Военный трофей Драко Малфоя

      За последние дни в жизни Гермионы Грейнджер изменилось многое. Считая сегодняшний день, это стало её третьим полноценным присутствием на полном открытом заседании собрания Ордена Феникса.       Всё начало стремительно происходить несколькими днями ранее, когда мистер Мейер рано утром лично явился к ней в комнату, извещая о том, что собрание будет созвано уже скоро и у неё осталось всего полчаса на сборы. Обычно на полные заседания её никто не приглашал, и подобные изменения, говоря откровенно, изначально ввергли её в замешательство.       С того самого дня не было больше ни одной папки с именами предателей Ордена, с которой ей было бы нужно разобраться, и даже более того, на прошлом заседании ей было объявлено о том, что её прежняя должность, со всеми вытекающими из неё правами, обязанностями и группой людей, теперь полностью ей возвращены. Даже могло бы показаться, будто ничего не изменилось с тех пор, как она была здесь в последний раз, разве что отсутствие Аластора Грюма в первую очередь бросилось в глаза Гермионе. Кажется, он был переведён в какое-то другое место, но подробностей ей никто не предоставил.       Сегодня собрание затянулось намного сильнее, нежели обычно.       Мишель Бейкер уже не меньше получаса продолжала развивать тему необходимости максимального сокращения количества растрат целительских корпусов на приобретение некоторых препаратов, объясняя это тем, что за последние два месяца бюджет этих корпусов был пополнен почти в два раза.       Маркус Лайс яростнее остальных уже в который раз пытался начать с ней спор, но мысли Гермионы далеки от всего того, что происходит здесь. Вот уже на протяжении почти двух недель она не может не думать о произошедшем, как кажется, совсем недавно. Каждый раз её мысли возвращаются к тому злосчастному вечеру. Как по выверенному сценарию, сначала она вспоминает прикосновения, губы и шёпот Малфоя, вспоминает, как он целовал её, насколько ей хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось.       Она точно лишилась здравого рассудка.       Когда она вспоминает об этом сейчас, ей становится до невозможности стыдно за всё то, что было ею произнесено и сделано. В здравом уме она никогда не стала бы настолько яро навязываться, как и, в общем, вести себя настолько развязно. Именно стыд теперь не позволял ей вернуться в квартиру. Таким образом прошло уже почти две недели, а она так и не вернулась, и сейчас не могла заставить себя сосредоточиться на делах Ордена.       Её взгляд скользит в сторону и натыкается на Энтони, сидящего через два стула от неё и смотрящего в её сторону. Гермиона замирает, когда их взгляды встречаются. Уголки его губ чуть приподнимаются в почти незаметной улыбке, заставляя вспоминать ещё одну странность.       Грейнджер сжимает ладонь. Она всё не может забыть ту ночь, когда он замер над ней, услышав чужое имя, как его лицо побелело от ужаса, а пальцы начали дрожать. В ту ночь он смотрел на неё с ненавистью и откровенным презрением, и она была уверена, что после произошедшего он не захочет даже дышать с ней одним воздухом, и в тот момент она понятия не имела о том, насколько сильно ошибалась.       Следующим утром после всего произошедшего она проснулась, ощущая тяжесть в голове после кошмарной ночи. Она решила спуститься на первый этаж и заглянуть в лечебное крыло за порцией зелья, но неожиданно в коридоре столкнулась с Энтони, увидев которого замерла, не зная, что должна делать дальше, ведь он стоял, прислонившись к стене, и ждал её прихода.       Он спросил у неё, как спалось. На его лице не было ни злости, ни обиды, ни боли, ни презрения. Его голос звучал обыденно, что поразило её в первую очередь. Она ждала колкостей с его стороны, не удивилась бы даже, если бы он её ударил, ведь, как ей казалось, она уже его хорошо знала, вот только его вежливость загнала её в тупик.       В любом случае она не успела ему ничего ответить. Раскрыв рот, она поняла, что слова застряли где-то в горле, а потом Голдстейн шагнул вплотную и обхватил ладонями её лицо. Когда она попыталась отступить, он запутался руками в её волосах у висков, продолжая удерживать, а на губах всё так же играла лёгкая улыбка. И едва она раскрыла рот, чтобы спросить, какого чёрта вообще творится, он поцеловал её, до исступления жадно впиваясь в её губы. Его язык настойчиво и даже почти грубо врывался в её рот, скользил по нёбу в поисках её языка.       Гермиона не отвечала ему. Она так и стояла, будучи прижатой к стене его телом, чувствуя, как его пальцы вжимались в её затылок. Ему было плевать на то, что она не отвечала взаимностью, и всё это кончилось так же внезапно, как и началось.       Отстранившись, он с широкой улыбкой смотрел в её распахнутые от недоумения глаза, а после, спокойно пожелав хорошего дня, ушёл, оставив её стоять посреди коридора. А Гермиона так ничего и не поняла. Она провела дрожащими пальцами по губам, понимая, что он, кажется, прикусил её нижнюю губу, и теперь та саднила. Это было единственным, что она осознала.       Она так и не поняла, почему он сделал вид, будто между ними ничего не произошло.       А три дня назад, на собрании, когда Гермиона смотрела на карту, она почти на физическом уровне ощущала на себе взгляд зелёных глаз Джинни. Подруга сидела напротив, несколько раз открывала рот, пытаясь поймать момент, когда Гермиона взглянет в её сторону, но Грейнджер упорно смотрела куда угодно, только не на неё.       Она знала о том, что Джинни хотела поговорить. Это было очевидно, потому что она и до этого пыталась прибегнуть к подобным попыткам. Она мяла край рукава, перебирала пальцами пергамент, делала вид, что слушает выступающих, но взгляд её всё время возвращался к Гермионе. Она отчаянно хотела попросить прощения. Гермиона знала это, чувствовала кожей, но не хотела и не могла слушать всё это. Осознавать, что и Джинни нельзя доверять, как и всем остальным, было подобно удару под дых.       «Прости», — беззвучно прошептала Джинни в тот момент, когда их взгляды на секунду встретились, но Гермиона отвела глаза, делая вид, что её не существует. Она избегала её всё утро, и даже когда Джинни подходила ближе, Гермиона находила повод отойти. Когда Джинни пыталась заговорить, Гермиона делала вид, что не слышит. Это жестоко, она знала, как и знала о том, что это заставляло Джинни мучиться, но разве же она сама не поступила жестоко по отношению к ней? Разве было справедливо то, что она пыталась распоряжаться её жизнью? Разве было правильным то, что после её действий она стыдилась смотреть в глаза Драко, лично лишая себя возможности получать информацию? Вряд ли.       Она простит её, это точно, просто не сейчас, а тогда, когда пройдёт время. Да, обижаться на неё было по-детски глупо, но она не могла так просто заставить себя забыть.       Два дня назад к ней даже подошёл Гарри с расспросами о том, что произошло между ней и Джинни, но Гермиона лишь выдавила из себя кривую натянутую улыбку, солгав о том, что всё в порядке. По его встревоженному взгляду она уже знала точно, что он не поверил, но, даже несмотря на это, давить не стал, лишь сказав о том, что, если вдруг ей захочется поговорить, он будет рядом.       Большие вопросы у Грейнджер вызывал именно Голдстейн. Она так и не решилась заговорить с ним об этом, а он и не думал поднимать эту тему. С ней он вёл себя до невозможности мягко, улыбался и даже пытался инициировать близость, но она находила десятки причин, чтобы избежать уединения с ним. Она не знала, что было у него на уме, но старалась держать дистанцию, точно зная, что на самом деле произошедшее между ними не исчезнет бесследно.

***

      Ракушка на шее Гермионы почти прожигает кожу своим теплом. Сначала это было терпимое, едва уловимое тепло, но, когда она прикасается пальцами к серебристой раковине, проводит ими по гладкой поверхности, тепло становится лишь ощутимее.       Это случилось и позавчера вечером.       Она сидела в своей комнате в штабе, сжимала ракушку в кулаке, чувствуя, как серебро нагревается почти до боли. Драко ждал её. Звал. Гермиона зажмурилась, прикусила губу, но не пошла, потому что не могла. Перед глазами всё ещё стояло то, что произошло в прошлый раз: её руки, тянущиеся к нему, её губы, впивающиеся в его рот, её жалобное, умоляющее «пожалуйста», когда он пытался оттолкнуть её, и теперь, хотя прошло больше недели, стыд всё так же разъедал её изнутри, заставлял сжиматься каждый раз, когда она вспоминала его спокойное, ледяное и почти безразличное выражение лица, когда он предложил ей принять холодный душ, чтобы снять напряжение.       Она ненавидела себя за тот вечер, ненавидела за то, что он видел её такой и продемонстрировал своё благородство, заставляя её тонуть в собственном ощущении стыда.       Она не пошла к нему навстречу. Ракушка грела ещё в районе часа, потом тепло утихло, извещая её о том, что Драко перестал ждать.       Сегодня всё повторилось.       Гермиона сидела за столом в столовой штаба, впервые за долгое время удостоившись быть в окружении его жителей, машинально перекладывая вилкой еду по тарелке, когда почувствовала знакомое тепло, которое становилось сильнее с каждой секундой. Она не могла позволить себе роскошь отказаться от компании всех этих людей, зная, что в следующий раз её могут не позвать, поэтому закрыла глаза на секунду, сделала глубокий вдох и продолжила есть, не обращая внимания, но тепло всё ещё не уходило, продолжая нарастать, становиться почти невыносимым, давая понять, что Малфой не оставит её в покое. Не сегодня.       Она вышла из-за стола, сославшись на усталость, поднялась в свою комнату и захлопнула дверь, стоя посреди неё, сжимая ракушку в руке, чувствуя, как серебро нагревалось, начинало жечь пальцы.       — Чёрт с тобой, — прошептала она перед тем, как трансгрессировать.       Квартира встретила её погружённой в полумрак задвинутых штор тишиной, но, едва заприметив её присутствие, Драко при помощи магии раздвинул шторы, впуская в помещение свет. Его парфюм стал первым запахом, который она ощутила, едва оказавшись здесь.       Глубоко выдохнув, Гермиона делает несколько шагов вперёд, подходит ближе к дивану и только тогда наконец решается рассмотреть Малфоя. Он сидит, откинувшись на спинку, не глядя на неё. Он выглядит иначе. Его лицо болезненно неестественно бледное, губы белые. Она замечает, как тяжело вздымается и опускается его грудная клетка, с каждым выдохом оставляя после себя хриплые надрывы.       Он подаётся вперёд и долго смотрит на неё, уставившись исподлобья, вплоть до тех пор, пока она молча не садится рядом.       Что-то с ним не так, но она не спрашивает, ведь ей стыдно даже открыто смотреть на него, не то что начать говорить. Хвала Мерлину, по крайней мере, он и сам молчит, ни о чём не спрашивая.       Тишина давит на них обоих, становится почти осязаемой и, кажется, её не разорвать. Слишком много всего произошло между ними из разряда того, о чём не стоит говорить.       — Ты звал, — говорит она наконец, пытаясь заставить свой голос звучать безразлично.       — Звал, — отзывается он хрипло.       И между ними вновь повисает тишина. Гермиона сжимает пальцы на ткани своих брюк, считает про себя до десяти и только после позволяет себе вновь заговорить.       — Зачем?       Молчание затягивается на слишком долгий промежуток времени. Она уже думает, что он не ответит, но его губы шевелятся.       — Хотел убедиться, что ты жива.       Гермиона замирает. Щёки моментально вспыхивают краской. Она не знает, что должна ответить: «Как видишь»? «Разве тебя это должно волновать?». Или ей стоит поблагодарить его за волнение?       Мерлин, нет. Ничего из этого не подходит.       — Жива, — коротко отвечает она.       Он кивает и пытается натянуть на лицо улыбку, хотя получается криво. В воздухе снова повисает неловкая пауза. Гермиона смотрит на его уставший, болезненный вид, поджимает губы, переводит взгляд на свои руки, сцепленные в замок на коленях, и ждёт его дальнейших слов.       Она не ожидает, что он пошевелится. Его ледяная ладонь ложится на её руку, пальцы легко касаются её запястья. Она не отдёргивает руку, лишь замирает, чувствуя, как его кожа холодит её, как по предплечью резво разбегаются сотни мурашек.       Когда она поворачивает голову к нему, он уже тянется к ней. Его вторая рука касается её шеи, скользит пальцами по коже, задерживается у челюсти, и он аккуратно поворачивает её голову к себе, продолжая рассматривать.       Серые глаза встречаются с её карими. Гермиона перестаёт дышать, потому что воздух застревает где-то глубоко в лёгких, а сердце начинает биться чаще.       Его лицо так близко, что она видит каждую трещинку на его бледных губах, каждую тень от ресниц и отблеск света в стальных глазах.       Он хочет её поцеловать.       Эта мысль моментально возникает в её голове. Она видит это по тому, как его взгляд опускается на её губы, задерживается на них, как пальцы на её шее чуть сжимаются, а сам он наклоняется ещё на чуточку ближе.       Она едва приоткрывает губы, готовясь к тому, что он приблизится ещё на этот чёртов последний сантиметр, разделяющий их, но именно в этот момент мир вокруг расплывается, погружая их обоих в его воспоминания.

***

      В большом зале стоял невыносимый шум. Сегодня здесь собрались ученики всех четырёх факультетов, обучающиеся на шестом курсе, а также присутствовали некоторые преподаватели, расположившиеся за длинным столом в торце зала и наблюдавшие за происходящим с выражениями лиц от скучающих до откровенно заинтересованных.       Ученики не сидели разделёнными за столы своих факультетов, смешиваясь в хаотичном порядке, ожидая своей очереди на презентацию изготовленных в рамках совместных парных проектов зелий. Кто-то нервно листал конспекты в последний раз, кто-то перешёптывался, а кто-то расслабленно откинулся на спинку стула и с интересом разглядывал конкурентов.       Учащиеся сидели кто где. Гриффиндорцы и слизеринцы, вопреки обыкновению, оказались вперемешку, совместной работой некоторых пар стерев границы, по крайней мере, на сегодня. Было слышно, как где-то в задних рядах Забини спорил о чём-то с Лавандой Браун, и та, в свою очередь, активно жестикулировала, доказывая ему что-то.       Кто-то смеялся, кто-то ёрзал на месте, а кто-то, как, к примеру, Драко Малфой, сидел с абсолютно невозмутимым видом, закинув ногу на ногу, и, казалось, вовсе не замечал ни шума, ни взглядов, ни того, что его очередь была уже совсем скоро.       Он сидел рядом с Гермионой. Она сжимала в руках пустой пергамент и делала вид, что внимательно изучает его содержание, но на самом деле ей просто нужно было занять чем-то руки, чтобы попытаться унять дрожь волнения.       Она замерла, когда почувствовала тёплую ладонь, переместившуюся на её колено. Сначала она подумала, что ей показалось, но нет, ведь рука Малфоя совершенно спокойно и уверенно лежала на её колене, будто там ей и самое место. Хвала Мерлину, это было ниже края стола и скрыто от посторонних глаз тяжёлой скатертью.       Тяжело сглотнув, девушка медленно опустила взгляд вниз, но рука не двигалась, нагло оставаясь лежать на прежнем месте.       Щёки Гермионы уже были красными. Пытаясь не привлекать лишнего внимания, она аккуратно дёрнула коленом, но пальцы лишь чуть сжались, продолжая удерживать её.       Она бросила быстрый взгляд по сторонам. Справа от неё сидела Лаванда, увлечённо обсуждавшая что-то теперь уже с Невиллом. Слева оставалось пустое место, а дальше, через два места, сидел Рон, который даже не смотрел в её сторону. Никто не видел.       Она снова дёрнула ногой, уже куда настойчивее.       — Драко, — прошипела она, сквозь зубы, не поворачивая головы.       Он не убрал руку, более того, его лицо оставалось абсолютно невозмутимым настолько, что он даже бровью не повёл.       Только через несколько секунд он наклонился к её уху. Совсем близко, так что его дыхание коснулось её кожи.       — Не дёргайся, — прошептал он и ухмыльнулся. — Иначе все подумают, что мы делаем что-то неприличное.       Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле, превратившись в невнятный бессвязный набор звуков. Она смотрела прямо перед собой, боясь повернуть голову.       Лаванда, заметив её состояние, обеспокоенно наклонилась:       — Ты в порядке? Выглядишь так, будто у тебя температура.       — Всё… — Гермиона судорожно прочистила горло, расправила плечи и поправила мантию, всё это за одну секунду, пока её щёки всё ещё горели огнём. — Всё отлично. Просто… душно.       Она с силой отодвинула колено в сторону, и на этот раз Драко не стал её удерживать. Его рука бесшумно скользнула обратно, будто ничего и не было, на его лице так и не дрогнул ни один мускул, но Гермиона могла поклясться, что видела, как уголок его губ чуть заметно дёрнулся вверх, а после он начал скользить скучающим взглядом по залу, дожидаясь начала выступлений.       Первыми свою разработку представили Рон Уизли и Лаванда Браун. Они изготовили зелье, которому даровали название «Сладкий язычок». По словам Лаванды, которыми она делилась без всякого стеснения, их зелье предназначено для того, чтобы поцелуи были слаще. Гермиона смотрела на них так, словно её тошнило, и нельзя было не заметить, как она злорадно улыбнулась, когда оказалось, что Рон перепутал ингредиенты и вместо мёда каким-то образом добавил сок мандрагоры, вследствие чего у Лаванды онемел язык, а Рон начал говорить с невыносимо слащавым французским прононсом.       Невилл Лонгботтом и Ханна Аббот придумали и приготовили зелье под названием «Тараканий колотун». Представляя его, они рассказали о том, что создавали гуманный способ борьбы с насекомыми, и благодаря их зелью тараканы выбегают из комнаты и больше не возвращаются, правда, в ходе презентации выяснилось, что от волнения Невилл что-то перепутал, поэтому их тараканы не выбегали, а устраивали синхронные пляски на столах, выстраивались в шеренги и исполняли канкан. Профессор Снейп наблюдал это три минуты, молча закрыл дверь и куда-то вышел. Как отметил кто-то с факультета Гриффиндор, скорее всего, он ушёл пить успокоительное.       Тео Нотт и Пэнси Паркинсон с гордостью презентовали своё зелье, которое превращает обычное зеркало в болтливого стилиста-критика, и эта презентация была поистине завораживающей.       Пэнси вышла вперёд с видом королевы, которая милостиво согласилась развлечь своих подданных. Её мантия была безупречно выглажена, прямые тёмные волосы уложены, а на губах играла победоносная улыбка. Тео стоял чуть позади неё, скрестив руки на груди, и выглядел так, будто ничто в этом мире не могло испортить ему настроение.       — Дамы и господа, — начала Пэнси, выйдя на середину зала. — Мы с Тео представляем вам зелье, которое превращает обычное зеркало в вашего лучшего стильного помощника.       Она достала из кармана маленькое карманное зеркальце в серебряной оправе, назвала его «Селестина» и поцеловала крышку. Тео хмыкнул, наблюдая за ней, зал ответил смешками.       Пэнси эффектно вылила зелье на зеркальце. Янтарно-розовая жидкость впиталась в серебряную поверхность, и зеркало… дважды чихнуло. Но Пэнси лишь невозмутимо бросила:       — Простите, пыль.       Она подняла зеркальце к лицу, произнося:       — Селестина, дорогая, как я сегодня выгляжу?       Зеркало помолчало несколько секунд, а потом выдало мелодичным, чуть ворчливым голосом:       — Пэнси, ты сегодня богиня. Мантия сидит идеально, причёска безупречна, макияж подчёркивает глаза, но, милая, этот взгляд… ты хочешь убить кого-то конкретного или просто всех здесь присутствующих?       Зал засмеялся, а Паркинсон улыбнулась, отвечая, что всё сразу.       — Тогда я спокойна, — парировало зеркало. — Ты прекрасна.       Пэнси рассмеялась, аплодисменты разразились сами собой, Дин Томас записал что-то в блокнот. Тео, всё это время стоявший чуть позади, наблюдал за ней с искренней теплотой. Он не мог не улыбаться, глядя на неё.       — А теперь, — Тео шагнул вперёд и забрал зеркальце из рук Пэнси, — моя очередь, оцени меня.       Он расправил плечи, снял пиджак и остался в белой рубашке с галстуком. Галстук был тёмно-зелёным, в тонкую разноцветную полоску. Пэнси, увидев его, на секунду замерла, но тут же взяла себя в руки.       Зеркало надолго замолчало, а потом выдало:       — Теодор Нотт. Внешность… намного выше среднего, черты лица правильные, плечи широкие, осанка прямая, волосы ухоженные, взгляд умный, а улыбка даже располагает к себе.       Тео довольно ухмыльнулся и посмотрел на Пэнси, ожидая её реакции. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него показательно снисходительно.       — Но, — зеркало сделало паузу, — этот галстук, Теодор, — это полная безвкусица. Он слишком узкий для твоего воротника, — продолжила Селестина. — Цвет ужасен. Он выглядит так, будто его выбирал человек, который либо вас ненавидит, либо вообще не разбирается в мужской моде. Знаете что? Снимите это убожество прямо сейчас.       Тео растерянно моргнул, потрогал галстук, потом перевёл взгляд на Пэнси. Потом снова на зеркало.       — Послушайте, — сказал он уже без привычной насмешки, — это очень хороший галстук, и вообще он мне дорог, а вы придираетесь.       — Дорог? — с наигранной вежливостью переспросило зеркало. — Теодор, если это сокровище вам дорого, я боюсь представить, что вы дарите на день рождения своим врагам.       Ученики, наблюдавшие за всем этим, громко засмеялись. Тео нахмурился, из чего было понятно, что он совсем не ожидал подобных слов, а значит, скорее всего, проверкой этого зеркала занималась непосредственно сама Паркинсон, поэтому они оба понятия не имели, что оно может сказать о внешнем виде Нотта.       — Знаете что, — сказал он и посмотрел на него с наигранным высокомерием, — я считаю, что это отличный галстук, и вообще вы ничего не понимаете, он… — он запнулся, — символичный.       Никто в зале не понял, что это значило. Никто, кроме Драко Малфоя. Драко сидел за слизеринским столом, подперев рукой щёку. Он знал. Этот необычный галстук Тео подарила Пэнси на прошлое Рождество, приложив к нему записку: «Ты единственный, кому не жалко», и с тех пор Тео носил его только по праздникам или когда в его жизни происходило что-то важное.       А зеркало при всех назвало его безвкусным.       Пэнси стояла с каменным лицом, пытаясь делать вид, что ей совершенно наплевать на то, что думает этот, как она выразилась шёпотом, «кусок мутного стекла с завышенным самомнением, которое уже сегодня вечером будет пылиться на чердаке вместе с остальным хламом».       — Это всего лишь глупое зеркало, не обладающее вкусом, — произнёс Нотт, смотря на Паркинсон, а потом добавил, что кусок стекла уж точно не разбирается в вопросах моды, чем вызвал на её лице улыбку.       В любом случае, судя по реакции остальных, их презентация оказалась самой эффектной из тех, что уже были.       Далее выступили Гарри Поттер и Симус Финниган, которые изготовили зелье, предназначенное для того, чтобы волосы не путались, укладывались сами и блестели, как у модели с обложки «Ведьмополитена». Гермиона знала, что они точно выбирали какое-то другое зелье, но что-то явно пошло не так. Кажется, котёл с зельем взорвался прямо в кабинете, в котором они его изготавливали, поэтому за день до презентации были вынуждены срочно готовить новое, и их выбор пал на то, которое приготовить было проще всего.       Блейз Забини и Дафна Гринграсс рассказали о свойствах своего зелья, используемого в косметических целях. Они рассказали о том, что, чтобы помада не стиралась после поцелуев, еды и даже квиддичного матча под проливным дождём, в неё нужно подмешать капельку их зелья.       Они долго не могли определиться с зельем, которое должны изготовить, и на эту мысль Блейза натолкнула Джинни Уизли, когда наткнулась на него, сидящего и витающего в облаках.       Когда объявили очередь Малфоя и Грейнджер, большой зал затих.       Гермиона и Драко вышли к президиуму одновременно. Она несла чёрный обсидиановый тигель, из которого сочился густой зеленоватый туман, стелющийся по полу, а он держал старинное фамильное зеркало в тяжёлой серебряной раме с поблёскивающим в свете гербом рода Малфоев.       — Зелье Воскрешения Отражения, — уверенно прозвучал голос Гермионы. — Более двух месяцев ночной варки.       — Зеркало принадлежало Брутусу Малфою, — добавил Драко. — Он умер в 1689 году и, по имеющимся данным, в последний раз смотрелся в него за час до смерти.       Он поставил зеркало, Гермиона отлила из тигля одну вязкую чёрную, мерцающую алым изнутри каплю. Драко вылил зелье на зеркальную поверхность, и в зале повисла гробовая тишина, которая сохранялась до тех пор, пока зеркало не начало меняться. Сначала поверхность пошла рябью, потом замерцала холодным серебристо-зелёным светом, и из неё медленно начало подниматься нечто.       Зал замер.       Из зеркала выступила безликая фигура. Она была высокой, с размытыми чертами, напоминающая тень, облачённую в тёмные одеяния. Она не имела ни глаз, ни рта, но все присутствующие чувствовали на себе её внимание. Воздух вокруг неё задрожал, температура упала так резко, что у ближайших к ней студентов изо рта начал идти пар.       Фигура беззвучно сделала шаг вперёд, плывя по воздуху. Внезапно по залу разнёсся низкий горловой звук, походящий на звериное рычание. Он был настолько громким, что даже стёкла окон начали лопаться от его мощи.       — Это не душа Брутуса Малфоя, — сказала Гермиона, когда существо перестало издавать звуки. Её голос дрожал от волнения и страха. — Душа умершего неприкосновенна, то, что вы видите, — только отражение тёмной стороны его сущности. Это всё, что он подавлял при жизни, всё, от чего он отказался и что осталось.       — Жестокость, — добавил Драко, звуча невозмутимо. Его голос, в отличие от её, был ровным, — гордыня, жажда власти, страх, злоба и прочее не умирают вместе с человеком.       Отражение медленно повернуло голову. Рычание повторилось и стало громче и глубже. Несколько студентов инстинктивно отшатнулись, профессор Спраут, тоже находившаяся в зале, побледнела.       Фигура сделала ещё один шаг, а потом начала медленно растворяться по частям: сначала исчезли её пальцы, потом кисти, потом руки, а затем тень втянулась обратно в зеркало, издав напоследок низкий протяжный звук, напоминающий вдох, и резко погасла.       Зеркало снова стало просто зеркалом.       Тишина длилась несколько секунд, а после зал наполнился одобрительными возгласами и рукоплесканиями учеников. Кто-то начал задавать вопросы, но голоса тут же заполонили пространство, перебивая друг друга.       — Эти баллы получили мы? — раздаётся голос Грейнджер, наблюдающей за всем этим со стороны.       Малфой без слов смотрит на неё, а после она замечает, как воспоминания начинают протекать быстрее. Студенты в ускоренном в несколько раз режиме перемещаются по залу, что-то говорят, возвращаются и слушают остальных. И так происходит до тех пор, пока наконец не поднимается Снейп.       — Зелье борьбы с ронхопатией зарабатывает триста пятьдесят баллов, — вынес свой вердикт он.       — Серьёзно? — тут же послышался голос кого-то со Слизерина. — Средство от храпа? Мы тут тёмные ритуалы проводим, а побеждает храп Когтеврана?       Гермиона, сидевшая через несколько мест от Драко, дёрнулась, но сдержалась. Они переглянулись. Она выглядела по-настоящему расстроенной, но он лишь поджал губы и коротко пожал плечами, потому что было ясно: профессор Снейп при любом раскладе не изменит своего решения.       — Профессор Снейп, со всем уважением к вам, но это зелье является всего лишь измельчённым снотворным корнем с добавлением мяты. Наше зелье варилось неделями бессонных ночей, оно запрещено везде и…       — И поэтому я не могу дать ему баллы, мисс Грейнджер? — перебил Снейп, даже не повернув головы. — Потому что вы решили порадовать нас воскрешением агрессивной фамильной тени? Вы разбили два окна, напугали половину зала и выпустили нечто, что рычало на нас из зеркала.       — Но мы доказали, что…       — Вы доказали, что умеете читать запрещённые книги, — отрезал Снейп. — А также неплохо варить, но критерием конкурса было его применение в быту. Вы видели хоть одного человека, которому в быту нужно ваше зелье? Нет, и этим всё сказано.       Гермиона встала.       — Не было такого критерия, — коротко бросил Драко, всё ещё сидя и лениво скрестив руки на груди, наблюдая за происходящим.       Снейп взглянул на него.       — Не было, — повторил Драко настойчивее.       — Минус десять баллов с факультета Слизерин, — тут же ответил Снейп. — За неуважение к преподавателю.       Драко замолчал, но глаз не опустил.       — А мисс Грейнджер, — продолжил Снейп, — я бы посоветовал в следующий раз уточнять критерии заранее и не тратить месяцы на то, что нельзя применить в быту, если, конечно, вы не планируете пугать соседей по комнате.       — Благодарю за совет, профессор, — сказала она ледяным голосом. — В следующий раз, следуя вашей логике, я приготовлю что-нибудь совсем бездарное, к примеру, зелье от икоты или средство для чистки котлов, ведь оно такое нужное в быту. Я обязательно воспользуюсь вашими рекомендациями.       Она развернулась и спешно пошла к выходу, не добавив больше ни слова.       Дверь хлопнула.       — Минус тридцать баллов с факультета Гриффиндор, — буднично сказал Снейп. — За хлопанье дверью. И ещё минус двадцать за грубый тон.       Он взял перо и поставил галочку в своём блокноте.       Внутри кабинета повисла почти полная тишина.       Гарри дёрнулся было следом, положив ладонь на край парты, будучи уже готовым вскочить, но ледяной голос Снейпа пригвоздил его к месту:       — Поттер, — предупреждающе произнёс он. — Если вы прямо сейчас покинете двери этого кабинета, обратно можете уже не возвращаться.       Гарри замер в замешательстве. Рон, сидевший рядом, дёрнул его за край мантии, вынуждая опуститься обратно на место.       Малфой задумчиво смотрел на них не более пары секунд, а после демонстративно, не торопясь, поправил мантию, дёрнул рукава, даже не смотря в сторону профессора, и направился в сторону выхода из зала.       — Мистер Малфой, — голос Снейпа прозвучал строго. — Я не давал разрешения покинуть кабинет.       Выражение лица Драко было абсолютно спокойным, на губах застыла вызывающая и почти наглая усмешка.       — Разрешения? — переспросил он, манерно растягивая слово. — Профессор, вы, кажется, меня с кем-то путаете.       Он сделал шаг в сторону выхода.       — Минус пять баллов с факультета Слизерин, — объявил Снейп, сузив глаза. — За самовольный уход с занятия.       Драко остановился всего на секунду.       — Не вижу смысла мелочиться, профессор, вычитайте сразу пятьдесят.       Дверь с шумом захлопнулась за спиной Малфоя. Он остановился, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве, ведь при выходе из кабинета коридор расходился в две стороны: направо и налево, и ему оставалось лишь гадать, в какую сторону ушла Грейнджер. Если она свернула направо, то вышла бы на дорогу, ведущую в башню Гриффиндора, слева был путь в школьную библиотеку.       Наугад он рванул налево, не раздумывая больше ни секунды, но бежать ему пришлось не более пары десятков шагов, когда он наткнулся на Гермиону.       Она сидела на подоконнике, глядя в одну точку на противоположной стене, и не обернулась, когда услышала шаги.       Дойдя до неё, Драко замедлился. Она даже не перевела взгляд со стены, когда он встал напротив. Нет, Гермиона не плакала, она была погружена в размышления о чём-то, но догадаться о теме её раздумий не было задачей вселенского масштаба. Малфой встал рядом и сначала молча смотрел на неё, а потом накрыл её ледяную ладонь своей, и, к его удивлению, она не стала одёргивать руку.       — И на что я рассчитывала? — тихо спросила она. — Это же Снейп, даже если бы мы изготовили зелье, которое спасло бы человечество от вымирания, он присудил бы эти чёртовы баллы какому-нибудь зелью против блох или прочей чуши.       — Нам стоило изготовить зелье, которое можно было бы добавить в его шампунь, — развязно ответил он. — Может, если бы мы помогли ему избавиться от этого кошмара на голове, он был бы доволен.       Гермиона поджала губы, пытаясь спрятать улыбку.       — Плевать, — продолжил Драко. — Судя по всему, эти баллы достаются только второсортной мешанине. Можешь считать, мы избежали позора.       — Ты не должен был уходить. Снейп будет недоволен и может снять баллы с твоего факультета.       — Уже, — ответил Драко с лёгкой усмешкой, и она посмотрела на него почти укоризненно. — Мне плевать на эти жалкие баллы. Я предпочту твою компанию, так что пусть вычтет хоть всё.       Она улыбнулась, глядя на него. Он был искренним, она чувствовала это и знала наверняка.       Её ладонь легла на его щёку, когда она потянулась к нему ближе. Пальцы скользнули по острой скуле, а потом она притянула его к себе и нежно поцеловала. Он ответил на её поцелуй сразу. Его рука скользнула к её талии, притягивая ближе. Их губы встречались снова и снова. Он мог поклясться всем, что имеет, что её поцелуи стали для него сродни источнику прохладной воды для жаждущего, ведь он жаждал их не меньше.       Её губы всё ещё были на его губах, когда она тихо прошептала:       — Мне понравилось, когда ты целовал меня по-другому.       — По-другому? — переспросил он шёпотом, при каждом слове касаясь её губ.       Она чуть заметно кивнула, не разрывая расстояния. Её пальцы на его щеке дрогнули и переместились к верхней пуговице рубашки, аккуратно расстёгивая её.       Он понял.       Малфой аккуратно расстегнул ещё одну пуговицу на её рубашке, которая поддалась легко. Ткань блузки чуть разошлась, открывая взгляду ключицы.       Драко наклонился. Его губы коснулись её шеи не сразу, сначала замерев рядом, настолько близко, что она чувствовала его прерывистое горячее дыхание, обжигающее каждый миллиметр открытой кожи.       Гермиона беззвучно выдохнула, и он улыбнулся, прежде чем оставить первое невесомое касание на её коже. Его губы скользнули по её шее. Она вздохнула. Её пальцы непроизвольно сжались на его плече. Он целовал медленно, не торопясь, его мягкие губы оставляли на её коже сухую дорожку, и каждый новый поцелуй приходился чуть ниже предыдущего. Гермиона запрокинула голову, открывая ему больший доступ, и он воспользовался этим: его язык скользнул по её шее от линии челюсти до ключиц, и тело Гермионы судорожно, мелко содрогнулось.       — Драко…       Его губы медленно скользнули по её коже, оставляя за собой влажную дорожку. Он задержался в её яремной впадине, её пальцы вцепились в его плечи, дыхание сбилось, стало прерывистым.       Она вновь прошептала его имя, когда он прикусил кожу и тут же зализал место укуса.       Гермиона почти неслышно застонала, и в этот самый момент чья-то грубая рука вцепилась в воротник рубашки Драко и с силой отдёрнула его назад. Не удержав равновесия, он отлетел к противоположной стене, ударившись лопатками о каменную кладку.       — Белобрысый слизень! — послышался крик Рона, стоящего с яростью на лице и сжимающего кулаки. — Что ты с ней делаешь?!       Гермиона не успела даже вдохнуть, когда Рон уже рванул к Драко, размахнувшись, и его кулак врезался в челюсть Малфоя. Драко мотнул головой, но не упал. На его губах выступила кровь, и он почти с безумным блеском в глазах широко улыбнулся.       — Рон, нет! — крикнула Гермиона, соскальзывая с подоконника, но Гарри уже оказался рядом. Он накинул на неё свою мантию, закрывая её фигуру собой, и выставил руку, не давая подойти ближе.       — Не смотри, — сказал он, хотя она уже всё видела.       Драко вытер разбитую губу тыльной стороной ладони, посмотрел на кровь, потом перевёл взгляд на Рона.       — Больно, Уизли? — спросил он с ленивой, почти скучающей улыбкой. — Сейчас будет ещё больнее.       Он размахнулся, и его кулак прилетел точно в челюсть Рона. От этого поставленного хлёсткого удара Рон отшатнулся назад и сплюнул кровь на пол.       — Драко, прекрати! — Гермиона попыталась оттолкнуть Гарри, но он стоял намертво, не давая ей возможности подойти.       — Ревнуешь, Поттер? — нагло спросил Малфой, обводя Гермиону взглядом.       И теперь уже Гарри, полностью позабыв о своей задаче удерживать подругу, рванул вперёд.       — Гарри, нет, пожалуйста!       Поттер врезался в Малфоя с такой силой, что они оба отлетели к стене. Его кулак с силой врезался в скулу Драко, и казалось, он сделал это с такой силой, что у того могла сместиться челюсть.       Когда Малфой оттолкнул от себя Поттера, Рон снова кинулся на него, но на этот раз Малфой был готов: он успел уклониться, перехватил руку Уизли и заломил её за спину, слушая, как Рон зашипел от боли, но не собирался сдаваться, ударяя свободной рукой и целя в корпус.       Драко усмехнулся, принимая удар, и тут же поднялся Гарри.       — Прекратите! — крикнула Гермиона. — Драко, не надо, и ты тоже, Рон, остановитесь!       — Он приставал к тебе, — прохрипел Уизли, вытирая разбитую губу. — Я видел.       — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Не приставал. Драко ничего не делал против моей воли, — сказала она, стараясь говорить ровно, хотя её голос всё ещё дрожал от пережитого шока. — Я сама этого хотела.       Рон замер. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Его кулаки медленно разжались.       — Сама? — переспросил он. — Этот похотливый скунс… Он же… Ты хоть понимаешь, что ты говоришь, Гермиона?       Гарри молча стоял позади и не произносил ни слова, но его зелёные глаза смотрели в сторону окровавленного Драко, и в них не было ничего, кроме ледяной неприязни.       Малфой же молчал, всё ещё продолжая вызывающе улыбаться, лениво проводя языком по разбитой губе и пробуя на вкус свою кровь, видя, насколько сильно от его наглого вида кровь в жилах Уизли закипала от ярости.       — Ты ещё пожалеешь, Малфой, — прошипел он.       — Обязательно, — ответил Драко с той же ленивой усмешкой. — Прямо сейчас и начну.       — Хватит! — рявкнула Грейнджер, и оба замолчали.       Она переводила взгляд с одного на другого: с раскрасневшегося Рона с разбитой губой, стоящего и яростно дышащего, на бледного Драко, стоящего со спокойным видом, с кровью, сочащейся из раны на скуле, но продолжающего улыбаться, тем самым выводя из себя и Гарри, и Рона.       — Я всё объясню, только, пожалуйста, вернёмся в башню.

***

      Воспоминания растворяются, оставляя после себя прохладу, растекающуюся по коже мелкими покалываниями. Гермиона делает шаг назад, чувствуя под ногами твёрдый пол гостиной, и тут же разворачивается, чтобы стремительно покинуть квартиру, не глядя на Малфоя, не проронив ни слова, ведь она не может оставаться здесь ни на секунду дольше. Стыд жжёт щёки, растекается по шее, спускается к груди. Она слишком хорошо помнит произошедшее и желает провалиться под землю. Она была не в себе, а он оказался благороднее, чем она могла себе представить.       Она уже делает шаг к двери, когда позади слышит глухой тяжёлый звук, а дальше остаётся лишь тишина.       Она не хочет оборачиваться, но тело будто перестаёт ей подчиняться. Гермиона замирает на месте, сжимая пальцы в кулаки до хруста в суставах. Она не должна оборачиваться, должна просто уйти. Она стоит, глядя в стену перед собой, и считает удары собственного сердца. Раз. Два. Три. А после успевает по меньшей мере с десяток раз проклясть себя за то, что поступает вразрез со здравым рассудком, и медленно оборачивается.       Драко на диване. Сказать, что он на него просто сел, было бы некорректно, ведь, кажется, он рухнул на него парой минут ранее и сейчас сидит, откинувшись на спинку и запрокинув голову. Его глаза закрыты, руки безвольно лежат по бокам, грудная клетка вздымается слишком часто, слишком тяжело, но он упорно продолжает молчать.       И она не может заставить себя пошевелиться, поэтому, как ей кажется, целую вечность смотрит на него из другого конца комнаты.       Его лицо даже не бледное, его скорее можно назвать сероватым, на лбу проступает испарина, бесцветные губы не шевелятся, и, напрягая зрение и присматриваясь, она замечает в уголке рта тонкую алую струйку, медленно сползающую по подбородку вниз.       Малфой выглядит как мертвец.       Гермиона сжимает пальцы в кулаки, впивается ногтями в ладони, но не позволяет себе шевельнуться. Ещё секунду. Ещё одну. Зубы бесшумно стучат друг о друга, во рту пересыхает. Она делает глубокий вдох, а после срывается с места.       Когда она окликает его по имени, он даже не открывает глаз и только слабо качает головой, пытаясь этим самым оттолкнуть её от себя.       — Какого чёрта, — шепчет Грейнджер дрожащим голосом.       Он снова мотает головой, пытается отвести взгляд, оттолкнуть её руку, но нельзя не понять: у него кончились силы. Он даже не может нормально отстраниться от неё, движение получается слабым.       Гермиона смотрит на его бок, на тёмное пятно, расползающееся по рубашке, и перестаёт пытаться спрашивать разрешения. Она сама быстро расстёгивает пуговицы дрожащими пальцами, некоторые из них просто-напросто срывает, а у него нет сил даже на то, чтобы сказать простое: «Нет».       Когда рубашка распахивается, её взгляд замирает. На боку, чуть ниже рёбер, намотан белый бинт, насквозь пропитанный тёмной кровью. В середине окровавленного месива виднеется почти чёрное пятно.       Она тянется к бинту, и в тот же миг ощущает, как его пальцы крепко смыкаются на её запястье. Даже будучи обессиленным, он сжимает так, что кости хрустят. Ей не больно, это скорее предупреждение, чтобы она отступила. Она поднимает взгляд и рассматривает его лицо: зажмуренные глаза, сжатые челюсти, блестящие на лбу капельки пота. Он не смотрит на неё, не произносит ни слова, а она не останавливается. Настойчиво, но довольно аккуратно освобождает запястье и продолжает разматывать бинт, пока ткань отлипает от раны с влажным звуком. Каждый раз, когда она тянет, тело Драко напрягается, мышцы живота сокращаются, но он молчит, и только его челюсти сжимаются до хруста, на шее вздувается вена, дыхание становится чаще и рванее.       Гермиона задерживает взгляд на шраме в области его груди и задумывается о том, что, скорее всего, он является такой же боевой раной, как и та, что сейчас кровоточит.       Спрашивать его об этом шраме, о ране, которая кровоточит прямо сейчас, или вообще о чём-то связанном со всем этим просто бессмысленно, ведь она знает, что он не ответит.       Последний слой отпадает, и перед Гермионой предстаёт зияющая на его боку глубокая рваная рана, воспалённые края которой тёмно-красные, а кожа вокруг приобрела неестественный сине-фиолетовый оттенок. Густая тёмная кровь не хлещет фонтаном, а медленно сочится, стекает по рёбрам, оставляя за собой липкие дорожки.       Гермиона чувствует, как к горлу подступает тошнота. За время войны она видела множество ран, и ей даже казалось, что она привыкла, но как же она ошибалась. К этому нельзя привыкнуть. К самой войне привыкнуть нельзя.       Определить глубину раны она не может просто потому, что не разбирается в этом достаточно хорошо, но она видит, что между широко расходящимися краями почти блестит что-то влажное, содрогающееся, словно живое. Что это? Мышцы? Сухожилия? Она не хочет знать. Кончики пальцев немеют даже от того, что она просто смотрит на то, как медленно, но неостановимо вместе с кровью из него вытекает сама жизнь.       В самом начале, едва перед её взором открылась рана, она подумала о том, почему Драко не заживил её, использовав магию. Почему он прибегнул к столь долгому, болезненному и уж точно не самому приятному способу лечения, пренебрегнув более лёгким путём? Но теперь ответ предстал прямо перед её глазами. Что бы то ни было, вонзившееся в него, было ядовито, и простым заживляющим заклинаниям справиться с заражением тканей просто не под силу. Поэтому кровь до сих пор не останавливается, а рана не может затянуться.       — Почему ты ничего не сделал с этим? — шепчет она, боясь прикоснуться к нему.       А что, если уже поздно? Что, если часть яда всё ещё внутри него?       Он упорно продолжает молчать, но сейчас хотя бы смотрит на неё. Она не может даже предположить, о чём он думает, но, кажется, он бы хотел, чтобы она его оставила.       Гермиона поднимается с места, быстро оглядывается и замечает на столике у дивана бутылку огневиски, которую берёт в руки, быстро преодолев расстояние до стола. На серебряном подносе лежит чистая тканевая салфетка, которую она вымачивает в остатках янтарной жидкости и возвращается к Драко.       — Будет больно, — коротко говорит она, вновь присаживаясь рядом с ним. Она не спрашивает разрешения, потому что знает, каким будет его ответ.       Она прижимает салфетку к краю раны, и Драко шипит сквозь стиснутые зубы. Его тело напрягается, почти выгибается от боли, пальцы впиваются в подлокотник, но он не издаёт ни звука, кроме этого шипения, а Гермиона тем временем аккуратно промывает рану, убирая сгустки запёкшейся крови. Огневиски шипит, соприкасаясь с воспалённой кожей, и каждый раз, когда ткань касается раны, тело Драко содрогается, но он упорно молчит, лишь учащая дыхание.       Она не умеет делать это, но ориентируется на собственный жизненный опыт. Она видела, как подобные процедуры проводили военные колдомедики, да и ей самой пару раз промывали раны.       Раз Малфой не может воспользоваться магией, он должен ходить на перевязки, но, судя по состоянию его раны, за всё это время он был там лишь однажды.       Когда большая часть крови убрана, она отбрасывает салфетку и достаёт палочку. Она пытается сконцентрироваться, направляя её на рану. Ничего сложного, правда? Просто при помощи нескольких движений остановить кровь, чуть подтянуть края. Вылечить всё сразу у неё не получится, ведь яд всё равно блокирует большую часть магии, но она может хотя бы замедлить кровотечение, попытаться дать ему шанс.       Когда она шепчет заклинание, из палочки вырывается тусклый золотистый свет, который медленно окутывает рану, и её края чуть заметно сдвигаются, кровь перестаёт сочиться так сильно, как раньше. Драко дёргается, но всё ещё молчит, и Гермиона искренне восхищается его выдержкой, потому что может поклясться: ему невыносимо больно.       Свет на кончике палочки медленно гаснет. Гермиона выдыхает и поднимается, чтобы подойти к шкафу, стоящему в углу комнаты. Никакой одежды там нет, разве что стопка чистого белья на нижней полке, остающаяся чистой благодаря магии. Она хватает первую попавшуюся простыню и рвёт, не обращая внимания на треск ткани и летящие нитки.       Драко молча смотрит на неё тяжёлым полуприкрытым взглядом, когда она возвращается к нему и, ничего не говоря, складывает одну из полос в несколько слоёв, а затем прижимает к ране. Он резко вздрагивает, ощущая новую волну боли, но держит себя в руках, пока она начинает перевязывать его, плотно обматывая туловище и фиксируя повязку, чтобы кровь не пошла снова. Он ощущает, как её пальцы скользят по его бледной коже, по рёбрам, проступающим мышцам. Она не останавливается, затягивает последний узел и расправляет складки.       — Готово, — шёпотом произносит она, а после, не глядя на Малфоя, при помощи магии очищает от крови свои руки. — Я не разбираюсь в этом, но, судя по тому, насколько сильное у тебя кровотечение, это не норма, и ты давно уже должен был обратиться к целителю.       Он молчит. Она поджимает губы.       Грейнджер уже хочет встать, уйти, дать ему и себе прийти в себя, позволить ему остаться одному и отдохнуть, когда слышит его негромкий хриплый голос:       — Останься. От одного его слова её сердце будто перестаёт биться, а тело — подчиняться разуму. Она замирает, а после медленно поворачивает голову и смотрит на него. Голова Драко откинута назад, он не открывает глаз, дышит сквозь стиснутые зубы. Его лицо всё такое же бледное, на лбу виднеется испарина, губы сухие, и в уголке рта виднеется подсохшая кровь. Он выглядит таким уставшим, таким потерянным, что у неё что-то до боли сжимается в груди.       Он не повторяет, не объясняет, больше не просит. Одно слово, и он замолкает, потому что знает: она слышала.       Гермиона смотрит на него долгую секунду, которая растягивается, как ей кажется, в целую вечность. Она рассматривает его лицо, прилипшие ко лбу влажные пряди волос, тёмные синяки под глазами и не знает, что делать. Разум подсказывает: уйти, не усложнять то, что между ними происходит, не запутывать всё ещё больше, но тело не подчиняется.       Драко чувствует её колебания. Его веки медленно поднимаются, и покрасневшие серые, уставшие глаза находят её лицо. Он ничего не говорит, просто смотрит.       Гермиона сглатывает, но ком в горле не проходит, сколько бы она ни пыталась. Она молчит секунду, две, пять, десять, а потом коротко кивает и слышит, как Драко почти неслышно выдыхает, будто всё время её раздумий он сидел, задержав дыхание.       — Холодно, — хрипло произносит он.       Гермиона растерянно оглядывается.       — Я могу наложить согревающие чары, — предлагает она. — Или принести плед, если тут где-то… — она уже хочет подняться, поискать, но он молча тяжело качает головой и сглатывает. Она видит, как дёргается его кадык, и, не говоря больше ни слова, Малфой начинает осторожно двигаться.       Получается медленно, каждое движение даётся ему с трудом. Она видит, как напрягаются мышцы его пресса, на лбу выступают новые капли пота. Драко разворачивается, подтягивает ноги на диван, а потом доверчиво опускает голову ей на колени.       Гермиона замирает. Дышит через раз, приоткрыв рот, потому что иначе воздуха не хватает. Её пальцы подрагивают. Она смотрит вниз, на его светлую макушку, на то, как его плечи постепенно расслабляются, дыхание становится ровнее, и в воспоминаниях вспыхивают эпизоды из того времени, когда он окровавленный вваливался в её комнату, а после засыпал на её коленях, прямо как сейчас.       Тогда она желала его убить, чтобы сбежать из заточения, но сейчас происходящее ощущается иначе. Даже когда её взгляд скользит к его поясу, где виднеются нож и кобура с палочкой внутри, она уже не хочет выдернуть палочку, ткнуть ею в шею Драко, наслать убивающее заклинание или молча перерезать ему глотку, аккуратно вытащив нож.       При желании она может сделать всё это. Сейчас он слишком беззащитен, слишком ей доверяет, впрочем, как и всегда. Она поражается тому, что он, даже если допускает мысль, что она может его убить, всё равно не пытается себя обезопасить. Откуда в нём столько уверенности в том, что она не сделает этого? Почему он не пытается хоть как-то подстраховаться? Ей хватит нескольких секунд для этого, а состояние, в котором пребывает он, будет верным помощником в убийстве вражеского генерала. В первую очередь она — солдат противоборствующей армии, а уже после — та самая Гермиона, что живёт в его воспоминаниях.       Если она убьёт его прямо сейчас, то получит прощение от Ордена. Более того — будет вознаграждена.       Ему стоит быть менее доверчивым по отношению к ней, если однажды он не желает захлебнуться в собственной крови, видя перед собой смерть с так хорошо знакомыми ему карими глазами.       — Как Гарри и Рон вели себя дальше? — шёпотом спрашивает она. — Они долго злились?       Он кивает, не размыкая глаз.       — Но ведь они тебя приняли?       Она видит, как его губы изгибаются в едва заметном хищном оскале. И без слов ей ясен ответ: конечно, нет, они никогда не приняли бы то, что их подруга могла связаться с кем-то наподобие Малфоя. Даже сейчас она и сама это понимает, поэтому ещё в самом начале попросту не поверила ему.       — Драко, — почти неслышно шепчет она.       Он не отвечает, но слышит — это она определяет по тому, как его дыхание чуть сбивается.       Гермиона медленно, очень медленно поднимает руку, останавливается на секунду, сомневаясь, а потом опускает пальцы ему на волосы. Мягкие, приятные на ощупь, как и раньше. Светлые пряди скользят между её пальцами, и она начинает аккуратно их гладить.       Драко тяжело выдыхает, будто её прикосновения даруют ему истинное успокоение, и Гермиона продолжает, зарываясь пальцами глубже, массируя голову, отмечая, как грудная клетка поднимается и опускается в спокойном, размеренном ритме, делая дыхание глубже и ровнее. Она чувствует, как напряжение уходит из его плеч, тело расслабляется, как он проваливается в сон. Гермиона продолжает гладить его волосы, но теперь её взгляд медленно скользит ниже.       Она рассматривает его, лежащего сейчас на её коленях, выглядящего беззащитным, уязвимым и совсем не похожим на того самого генерала Пожирателей смерти — Драко Малфоя. Она задерживает взгляд на его широких плечах, с виднеющимися даже тогда, когда он расслаблен, чёткими линиями мышц. Она рассматривает его руки, отмечает каждую так хорошо проступающую вену, длинные пальцы, которые всего несколько минут назад сжимали её запястье, силу которых она чувствовала даже сквозь слабость его состояния. Его острые скулы сейчас сглажены мягкостью сна, в который он провалился. Она ощущает тепло его тела, смотрит на его лицо и не может отвести взгляд от умиротворения, разлившегося по его чертам. Больше нет той самой привычной маски надменности, напряжения и выражения отстранённости, которое он натягивал каждый раз. Его губы чуть приоткрыты, ресницы дрожат на щеках, на лбу больше нет испарины, бледная кожа разгладилась.       Он красивый.       Эта мысль не нова, она всегда это понимала просто потому, что не могла этого не замечать. Невозможно не осознавать это, смотря на него. Гермиона никогда не позволяла себе открыто думать об этом, но прямо сейчас, в эту самую секунду, он лежит на её коленях, и её пальцы всё ещё запутаны в его волосах, а тишина не позволяет не думать об этом.       Он красивый, очень красивый, но это не имеет значения, потому что он не принадлежит ей.       Гермиона закрывает глаза на секунду, прогоняя эту липкую, горькую, но такую правильную мысль, но она возвращается вновь, заставляя осознавать.       Он не её. Он никогда не был её. Даже в те минуты, когда они были ближе, чем сейчас, когда он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом чёртовом мире, даже когда его пальцы касались её кожи, а его губы шептали её имя.       Он принадлежит Астории. Своей жене. Той, с кем он связан обязательствами, обещаниями, жизнью, которую они должны делить. Он принадлежит той, чьё имя произносят вслух, обозначая их близость, чьё место рядом с ним, той, чьё лицо она видела в воспоминаниях и на фотографиях.       Гермиона открывает глаза, смотрит на спящего Драко и осознаёт, что не имеет на него права. Как бы ни пыталась об этом не думать, словно это поможет что-то изменить, она знает обратное.       В какой момент она успела начать отчаянно желать его близости? Кажется, это было с самого начала. Неосознанно, но почему-то внутренне её тянуло к нему. Быть может, потому что тело помнило его прикосновения, где-то под коркой сознания что-то ныло и просилось наружу, чтобы быть ближе к нему.       Гермиона наклоняется ниже. Её губы мягко касаются его тёплой щеки. Она целует аккуратно, совсем невесомо, потому что боится разбудить.       Она выпрямляется и неслышно выдыхает. Её пальцы всё ещё машинально гладят его волосы.       Да, он не её, но сейчас, в тишине ночи, он здесь, с ней, и безмятежным сном спит на её коленях, а единственной, кто остаётся рядом с ним, является она. Но она может позволить себе лишь этот невинный поцелуй, потому что помнит, чей он на самом деле.