинить их чужой воле. В таком случае было странным, что к тому же не прибегнул сам Малфой, не решил перестраховаться. Неужели был настолько уверенным в том, что она не попытается выкинуть какую-нибудь глупость?       От выстроенной группы людей Ордена её отделает менее двадцати шагов, и девушке приходится приложить всю свою волю, чтобы не ускориться. Умереть так глупо было просто недопустимо.       Шаг.       Ещё шаг.       Ещё несколько.       Руки Гарри Поттера, рванувшего к ней навстречу, с силой смыкаются на ней, крепко зажимая в тиски, не позволяя даже вобрать в лёгкие воздуха. Он прижимает её к себе, что-то шепчет, и она наконец осознаёт, что плачет на его плече.       Его руки блуждают по её спине, цепляются в волосы, а губы оставляют на её щеке поцелуи, смешанные с дождём, уже незаметно перешедшим в настоящий ливень.       Она слышит, как родной голос неустанно твердит её имя, словно спасительную мантру: «Гермиона… Гермиона… Гермиона…». Он произносит её имя не меньше пары десятков раз, с каждым разом сжимая её сильнее в своих объятиях. Он ни о чём не спрашивает, ничего другого не говорит, будто до конца не может поверить в то, что сейчас происходит, в то, что она теперь здесь, с ним.       Солдаты Ордена громко разговаривают между собой, кто-то перешёптывается, а некоторые задают вопросы, окружив их, но Поттер её не выпускает, не позволяет другим отнять её.       Сейчас, находясь в тёплых объятиях Гарри, она знает точно: кошмар, бывший в её жизни, окончен, и теперь всё будет хорошо.

***

      Первым же делом после произошедшего обмена, Грейнджер отправили на заседание Верховного штаба Ордена Феникса, где собралось по меньшей мере несколько десятков человек, на протяжении почти трёх часов заваливавших её сотнями вопросов.       С каждым заданным вопросом в голове девушки всё больше укоренялась мысль о том, что виновной во всём произошедшем они считали именно её.       — Герои войны не исчезают после битвы бесследно почти на три месяца! — заявил председатель Северного штаба, когда невозможность проверки воспоминаний девушки попытались отбелить тем, что за время войны она зачастую проявляла себя исключительно как преданный Ордену солдат.       Она ответила достаточно грубо, заметив, что, очевидно, мистеру Тейлеру неизвестно само понятие военнопленного, — и сразу поняла, что, скорее всего, тем самым нажила себе негласного врага в рядах Ордена, когда он ударил по столу и злобно взглянул на неё.       Всё, что она почувствовала на сегодняшнем собрании, – враждебность по отношению к себе, и она не ожидала, что её возвращение вызовет настолько бурную реакцию, настоящее осуждение.       Она знала, в чём заключалась причина всего этого, и это заставляло кровь в её жилах леденеть от ужаса и ощущения предательства.       Весь Орден был недоволен; каждый его член находился на взводе по одной простой причине — если они и ожидали её возвращения, то лишь в виде бездыханного тела, любезно переданного врагами для погребения. Гораздо больше Орден устроило бы, если бы обратно в ряды Пожирателей смерти не возвращались живые, а обмен ограничивался телами – куда выгоднее и проще, чем терять таких ценных военнопленных, некогда работавших в самой лаборатории Тёмного Лорда.       Малфой не согласился на меньшее, обменяв её на своих учёных, в придачу потребовав ещё нескольких Пожирателей смерти, находившихся в плену Ордена.       Негласно Гермионе ясно дали понять, что единственной причиной, по которой Орден согласился на настолько неравнозначный обмен, стали едва ли не истеричные метания самого ценного для Ордена человека – Гарри Поттера, устраивавшего грандиозные почти что истерики, требуя Орден наконец начать действовать, перейти к переговорам. Он был единственным, кто рвался в бой, всерьёз намеревался прорваться во вражеские центры, чтобы спасти ту, кого считает своей подругой.       Помимо Гарри был ещё Рон, но, когда высшее руководство отправило его на другой конец страны, он был вынужден подчиниться.       А Орден был вынужден уступить Гарри, несмотря ни на что твердившему о том, что жизнь Гермионы Грейнджер куда ценнее потери кучки замученных учёных Волдеморта.              «Она выжила и вернулась невредимой, и теперь мы должны верить в то, что она вернулась с благими намерениями?»       Эти слова показались Гермионе убийственными. Орден считал, что она может предать их, захотеть уничтожить.       Она, кого называли храброй воительницей, которая всегда будет предана своим принципам, своему делу, почти что была предана всем тем, в чём видела смысл своего существования.       Возможно, что-то подобное в отношении Ордена к ней, да и не только к ней, но и к остальным солдатам, уже мелькало ранее, просто она не обращала столь пристального внимания на это, не замечала, или это не было столь очевидным.       Гарри не допустили до собрания, не позволив даже пройти в здание. Очевидно, все знали, что будь он там, рядом с ней, подобных разговоров никогда бы не состоялось. Поэтому она была вынуждена находиться там одна в центре зала, смотря вверх, туда, где на возвышенностях сидели высокопоставленные члены.       Скорее всего, за прошедшее время, она просто отвыкла от всего этого.       Так и не добившись чистосердечного признания, раскаяния, признания факта предательства и вступления в преступный сговор со стороны девушки, руководство отправило её в штаб, позволив переночевать в знакомых стенах и подумать до наступления утра, чтобы потом она вновь прибыла на собрание.       И вот сейчас, прокручивая в голове произошедшее и игнорируя вопросы Поттера, пытающегося выяснить у неё, что ей говорил Орден, она может только безмолвно озираться по сторонам, рассматривая родные стены, не в состоянии понять, какую реакцию всё это должно в ней вызывать.       Время уже далеко за полночь, а она всё ещё ищет в себе силы на то, чтобы переступить за порог дома.       Рука Гарри мягко касается её предплечья, и наконец она делает шаг вперёд, неторопливо обходит комнату.       — Я позову всех, ещё никто не знает, что ты вернулась, — с придыханием произносит Поттер, но она медленно качает головой, кидая короткое: «Завтра».       Он не спорит с ней, предлагает ей выбрать любую комнату и даже решает уступить свою постель, говоря о том, что ему даже нравится спать на диване, но она мягко улыбается, сжимает его ладонь в своих и отказывается, уверяя в том, что соскучилась именно по своей кровати.       Она замечает, как взгляд её друга мрачнеет, как он начинает пытаться почему-то отговорить её, клянётся, что сегодня он не сможет спокойно спать, даже если она будет находиться за стенкой, но девушка всё же находит в себе силы сопротивляться ему.       Безмолвно поднявшись следом за ней на второй этаж, он замирает, когда её ладонь ложится на деревянную ручку двери, ведущей в её общую с Энтони спальню.       — Может, ты всё-таки подумаешь над моим предложением? — настаивает Поттер.       — Гарри, я обещаю, теперь уже я никуда не денусь, а утром мы обязательно встретимся в точности также, как и будем встречаться каждое утро и ещё сотни раз на протяжении каждого дня.       — Просто… я ещё не успел тебе сказать… не думаю, что… — мнётся он, никак не находя в себе силы договорить.       — Завтра, Гарри, обо всём поговорим завтра, — перебивает его она. — Я так хочу спать, что всё равно ничего толком не пойму.       Не дожидаясь очередной порции возражений и попыток настаивать, она медленно проскальзывает внутрь комнаты, пожелав другу спокойной ночи.       Она останавливается, прислоняется спиной к двери и тяжело выдыхает, пытаясь унять участившееся сердцебиение.       Её глаза обводят комнату, останавливаясь на нескольких, горящих при помощи магии зачарованных свечах. Расправленная постель пустует, на тумбе лежит раскрытая книга.       Гермиона делает несколько шагов вперёд, опускается сесть на кровати. В комнате пахнет чем-то сладким.       Она тяжело вздыхает, всё ещё думая о случившемся сегодня. Это просто нужно перетерпеть. Скоро отношение Ордена к нему должно измениться.       До её слуха доносится привычной скрип двери ванной комнаты, но в полумраке она не может различить ничего.       — Гермиона… — доносится почти неслышный голос Энтони, за которым следуют шаги.       Девушка приподнимается со своего места, её взгляд мельком скользит по обнажённому мокрому торсу. Она вытягивает руки, чтобы заключить Голдстейна в объятия, но он, приблизившись, обхватывает её лицо ладонями и впивается поцелуем в губы, выбивая из её лёгких весь кислород.       Он судорожно произносит прямо ей в губы о том, что скучал, клянётся, что думал о ней каждый день.       Она пытается отстраниться, хотя бы для того, чтобы вдохнуть воздуха, но он не позволяет.       Сейчас больше всего на свете ей хочется рассказать ему о том, что происходило с ней на протяжении всех этих недель, хочется поведать о том, насколько её не выносила на дух Астория, нажаловаться на то, насколько ей хотелось вернуться.       Ей хочется выложить Энтони всё, что она думает об Ордене, поделиться несправедливостью по отношению к ней. Она хочет изложить все свои сомнения, рассказать обо всех подозрениях, но он не отстраняется.       Одна его ладонь зарывается в её волосах, а вторая рука скользит по телу, пока губы приоткрываются в судорожном: «Я скучал» и «Я так тебя люблю».       И тогда Гермиона просто сдаётся, уступает его настойчивости, переставая оказывать то слабое сопротивление, полностью, отдавая себя в его руки. Очевидно, они обсудят всё утром.

***

      Густая липкая темнота саваном обволакивает Грейнджер в свои крепкие объятия. Перед ней мелькают размытые чужие лица, искажённые тревогой. Она видит пустые глаза, сжатые зрачки мёртвых людей.       Внезапно она оказывается в окружении людей, стоящих в чёрных одеяниях с надвинутыми на лица капюшонами. Они что-то громко шепчут на непонятном ей языке, откуда-то доносится шёпот, где-то слышен злобный смех.       Она пытается оправдаться перед кем-то, отчаянно кричит что-то невнятное.       — Прошу… — в очередной раз произносит она.       — Умоляю… — слова застревают в горле, становятся схожи на невнятное мычание. — Сделай это…       Вспышка перед её глазами заставляет замереть на месте. Перед глазами быстро мелькают странные эпизоды. В одном из них она смотрит в небо, в другом запускает белую голубку, в третьем бежит по лесу, в четвёртом сидит под лестницей, нервно смеясь, пока ладонь пытается заткнуть рот.       Места, где она находится, быстро сменяются одно за другим. Вот она стоит в школьном коридоре, летит на метле, окружённая темнотой ночи.       Все эти эпизоды острыми иглами впиваются в её сознание. Странные ощущения сдавливают грудь, лишают воздуха.       Теперь она проходит в кабинет, задыхается от стыда и смущения.       Вот перед ней предстаёт Гарри в своей школьной мантии. Он проводит ладонью по её щеке, произносит что-то невнятное, а после обнимает.       — Пожалуйста…       Внезапно мир перед ней темнеет, погружается в ледяной мрак.       — Ненавижу сладкое.       Её голова резко отрывается от подушки, сбивчивое дыхание не позволяет вдоволь надышаться. Её тело одолевает холодный пот, стекающий по лбу и шее.       Она чувствует, что щёки стали мокрыми от горячих слёз, а простынь противно липнет к обнажённому телу, покрытому капельками ледяного пота. Из груди вырываются тихие всхлипы, но даже они в тишине комнаты не слышны Энтони, размеренно дышащему, погружённому в собственные сны.       Она переводит на него взгляд, в горле противно жжёт. Он спит накрытым почти с головой в одеяло, пряди светлых волос спускаются к его лбу.       Они так и не поговорили ни о чём даже несмотря на то, что она пыталась начать разговор. Он уснул почти сразу же после секса. Единственное, что он неустанно твердил ей во время процесса, – клятвы в любви и слова о том, как сильно он скучал по ней.       Она тяжело сглатывает, натягивая простынь выше на груди, проводит ладонью по лицу, стирая слёзы.       Ей приснился какой-то кошмар, но она его не помнит. Единственное, что чётко сидит в её голове, – голос Малфоя.       Энтони перекатывается на середину постели, задевает её рукой и неосознанно тянет её тело на себя, обхватив за талию. Ей неприятно, как их мокрые тела соприкасаются, но это то, что меньше всего на данный момент её волнует.       Гермиона ложится обратно, её взгляд прикован к белому потолку, а в голове в десятый раз произносится одно и тоже:

«Ненавижу сладкое».