Военный трофей Драко Малфоя

      Зеленоватое пламя камина общей гостиной Слизерина в очередной раз взметнулось вверх, выплюнув сноп искр. Искажённое безумием лицо Беллатрисы Лестрейндж снова, после пары небольших помех, завиднелось среди языков пламени.       Драко стоял напротив камина, уже на протяжении не менее пятнадцати минут слушая разглагольствования своей тётушки о том, насколько велик и могуществен Волдеморт, что, говоря откровенно, ввиду её фанатичной навязчивости не могло не раздражать.       — Наш Лорд наконец-то доволен, Драко, — голос тётушки сочился мёдом. — Рука правосудия опускается на головы семей грязнокровного отребья, и никто не встанет у неё на пути. Его власть абсолютна, и совсем уже скоро те, кто осквернял наш мир своей ничтожной кровью, будут выжжены дотла.       Она замолчала, давая своим словам пропитать сырой холод подземелий, а затем продолжила с ещё большим жаром:       — Ты читаешь газеты? — в её голосе звучало удовлетворение. — «Ежедневный пророк» строчит о пропавших семьях, а авроры… — она сухо рассмеялась, — эти никчёмные псы не справляются. Министерство, конечно, в панике и пытается предавать этим делам минимальную огласку. Как же это жалко.       Конечно же, Лестрейндж не устраивали действия Министерства магии. Она ожидала, что о группе людей, считающих себя вправе вершить собственное правосудие, заговорят во всей магической Британии, и подход, проводимый правительством, её явно не устраивал.       Драко молчал, глядя в пляшущие языки пламени. Перед глазами стояло лицо Гермионы, сегодня стоявшей посреди библиотеки, о чём-то задумавшейся и перекатывавшей на языке карамельную конфету. Видит Мерлин, он мог смотреть на неё целую вечность, и это не сумело бы ему надоесть.       Он предпочёл бы именно сейчас оказаться хотя бы где-то поблизости от Грейнджер, чтобы хотя бы молча посмотреть на неё со стороны, чем выслушивать слова Беллатрисы о величии того, кого она едва ли не обожествляла.       — Как продвигается работа со шкафом? — внезапно она сменила тему. — Наш Лорд ожидает результата, Драко, прошло уже много времени, а он долго ждать не намерен, — она понизила голос до шёпота. — На кону стоит слишком многое, ты и не представляешь насколько…       — Я работаю над этим, — сухо ответил он, сцепив зубы. У него не было желания в сотый раз выслушивать это. Подобные разговоры в какой-то момент стали ему поистине ненавистны и крайне противны.       — Вот и славно, — в её голосе вновь зазвучала непринуждённость. — Кстати, о грязнокровках… — на мгновение пламя колыхнулось, словно она не могла вспомнить что-то незначительное, недостойное внимания. — Эта, с кудрями, Грейнджер, кажется. Та, что вечно бегала за Поттером и в детстве сильно тебя раздражала, помнишь?       Она усмехнулась, словно речь шла о досадной мухе, которую наконец-то можно будет прихлопнуть.       — Сейчас у тебя есть шанс, ведь вся эта возня с пропавшими… — она небрежно повела рукой, даже не закончив мысль. — Одной больше, одной меньше. Авроры умывают руки, Министерство трусливо отводит взгляд. Если эта Грейнджер когда-нибудь попадётся под руку… месть — сладкое блюдо, которое стоит подавать холодным.       Драко почувствовал, как на спине выступил ледяной пот, но выражение его лица не дрогнуло. Он позволил себе лишь тень надменной, брезгливой улыбки.       — Грейнджер? — переспросил он так, будто пытался вспомнить, о ком шла речь. — Тётушка, неужели вы думаете, что я стану марать руки о какую-то грязнокровку, пусть даже и старую знакомую? — он сделал шаг к камину, намеренно сокращая дистанцию, чтобы его лицо оказалось в зловещем отблеске пламени. — Она — ничто. Песчинка. Пусть Поттер и все остальные бегают за ней, пытаются защитить её, ведь это отвлекает их внимание от действительно важных вещей.       — Скажем, ты мог бы действовать не напрямую, а помочь нам разузнать информацию о её грязнокровных родителях, — она понизила голос до шёпота. — Давай же, Драко, вспомни, как она тебя раздражала. От тебя требуется лишь чуточка информации.       Драко выдержал паузу, позволив своим серым глазам встретиться с безумным взором тёти.       — Меня интересует только служение нашему Лорду и выполнение его поручений. Шкаф, тётушка. Всё остальное — пустая трата времени и сил.       Он не дрогнул.       Беллатриса смотрела на него несколько долгих мгновений. Пламя колыхалось, бросая тени на её впалое лицо.       — Что ж, — наконец протянула она с ноткой разочарования. — Ты прав, мой мальчик. Нам не стоит отвлекаться на мелочи, когда рядом возвышается великая цель. Продолжай работу над шкафом и знай, что наш Лорд помнит о тебе.       — Я не подведу.       Пламя дёрнулось в последний раз, и профиль Беллатрисы растворился, оставив после себя лишь запах гари и сажи. Драко медленно выдохнул, прислонившись лбом к холодному камню каминной полки.       Если бы когда-нибудь Грейнджер услышала подобное… Он знал, насколько большое значение для неё имел вопрос, связанный с родителями. Не так давно она увлечённо рассказывала ему истории из своего детства, рассказывала о том, в чём именно заключается профессия мистера и миссис Грейнджер, и о том, почему многие дети и даже взрослые их боятся. Слушая её рассказы, он невольно ассоциировал их в своей голове с палачами, организовывавшими пытки, но то, как она рассказывала о том, насколько они замечательные, всё же заставляло его задумываться.       Грейнджер…       Она занимала все его мысли, и это было невозможно контролировать. Он впервые узнал о том, что значит… полюбить кого-то? Изначально ему казалось, что это была влюблённость, но с каждой секундой и с каждой новой мыслью о ней он лишь сильнее убеждался в том, что это нечто куда более глубокое.       Он готов был молчать вечность, готов был стоять в тени, стирая собственное существование в пыль, лишь бы его взгляд изредка касался её силуэта. Если звёзды на небе погаснут, он будет смотреть на неё, сгорая дотла, даже не смея приблизиться. Ему казалось, что он согласен даже на то, чтобы просто дышать с ней одним воздухом и считать это жизнью, потому что даже сама мысль о её существовании была для него жизнью.       Но вся эта тишина была ложью.       Каждый его вдох, каждый взгляд, каждое сказанное ей слово утопали в трясине обмана, и он сам затягивал себя в эту топь всё глубже и глубже. Он лгал ей о метке, о заданиях и приказах Тёмного Лорда, о том, кого целовал до неё и кому ещё предстояло умереть от его руки. Он лгал даже тогда, когда молчал, потому что безмолвие скрывало больше, чем могли бы выдать тысячи слов.       Находясь рядом с ней или просто думая о ней, порой он панически боялся того, что вся его ложь однажды может прорваться наружу. Он боялся того, что её глаза могут наполниться болью и разочарованием. Порой он тонул и задыхался в этом болоте собственных измышлений. Каждая новая встреча с ней становилась очередным камнем, который он добровольно клал себе на грудь, чтобы однажды проснуться погребённым заживо под тяжестью собственной лжи. Он хотел остановиться, видит Салазар, желал этого, знал, что должен однажды рассказать правду, пока ещё не стало слишком поздно, пока в её глазах ещё могли теплиться надежда и свет, но его губы смыкались, язык прилипал к нёбу. Он не мог заставить себя сделать это, потому что знал, что может её потерять, и, скорее всего, так бы и случилось, расскажи он ей всё.       Он слишком глубоко зарыл себя в эту яму, и свет уже был почти не виден. Единственным источником света была она, и лишиться его он не мог.       Он был недостоин её.       И всё же он продолжал лгать. Продолжал встречаться с ней, целовать её, слушать её откровения, смотреть в её глаза и делать вид, будто завтра существует. Будто у них есть это самое завтра.       А всего два дня назад отец, стоя по ту сторону каминной сети, с ледяным спокойствием и тоном, не терпящим возражений, открыто обрушил на него свои планы насчёт будущего. Люциус говорил о его браке с Асторией Гринграсс. Он не спрашивал, не давал возможности сделать выбор, а просто поставил перед фактом, сказав об одобрении этой идеи Волдемортом, которого мистер Гринграсс любезно оповестил.       Сначала Драко пытался возражать, а после замолчал, потому что понял, что слова не решают ничего. По крайней мере, его слова. Он молчал, стоя на коленях перед камином в гостиной Слизерина, сжимая пальцами каменный край очага, и слушал, как отец размеренно перечислял выгоды союза: влияние, связи, защиту. Ни слова о чувствах. Он рассуждал так, словно и Драко, и Астория были всего лишь пешками на шахматной доске.       Драко чувствовал, как эта новость въедалась под кожу, отравляла кровь, горьким комом застревала в горле. Астория. Не Грейнджер. Имя младшей Гринграсс вызывало в нём если не рвотный рефлекс, то приступы ледяной ярости. Он успел возненавидеть и её имя, и то давление, которое следовало за каждым его упоминанием.       Никогда. Он мог поклясться, что ни за что в жизни не допустил бы того, чтобы планы их семейств воплотились в жизнь. Как он мог бы согласиться на брак с Асторией, когда все его мысли были заняты Гермионой? Разве подобное возможно?       Не такой он представлял свою жизнь после принятия метки. Он тонул, и с каждым днём трясины лжи становилось только больше.       — И долго ты собирался меня обманывать? — негромко спрашивает Гермиона, и Малфою не нужно даже переводить взгляд на неё, чтобы по одному только голосу определить её явное неодобрение его поведения в прошлом.       — Как говорится, тайное всегда рано или поздно становится явным, — спокойно отвечает он, прежде чем воспоминания из подземелий сменяются другими.

***

      Они перенеслись в общую башню старост. Дверь с грохотом захлопнулась перед лицом Драко, едва не ударив его по носу.       — Позволь мне всё объяснить тебе, Гермиона! — громко произнёс он, дёргая за ручку.       Гермиона, стоявшая по ту сторону двери, ничего не ответила, и он продолжил свои безуспешные попытки ворваться внутрь.       — Всё не так, как тебе могло показаться! Просто выслушай меня, прошу тебя!       Он стоял, прижавшись лбом к тёмному дереву, и лишь спустя несколько минут дверь медленно отворилась, и перед ним показалась разъярённая Грейнджер с растрёпанными волосами и раскрасневшимся лицом.       Бледную щёку Малфоя тут же обожгла громкая пощёчина, оставив на ней ярко-алый след. Несколько минут назад она совершенно случайным образом услышала его разговор с Блейзом, произошедший в совятне. Он ненавидел небеса за то, что так совпало: Грейнджер оказалась там именно в тот момент, когда он поведал Блейзу об очередном уже почти не скрываемом намёке на то, что в будущем Малфою придётся связать себя узами брака с чистокровной, о том, что обе семьи уже всё решили за них.       — В роли кого ты меня видел, Малфой? — прошипела она, смотря на него снизу вверх. — Ты сам пять минут назад сказал Блейзу, что не можешь отказаться от брака с чистокровной.       — Ты не всё слышала, — попытался оправдаться он. — Я правда не хочу этого и люблю только тебя.       — Просто скажи мне, тебе давно известно о том, что родители кого-то тебе подыскали?       Он замолчал, переводя взгляд на пол, и девушка закивала, сдерживая истерический смех, рвавшийся наружу. Для неё это было куда громче и многословнее любого ответа, который он мог бы произнести.       — Тогда какого чёрта всё это было?       — Я люблю тебя, — прошептал он и попытался приблизиться, но она выставила перед собой руку, не позволяя ему подойти. — Я всё решу, обещаю, никакой другой не будет.       Драко внимательно смотрел ей в лицо, и внутри него что-то выло от отчаяния.       Он видел, как с её лица медленно сходил гнев, оставляя после себя пустоту. Щёки Гермионы всё ещё пылали алым, но теперь это был лихорадочный жар обиды и унижения. Губы, ещё недавно сжатые в тонкую линию, дрогнули.       А её глаза… Салазар, этот взгляд…       Глаза, всегда источавшие свет, потускнели от разочарования, выедавшего её изнутри. В глубине карих радужек, где ещё недавно теплилось доверие, теперь зияла пустота, будто в одночасье тот, кого она знала сотню лет, оказался незнакомцем, которого она видела впервые.       Гермиона выглядела так, словно её предали. Нет. Всё было куда хуже, ведь она выглядела так, словно предала саму себя, изначально поверив Малфою.       Её рука, всё ещё выставленная перед собой, дрожала. Он знал: Грейнджер ему больше не верила. Её вера разбилась о его молчание, и теперь она стояла по ту сторону невидимой стены, которую он сам возвёл между ними.       Гермиона смотрела на него, и в её взгляде было столько разочарования, что ему захотелось провалиться сквозь землю. Это не была ненависть или презрение, а именно разочарование.       Он знал, что где-то глубоко внутри неё ещё тлела искра надежды. Он видел её и понимал, что если сейчас не скажет что-то, если не сделает что-то, она погаснет навсегда.       Один из самых страшных ночных кошмаров Драко воплотился в жизнь.       — Поклянись, что больше ты не обманываешь меня ни в чём, — хрипло выдавила из себя девушка. — Поклянись мне, Малфой, что это единственное, что ты скрывал от меня!       Он поджал губы.       — Клянусь, что я не хочу тебя обманывать и что я люблю тебя больше жизни, Гермиона…       — Я не об этом тебя спрашивала, — разочарованно прошептала она, прежде чем вновь закрыть перед ним дверь.

***

      Когда Драко толкнул тяжёлую дубовую дверь в «Боргин и Бёркс», она отворилась с протяжным скрипом. Улица Хогсмида осталась снаружи, унося с собой серое небо и холодный ветер.       Внутри магазина пахло пылью и старым деревом. Мерцание свечей, стоящих на прилавке, добавляло этому месту особую мрачную атмосферу.       Драко не был здесь уже несколько месяцев. Его взгляд скользнул по витринам, вскользь изучая заколдованные маятники, застывшие в вечном движении; зеркала, в которых вместо отражения плыли чужие лица; амулеты, гудевшие на низкой, почти неразличимой, едва слышной ноте.       — Мистер Малфой уже здесь, — прошамкал хозяин магазина и учтиво кивнул. — Вас ждут.       Драко не удивился. Он знал, что отец бывал здесь чаще, чем хотелось бы признавать, но, говоря откровенно, получить от него послание о сегодняшней встрече именно в этом месте было неожиданно.       В задней комнате, куда посторонним вход был запрещён, его уже ждали. Люциус Малфой стоял у стеллажа с артефактами, разглядывая что-то, спрятанное в резной шкатулке из чёрного дерева. Услышав шаги, он не обернулся и только чуть склонил голову, давая понять, что заметил сына.       — Закрой дверь, Драко, — спокойно сказал он и остался дожидаться щелчка замка.       Драко подошёл ближе, и только теперь отец наконец повернулся к нему. Лицо Люциуса было спокойным.       — Ну, — Люциус прошёлся вдоль стеллажа, кончиками пальцев ладони, облачённой в чёрную перчатку, касаясь резных деревянных рам. — Как продвигается работа со шкафом?       Драко тоже не удивился. И в самом деле, не об оценках в школе, делах или прочей подобной чуши мог бы спросить его отец в первую очередь. Он выдержал паузу ровно настолько, сколько нужно, чтобы не показаться слишком поспешным в ответе.       — Работа почти завершена, отец, — наконец ответил он. — Осталось укрепить петли и провести финальную калибровку. Ещё несколько недель, и он будет готов.       — Несколько недель, — задумчиво повторил Люциус. — Тёмный Лорд ожидал, что будет куда быстрее.       Драко молча пожал плечами.       — Слишком долго… Есть то, что тебя отвлекает?       — Учёба, обязанности старосты, — легко ответил он.       — Надеюсь, это всё. Не забывай о своём служении Тёмному Лорду.       — Я это помню, отец.       — Помни, — Люциус взял с полки какой-то амулет, покрутил его в пальцах и поставил обратно. — И не заставляй меня напоминать об этом снова.       Руки Драко сжались в кулаки, но он знал, что виновником всего происходящего был никто иной, как он сам. Он сам принял метку, потому что в тот момент считал это великой честью и долгом, который должен был выполнить наравне со всеми представителями чистокровных семейств, присоединившихся к рядам Тёмного Лорда. Он сам выбрал служить ему, сам выбрал свой путь, а тот факт, что лишь после на него снизошло осознание, не интересовал никого.       — Я говорил с отцом Астории, — внезапно продолжил отец. — Вопрос решён.       Драко замер. К горлу подступила тошнота, поднявшаяся от желудка по пищеводу вверх.       — К концу года будет объявлено о вашей с Асторией помолвке, сама свадьба состоится после окончания школы. Гринграссы — достойная партия, и этот союз укрепит наши позиции перед Тёмным Лордом.       — Нет, — твёрдо отрезал Драко.       Люциус не повернулся. Наверное, он просто не расслышал или предпочёл сделать вид, что не расслышал.       — Я сказал: нет, — повторил Драко, так и не дождавшись реакции отца. — Я не женюсь на Астории.       Теперь уже отец повернулся. Его серые глаза сощурились, на лбу пролегла едва заметная глубокая морщина.       — Не женишься? — переспросил он таким тоном, будто сын только что сообщил, что решил самовольно отказаться от магии и стать маглом.       — Неужели ты думаешь, что кто-то из семей Священных двадцати восьми будет спрашивать разрешения у своих отпрысков?       Конечно, Драко мог бы сказать, что да, кто-то уж точно стал бы спрашивать, и даже мог бы привести в пример семейство Уизли, но он прекрасно знал, что это моментально приведёт отца в бешенство, а Малфой хотел бы попытаться решить этот вопрос настолько спокойно, насколько это вообще могло бы быть возможно.       — А следовало бы, — Драко выдержал его взгляд. — Это моя жизнь, моё будущее, моя жена. Насколько мне известно, тебя никто не вынуждал жениться на моей матери, ровно также, как и её выходить замуж за тебя.        Люциус медленно шагнул к нему. Его лицо было нечитаемым, но глаза источали абсолютную молчаливую ярость. Этот взгляд Драко помнил ещё со времён детства, когда отец вслух не произносил своего неодобрения, но от одного только его взгляда становилось не по себе, но отступать он не собирался.        Гермиона не разговаривала с ним уже на протяжении двух дней. Она избегала его, даже не смотрела в его сторону, словно он сам когда-нибудь по собственному желанию выбрал бы жениться на Астории. Она не хотела его даже слушать, и, насколько ему было известно, показательно пригласила на прогулку в Хогсмид Голдстейна.       Нет, Малфой почти не мог ревновать её к нему, потому что было бы глупо предположить, что такая девушка, как Грейнджер когда-нибудь всерьёз могла бы взглянуть в сторону ничтожества Голдстейна. Да, он лип к ней, словно мерзкий грязный таракан к прекрасному цветку, но Драко и сам видел, насколько Гермиону тяготила его компания, хотя она и пыталась это отрицать. Всё это было лишь игрой, но он и сам понимал, что заслужил это.       Он виноват перед ней, разочаровал её, и знал, что она не простит его, пока он не сможет подтвердить свои намерения по отношению к ней действиями. Он мог лишь надеяться на её прощение, но пока говорить об этом было слишком рано.        — Всё, что у тебя есть: имя, состояние, положение, — всё это дал тебе я, и я же могу это забрать. Ты забываешься, Драко.        — Нет, отец, это ты забываешься, — голос Драко дрогнул, но он заставил себя говорить твёрже. — Я не люблю Асторию, а она меня.        — Сентиментальность — удел слабых, — отрезал Люциус. — Твой долг — продолжать наш род, укреплять союзы и самое главное — служить Тёмному Лорду.        — А если я откажусь?       Люциус усмехнулся.        — Не откажешься, — ответил он так, словно говорил очевидное.        — Откажусь.       — Не откажешься, — голос отца стал твёрже.         Драко сжал челюсть так сильно, что заныли зубы. Спокойствие отца выводило его из себя, и где-то внутри он закипал от ярости и его самоуверенности. Ему хотелось закричать, разбить эту чёртову шкатулку, которую держал в руках отец, хотелось рассказать почему он никогда не сделает того, о чём заявлял отец, но он знал, что не может сделать это. Хотя бы потому, что он точно знал, что если вдруг отец узнает о Гермионе, он сделает что угодно для того, чтобы избавиться от препятствий для создания этого чистокровного союза, а с недавних пор, с появлением особой группы людей Волдеморта, занимающихся подобными вопросами, сделать это не составило бы особого труда.        Вместо того, чтобы во всей красе выказать свою несдержанность и наговорить лишнего, Драко вдруг широко и почти умиротворённо улыбнулся.        — Я не могу жениться ни на Астории ни на любой другой девушке, которую ты мне можешь предложить, отец, потому что… — его лицо на секунду приняло задумчивое выражение, но мысль вспыхнула моментально, — я хочу стать священником.        Каменная маска на лице отца на мгновение дрогнула, а после на лице образовалось нечто схожее на слишком плохо сдерживаемую неприязнь.        Драко же, напротив, подобное изменение в лице отца привело едва ли не в открытый восторг. Было слишком упоительно наблюдать за тем, как неверие медленно сменялось осознанием того, что есть хотя бы мельчайшая вероятность того, что всё это может быть не ложью. Осознанием того, что планы, выстроенные отцом на будущее, едва ли не расписанное по пунктам, в одночасье могут обрушиться, столкнувшись с суровой действительностью.       — Я долго думал об этом и понял, что хочу найти себя в борьбе с духовным разложением чистокровного общества, — он пытался подавлять улыбку, глядя на то, как нижняя губа отца подрагивает. — Увы, я должен буду принести в жертву возможность продолжения нашего рода и дать обет безбрачия, но я готов принять эту жертву.       — Прекрати этот фарс, Драко, — сквозь зубы с раздражением процедил Люциус. — Твоё «духовное разложение» закончится ровно в тот момент, когда я лишу тебя наследства рода Малфоев. Если подобные слухи дойдут до Тёмного Лорда, единственное, что ты найдёшь в своей борьбе, — место на семейном кладбище, и, поверь, никакой обет безбрачия тебе там не понадобится.       — Я абсолютно серьёзен, отец, — хищно улыбнулся Драко. — Либо я стану священником, либо моё имя будет высечено на надгробном камне, и я принимаю этот выбор. И надеюсь на то, что ты сделаешь хорошее пожертвование монастырю, в который я уйду сразу после школы.       Люциус медленно выдохнул, и его лицо из багрового стало пепельно-серым, и Драко ещё с самого детства знал, что это было верным признаком того, что ярость отца перешла в холодную, расчётливую стадию.       — Ты хочешь играть в эти игры, Драко? — тихо спросил Люциус, подавшись вперёд. — Хорошо.       — Я не играю, отец, — с совершенно невинным видом пожал плечами Драко, растягивая губы в довольной ухмылке. — Я предупредил, а вот что ты сделаешь с этой информацией — уже явно не моя забота.       — Я не позволю тебе превращать имя Малфоев в посмешище. Астория будет твоей женой, и ты закроешь эту тему раз и навсегда, — отчеканил Люциус, сверля сына взглядом.       — Закрою, — легко согласился Драко. — Как только ты докажешь мне, что брак по расчёту угоден небесам больше, чем обет безбрачия и служение высшей цели, так что удачи с этим, отец.       Люциус молчал несколько секунд, изучающе глядя на сына, а потом уголок его губ дёрнулся в холодной полуулыбке.       — Что ж… раз ты так жаждешь служения высшим силам, я организую тебе эту возможность.       Воспоминание медленно расплывается перед глазами, а после время словно замирает.       — Как тебе подобное только в голову пришло? — почти не веря в увиденное, шепчет Грейнджер, обернувшись к Малфою.       Он с улыбкой пожимает плечами, а после, упираясь спиной в стену, на несколько секунд задерживает взгляд на потолке, будто всего на пару мгновений с головой погружаясь в какие-то свои личные воспоминания, которые не имеет желания транслировать ей, а потом всё же решает заговорить.       — Сначала я не придал словам отца значения, думая, что этот разговор заставил его сдаться и отступить, но уже через три дня я собирал свои вещи, ещё не зная для чего и что меня будет ждать. Когда я возвращался в Мэнор, я ожидал тяжёлый разговор с отцом и думал, что сразу после вновь вернусь в школу. Знаешь, куда можно сослать того, кто решил, что станет священником? — ухмыляется он.       Гермиона приближается почти вплотную и встаёт рядом с Драко, в точности так же, как и он, упираясь спиной в стену.       — Каково же было моё удивление, когда, едва я сошёл с поезда, встретил отца и ещё двух неизвестных мне людей. Никогда не забуду, с каким победным выражением лица он вручил мне билет до чёртова Лиона. Даже не до конечной станции, а оттуда на какой-то повозке я должен был добраться до деревни, название которой не выговорил бы даже под Круциатусом. От деревни мне пришлось преодолеть два часа тряски в тележке с картошкой, которой управлял молчаливый старик, пахнущий козлами и вековой обидой на весь мир.       Гермиона закусывает губу, пытаясь не смотреть на него.       — Я, наследник древнейшего рода, ехал на полу среди мешков с гниющими овощами, потому что «брат Марсель», — с неприязнью акцентирует он, — так звали этого типа, искренне считал, что сиденье в кабине предназначено только для «христиан, а не для язычников с нарисованным дьяволом на руке». Брат Марсель долго плевался и кропил меня святой водой, твердил себе под нос, что везёт в монастырь «самого Сатану в светлом парике», и к концу поездки я был мокрым, замёрзшим и кашлял ладаном.       — Не могу поверить в то, что твой отец мог поступить с тобой подобным образом.       Он негромко смеётся.       — Аббатство Святого Космы… Боже, что это было за место: каменные стены, высасывающие тепло из костей, монахи, которые не разговаривали, а только шипели, когда я пытался задать вопрос, и чёртов старик настоятель. Мой отец оказался гением садизма. Он не столько хотел меня наказать, сколько хотел, чтобы я сломался, чтобы сам умолял вернуть меня домой и пообещал жениться на ком угодно. Он переиграл меня моим же оружием, и, должен признать, сделал это красиво.       Она аккуратно касается его руки, и уже совсем скоро задумчивое выражение лица Малфоя сменяется нейтральным. Сама же Гермиона в сотый, а быть может, даже в тысячный раз ловит себя на мысли, что отстранённость, с которой он порой смотрит на неё, может быть до безумия ненавистной. Самым большим отличием Малфоя, учившегося в школе, от Малфоя, находящегося здесь и сейчас перед ней, заключается в том, что прежний Драко не пытался выглядеть безразличным, а даже если и пытался, получалось у него весьма скверно. Он мог смотреть на неё с неприязнью, интересом или же с обожанием, но безразлично — никогда.       Она знает, чувствует и даже более того — уверена в том, что каждый раз, находясь рядом с ней, он испытывает эмоции, и тот факт, что он пытается скрыть это, почти вводит её в отчаяние. Ей не хочется, чтобы он и при ней пытался держать лицо. Перед кем угодно, но не перед ней. Но едва она хочет сказать ему об этом, он вновь погружает их обоих в воспоминания.

***

      Тележка остановилась с последним предсмертным скрипом, и брат Марсель, не произнеся ни слова, ткнул корявым пальцем вперёд. Драко нехотя выглянул.       Он мог бы сказать, что его встретило Аббатство Святого Космы, вот только язык не поворачивался сделать это, потому что оно не встречало, а, напротив, отталкивало.       Серые каменные стены, покрытые лишайником, взбирались на невысокий холм, словно намеренно прячась за редкими соснами. Ни колокольни, ни шпиля, ни единого намёка на величие этого места не было, а имелась лишь квадратная коренастая часовня с узкими окнами, больше похожая на хлипкую крепость, где могли бы держать разве что каких-нибудь сумасшедших. Массивные ворота, встретившие его в первую очередь, если исходить из их вида, казалось, не отворялись перед путниками годами.       Как только ноги Малфоя коснулись земли, в уши ударила неописуемая тишина. Это было так непривычно. Не было слышно ни птиц, ни даже ветра, а только скрип собственных ботинок по гравию и хриплое пыхтение брата Марселя, который уже разворачивал свою ветхую повозку, чтобы уехать, даже не попрощавшись.       — Ну и дыра, — вслух произнёс Драко, не в силах вынести обрушившуюся тишину. Двое людей, всё это время сопровождавших его, стояли за спиной, не шевелясь. Было ясно, что они не позволили бы ему самовольно покинуть это место. Таковой была воля его отца, решившего испытать его на прочность.       Что ж, игра только начиналась.       Калитка рядом с воротами жалобно скрипнула. На пороге стоял низкорослый сгорбленный монах, облачённый в грубую рясу, подпоясанную какой-то старой верёвкой. Из-под его глубокого капюшона виднелись лишь обветренные губы и пара блёклых глаз, которые смотрели сквозь Драко.       — Следуйте за мной, — прошамкал пожилой мужчина разбитым голосом, развернулся и потопал внутрь.       Драко перешагнул порог.       К его неудивлению, двор монастыря оказался ещё унылее, чем стены. Ботинки окружала жидкая грязь, в которой ноги утонули, едва порог был преодолён. Также во дворе виднелась пара чахлых кустов и тёмный, по ощущениям, столетний колодец с покосившимся срубом. В углу двора, у самого забора, сидел на корточках второй монах и молча ковырял палкой в земле, что-то бормоча себе под нос.       — Любопытное место, — брезгливо пробормотал Драко себе под нос. — Как в лучших домах Франции.       Монах-провожатый не обернулся.       Они прошли через внутренний двор, мимо полуразрушенной каменной лестницы, мимо двери, вместо нормального полотна завешенной выцветшей тряпкой, и наконец оказались в длинном тёмном коридоре. Невысокий сводчатый потолок этого места давил, стёсанные каменные плиты под ногами были влажными, пахло плесенью, старым деревом и ладаном.       Кельи, мимо которых они проходили, двигаясь по коридору, казались необитаемыми, и лишь в одной, приоткрытой на щель, Драко успел мельком разглядеть чьи-то босые грязные пятки на каменном полу, свечу и раскрытую книгу с истлевшими страницами.       — Сюда, — проскрипел монах и остановился перед самой невзрачной дверью в конце коридора.       Говоря откровенно, Малфой ожидал чего-то более торжественного. Очевидно, его привели в нечто, напоминающее кабинет настоятеля, но на деле это скорее походило на обыкновенный чулан с низкой приземистой дверью.       Провожатый коротко кивнул в сторону двери и растворился в темноте.       Драко толкнул дверь, даже не оборачиваясь на двоих сопровождавших его людей.       Внутри оказалось тесно, темно и, к его очередному неудивлению, убого. Единственное узкое окно выходило во внутренний двор, но его почти полностью загораживала стена какой-то пристройки. В помещение пробивался лишь тонкий серый луч, пляшущий в клубах поднявшейся пыли. Посередине стоял массивный стол, до блеска отполированный чьими-то локтями, а за ним сидел тот, кого Малфой принял за настоятеля.       На самом деле Драко ожидал увидеть старца с мудрым взглядом, излучающим покой и свет, но вместо этого на него смотрел костлявый, высохший человек лет восьмидесяти с пронзительными чёрными глазами, посаженными слишком глубоко. Его тонкие губы были сжаты в линию, отчего всё лицо напоминало непроницаемую маску с застывшим на ней выражением ледяного неодобрения и, кажется, чего-то ещё. И если интуиция не подводила Драко, это было презрение. Да, определённо, именно оно.       Настоятель не встал, не кивнул и даже не удивился. Он долго и пристально смотрел на гостя, и в голове Драко даже вспыхнула мысль, что старик будто раздевал его взглядом своих чёрных глаз, пытаясь добраться до самых костей и тем самым оценить, насколько тот испорчен мирской жизнью.       — Садитесь, — на удивление, его голос оказался тихим.       Драко молча опустился на стул. По крайней мере, если эту неудобную деревяшку с торчащей щепкой вообще можно было назвать стулом.       Настоятель молчал, продолжая изучать его взглядом.       Прошла минута, за ней ещё одна, затем ещё.       Настоятель всё так же молча смотрел.       — Драко Люциус Малфой, — наконец решил представиться аристократ, окинув помещение брезгливым взглядом.       — Я знаю, — ответил настоятель тем же монотонным голосом. — Вы и есть тот самый, кого называют сыном сатанинского слуги.       Драко усмехнулся. Ничего страшного, он был готов перетерпеть все эти маленькие неудобства и неприятности, чтобы доказать Гермионе, что, говоря о своей любви к ней и о том, что никакой свадьбы не будет, он был честен и намерен сдержать своё слово. Единственное, что он сделал до приезда сюда, — отправил короткое послание Блейзу с помощью зачарованной птицы, чтобы сообщить ему о месте своей ближайшей дислокации.       — Если вы про отца, то он предпочёл бы называть себя «слугой высшего порядка», но спорить не буду, — ухмыльнулся он.       Настоятель даже не улыбнулся. Его глаза сузились.       — Здесь вы будете молчать, — сказал он, и на этот раз тон его голоса был стальным. — Вы будете работать, молиться и очищаться. Говорить разрешается только мне и на исповеди. Магия здесь запрещена, и даже если вы попытаетесь ею воспользоваться, то ничего не выйдет. Ваша метка будет скрыта рукавами, и если кто-то из братьев увидит её, я не ручаюсь ни за их душевное равновесие, ни за ваше.       — Звучит почти как отпуск, — протянул Малфой, откидываясь на скрипучем стуле.       Настоятель посмотрел на него так, будто только что увидел на месте человека какую-то дьявольскую крысу, забежавшую в храм погреться и поглумиться над святыней.       — Вы будете жить в келье на втором этаже. Общая молитва будет проходить в четыре утра, отход ко сну в десять вечера. Приём пищи, он же обед, будет происходить только один раз в день. В качестве еды, согласно уставу, — общая похлёбка, хлеб и вода. Вопросы?       — Только один, — Малфой улыбнулся своей самой наглой улыбкой. — Тут можно курить?       Настоятель не ответил. Он просто прикрыл глаза, давая понять, что разговор закончен, и не открыл их даже тогда, когда Драко поднялся со своего места, чтобы направиться к выходу.       В этот момент он ещё не подозревал, насколько глупым решением будет тем вечером отказаться от того чёрствого куска хлеба, который ему предложат, и наивно полагать, что в четыре утра никто не придёт к нему, заставляя подняться с постели и спуститься в монастырскую церквушку.