Военный трофей Драко Малфоя

      Драко всегда знал, что поведение Тео сильно отличается от его представлений и представлений окружающих о том, что считается нормой. Раньше его это жутко раздражало, но со временем он свыкся с этим, поняв, что это всего лишь его особенность, которую тот упорно пытался скрывать.       Сначала всё казалось обычным, и поведение Нотта ничем не отличалось от того, как он вёл себя обычно. Вчера утром Тео сидел за столом в Большом зале с книгой в руках, которую не читал, просто уставившись в одну точку поверх текста. Тео часто так делал, уходя в свои мысли, но, когда Драко окликнул его, подсев рядом, Тео даже не взглянул в его сторону, коротко кивнув, словно и вправду был увлечён чтением.       На зельеварении Нотт почему-то отсел со своего привычного места и сидел, вновь о чём-то задумавшись, механическими движениями перебирая ткань мантии, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях.       Но потом Малфой заметил, что Теодор не смотрел на Пэнси так, как это было всегда. Обычно он всегда искал её глазами, обводил взглядом зал, пока не находил её, и тогда его плечи чуть расслаблялись. Но на этот раз он смотрел куда угодно, только не в её сторону, и, когда она сама обернулась к нему, Тео резко отвёл взгляд. Только тогда Малфой понял, что с Ноттом и вправду происходило что-то, о чём он предпочитал не распространяться.       Изначально Драко мог бы подумать, что они из-за чего-то поссорились, вот только если бы он не знал, что Тео вообще никогда не злился на Пэнси, даже когда она делала что-то, что могло бы разозлить любого другого. Так что происходившее не было тем, что можно было бы считать в порядке вещей.       На ужине Теодор не притронулся к еде. Он просто перекладывал кусочки хлеба: сначала в квадрат, потом в треугольник, потом снова в квадрат.       Обычно Тео был полон странных деталей. К примеру, он мог внезапно начать объяснять, почему звук шагов в пустом коридоре кажется громче или почему утренний туман в Хогсмиде всегда гуще, чем в Хогвартсе. Он мог заметить разницу в микроклимате между долиной и холмом, на котором стоит замок, и с абсолютной серьёзностью объяснить, что это связано с движением холодного воздуха от озера, а не с «магической аурой», как думали некоторые.       Когда Драко всё же решил спросить у него, всё ли у него в порядке, Тео лишь натянуто улыбнулся и коротко кивнул в ответ.       Само собой, Малфой планировал поговорить об этих странностях с Блейзом, ведь наверняка тот знал, что происходило в жизни их общего друга. Возможно, дело касалось его взаимоотношений с отцом, которые всегда были сложными.       Он обязательно собирался спросить его об этом и сделает это первым же делом после того, как разберётся со своими делами.

***

      На этот раз Драко застал Гермиону, когда она возвращалась с ночного обхода в башню Гриффиндора.       Если уж быть полностью откровенным, не то чтобы он случайно в одиннадцать часов вечера побрёл прогуливаться по молчаливым коридорам. Скорее, он решил чуть подстраховать Грейнджер. Утром, сразу после завтрака, она объявила ему о своём намерении помириться с чёртовым Голдстейном, которое он, очевидно, воспринял без должного, по её мнению, энтузиазма, но это и неудивительно, ведь всего два дня назад сам Драко имел «удовольствие» говорить с Энтони и доходчиво объяснить ему некоторые негласные правила, относящиеся к его общению с Гермионой, которых тот должен придерживаться.       Само собой, указывать Гермионе, с кем ей водить дружбу, Драко не мог, да и не стала бы она его слушать, в чём он был уверен на все сто процентов, но никто не мог ему запретить говорить с Голдстейном.       Сегодня же, когда Гермиона изменила свой график дежурств, Драко решил прогуляться ночью, а заодно и ненавязчиво проследить за тем, чтобы тот, кого он открыто называл нюней, внезапно не решил позволить себе ничего лишнего, как это было в их с Гермионой прошлую встречу.       Сказать откровенно, сегодня Малфой был поражён не меньше, чем если бы кто-нибудь неожиданно сказал ему, что тот самый Уизли, который раздражал его больше остальных и именовался Роном, окончил школу экстерном благодаря своим знаниям и врождённому таланту к учёбе. С ума сойти просто! Тем, что по-настоящему поразило Драко сегодня, было то, что, встретившись на третьем этаже с Энтони, Гермиона изначально пыталась поговорить с ним нормально, но, несмотря на все её попытки объясниться и клятвы в том, что она ценит дружбу с ним, он её просто игнорировал, прикрываясь наигранной обидой. И делал он это ровно до того момента, пока Гермиона не была вынуждена начать перед ним извиняться.       Извиняться за что? Она не озвучила это вслух, но, когда осознала, что только что извинилась перед Голдстейном за то, что выбрала не его, всерьёз задумалась. Но уже через несколько секунд Энтони умело вырвал её из размышлений, якобы великодушно простив.       Сам же Драко видел, как Энтони умело переворачивал разговор, когда она пыталась говорить о своих чувствах. Ей казалось, что он её слушал, но на самом деле он ждал нужного момента, чтобы снова вернуть её в состояние вины.       Она пыталась оставаться хорошей подругой, а он использовал это, чтобы попытаться заставить её чувствовать вину, ведь знал, что она не вынесет мысли о том, что он страдает из-за неё.       Исходя из предположений Драко, вероятно, в детстве у Гермионы было всё сложно относительно вопросов, касающихся дружбы и привязанности. К этому выводу Драко пришёл, исходя из наблюдений за тем, насколько крепко она пыталась держаться за тех, кого считала друзьями или просто близкими людьми.       Взять хотя бы в качестве примера вчерашний вечер, когда Рон и Гарри неудачно натолкнулись на Малфоя, оказавшегося посреди общей гостиной башни Гриффиндора. Они окликнули Гермиону ровно в тот момент, когда они с Драко, решив, что учёба стала слишком утомительной, а тот факт, что практически все гриффиндорцы отправились следить за тренировкой Пуффендуя и Когтеврана, оставив башню почти пустой, был слишком соблазнительным, решили немного отвлечься от учёбы.       Удивление, смешанное с откровенным раздражением и злостью, в одном только слове: «Гермиона?» — послышалось ровно в тот момент, когда Малфой в порыве страсти перевернул Грейнджер на диване, нависая сверху. Их прервали слишком рано, но ещё сильнее заставило Малфоя почувствовать раздражение то, что Гермиона начала оправдываться, придумывать глупые отговорки, словно двум олухам, которых она называла своими друзьями, не было известно о том, что между ней и «чёртовым слизеринским хорьком» происходит что-то серьёзное.       Драко задумался: а посчитала ли она вообще нужным сообщить о том, что их отношения продвинулись куда дальше простых поцелуев? Когда он спросил её об этом прямо, она ответила, что не может пока рассказать им об этом по ряду причин, одной из которых было то, что это может причинить им боль.       Она всегда пыталась заботиться о чувствах остальных, будто боялась, что когда-нибудь может остаться одна.       Голдстейну нужны были её извинения, ведь, пока она просила у него прощения за всё на свете, он мог держать ситуацию под своим контролем. Он выбирал слова, которые должны были заставить Гермиону чувствовать себя эгоисткой, и у него умело получалось перекладывать ответственность за свою боль на неё, делая вид, что он — жертва, а она — причина всех его страданий.       Говорить ей об этом было попросту бесполезно, ведь почему-то она вообразила себя ответственной за ментальное состояние остальных, совсем не заботясь о своём. Драко уже не раз пытался обратить её внимание на странное поведение Энтони, но она не желала его слушать, считая, что всё это плод ревности Малфоя, ведь никто, кроме него, никаких странностей не замечает.       — И ты хочешь сказать, что совершенно случайно оказался на том же самом этаже, что и я, ровно через минуту после того, как ушёл Энтони? — с недовольством спросила Грейнджер, шагая и не глядя на Малфоя.       — Бывают же совпадения, — беззаботно протянул он, идя рядом и задерживая взгляд на картине с изображением огромного летнего замка.       — Ты ревнуешь, — серьёзно произнесла она, останавливаясь прямо напротив него. — И это глупо.       — Я не ревную, — возразил он. — Я просто хочу, чтобы он держался от тебя подальше.       — Это и есть ревность, — парировала девушка, смотря на него снизу вверх. — Драко, я серьёзно, если ты не прекратишь…       — И я серьёзно. Ты слишком много времени проводишь с этим идиотом.       — Энтони — мой друг.       — Друг, который хочет тебя трахнуть.       От возмущения она открыла рот, но едва успела сделать вдох, чтобы возразить. Её лопатки столкнулись с прохладной поверхностью ближайшей стены, губы Малфоя накрыли её, втягивая в себя вместе с поцелуем и воздух, покинувший её лёгкие резким выдохом, слетевшим от неожиданности с губ.       Его руки вцепились в её талию, прижимая к себе. Он не позволил ей возразить, но уже мгновение спустя она и забыла о том, что собиралась это сделать.       Она и сама не сразу заметила, как мир ушёл из-под ног, растворяя её в этом моменте, позволяя насытиться происходящим.       Он не был груб, но был настойчив, и это кружило ей голову. Мягкость, с которой он всегда относился к ней, постепенно начинала сменяться этой лишённой грубости настойчивостью. Он позволял себе быть ближе, в некотором роде меняться, и ей нравилась эта переменчивость в нём. Она всегда знала, в какие моменты он злился или был просто особенно эмоционален, но не потому, что причинял ей боль, — просто тогда он становился настойчивее и требовательнее, чем обычно.       Веки Гермионы резко распахнулись, глаза округлились, когда она почувствовала скольжение тёплой ладони по своему бедру, поднимающейся выше. Аккуратными движениями пальцы неторопливо задирали край юбки, скользя по коже и едва касаясь её. Словно только что вновь обретя возможность хоть немного соображать, Гермиона чуть отстранилась, уперев ладони в широкую грудную клетку, тяжело дыша, и ошарашенно посмотрела на Драко.       То, что произошло между ними в стенах монастырской кельи, случилось лишь однажды, и с тех пор их встречи ограничивались лишь долгими, сбивающими дыхание поцелуями, туманившими разум до боли, до хриплых вздохов и помутнения рассудка. В тот самый момент, когда они едва вновь не сорвались в пропасть отчаянного желания, их идиллию нарушили Гарри и Рон, которые после произошедшего вели себя так, словно видели свою подругу впервые. Изначально они были ошарашены настолько, что никто из них не мог произнести ни слова, а затем были настроены крайне агрессивно по отношению к тому, что происходит между их подругой и, как выражался Рон, скользким слизеринским слизнем.       Они не говорили об этом вслух, но она знала, что они подумали, что своим удачным возвращением предотвратили её первый раз, который обернулся бы самой ужасной и непростительной ошибкой. Они отнеслись бы куда лояльнее, даже если бы узнали, что она, к примеру, убила человека, но отношения с Малфоем для них были чем-то, находящимся за гранью разумного.       Она старалась не зацикливаться на том, насколько сильно все вокруг были против её отношений с Драко. Некоторые гриффиндорки даже показательно игнорировали её, будто бы её отношения с кем-то с враждующего факультета действительно их оскорбляли. Она знала, что дело было даже не в том, что Малфой был со Слизерина, а скорее в том, что он был именно Малфоем. Возможно, дело было в том, что он не скрывал своей неприязни к их факультету, возможно, существовал ряд любых других причин, по их мнению, не допускавших возможность их отношений.       Единственной, кто поддерживал её полностью, была Джинни, которая без возражений выслушивала её многочасовые рассказы обо всём, что связано с Малфоем и их отношениями. И единственной из Гриффиндора, кто во всех деталях была осведомлена о том, что произошло в монастыре, была младшая Уизли.       Его дыхание горячо полоснуло по её шее, губы растянулись в хищной ухмылке, когда ладонь, огладив внутреннюю сторону бедра, поднялась чуть выше, заставляя девушку перестать дышать.       — Драко, что ты… — рвано прошептала она. — Мы не можем…       — В прошлый раз нас прервали эти… — он хотел было обозвать их идиотами, но тут же заметил, как серьёзно сверкнул взгляд девушки, — твои друзья.       — А до этого Флитвик, — ухмыльнулась она в его приоткрытые губы.       Правая рука Драко скользнула к её щеке и быстро переместилась чуть ниже — к шее. Плавным движением пальцы почти щекотно обвели гортань и остановились на ярёмной впадине. Первая пуговица рубашки послушно выскользнула из петли, за ней последовали вторая и третья, освобождая ткань и позволяя ей соскользнуть с плеча, обнажая его взору.       — Соблазн сделать это на преподавательском столе был слишком велик, — низким голосом прошептал он, заставляя её прикрыть глаза от того, что один только его голос вызвал внизу её живота приятное пламя.       Его ухо обожгло тепло её дыхания, когда его губы мягко скользнули по её шее, оставляя на ней короткие поцелуи. Приятно, чуть щекотно, сводяще с ума и не позволяя сдержать тихий стон наслаждения.       Она почти забылась, пока в одно мгновение в её голове не мелькнула мысль: а вдруг они здесь не одни?       — Вдруг Энтони вернётся, чтобы… — начала говорить она и тихо вскрикнула, не сумев закончить.       Рука Малфоя сжалась на её бедре сильнее, притягивая её ближе. Губы впились в её рот, прерывая её с такой настойчивостью, что стало почти больно. Он целовал её жадно, собственнически, не оставляя пространства для возражений. Она не сопротивлялась. Руки вцепились в его плечи, пальцы сжали ткань рубашки, и она ответила на поцелуй с той же жадностью, позабыв о том, где они находятся.       — Драко…       — Тише, Карамелька, — с самодовольной улыбкой выдохнул он ей в губы.       Она напряглась и, не разрывая поцелуя, резко прикусила его нижнюю губу, почувствовав, как его пальцы отодвинули ткань белья.       Зрение затуманилось, расширенные карие глаза вцепились в его серебристые радужки, дыхание замерло. Быстрое шевеление губ не оставило после себя ни слова.       — Нет, подожди, пожалуйста, — быстро проговорила она, попытавшись взять себя в руки. — Что если…       — Здесь никого нет, — донёсся до её слуха его шёпот. — Мы услышим шаги, а если это будет Снейп…       — Мне немного… — она замялась, — страшно.       — Ты боишься меня?       Она потупила взгляд, избегая того, чтобы смотреть ему в лицо. Мышцы чуть расслабились, когда она ощутила пустоту от того, что его рука уже больше не касалась её внизу.       — Будущего, — почти неслышно произнесла она. — Астория говорила с Милисентой о том, что на выходных они с родителями прибудут в ваш особняк, но ты не рассказывал мне об этом.       — Я не думал, что это так важно, — произнёс он. — Я бы сообщил тебе об этом, когда уже всё решил.       Она аккуратно коснулась его щеки и взглянула на него с убедительной мягкостью. Её глаза пылали такой открытой искренностью, что Драко не мог позволить себе увести взгляд.       — Мне важно, чтобы ты говорил со мной. Я верю тебе, но хочу быть в курсе этого, ведь происходящее напрямую касается и меня тоже.       — Ты боишься, что я женюсь? — в его голосе послышалась явная усмешка, заставившая Грейнджер смутиться. — Единственной моей женой будет самая прекрасная кареглазая шатенка, — он коснулся пряди её волос, наматывая её на палец, — с невероятными кудрями.       Его слова явно смутили её, и, когда губы Драко расплылись в улыбке от осознания этого, она, привстав на носочки, впилась поцелуем в его губы.       Его руки, притянув её к себе, спустились с поясницы вниз. Шаг назад вновь прижал её к стене, а ладони, подхватившие её под бёдра, прижали вплотную. Её колени обхватили его талию, ведь от того, как его губы касались её шеи, ноги подкашивались.       — Ой, как это романтично! — послышалось внезапно откуда-то со стороны, заставив их обоих отпрянуть друг от друга.              На месте, где на картине вдали крупным планом был изображён замок, теперь стояла молодая девушка в белоснежном платье. Рядом с ней находилась женщина лет шестидесяти, одетая в фиолетовое гродетуровое платье и выглядевшая возмущённой до предела.       — Подождите, вы же из разных факультетов? Гриффиндор и Слизерин? — не унималась молодая девушка, смотря на раскрасневшуюся от основания шеи до самых щёк Гермиону, пытавшуюся быстро застегнуться. — Я читала, это же как у Ромео и Джульетты! Маменька, скажите, это так романтично!       — Безобразие! — наконец возмутилась пожилая женщина. — Мне стыдно за ваше воспитание! Должно быть, ваши родители будут в ужасе, когда узнают о том, какими непотребствами вы занимаетесь в школьном коридоре!       — Маменька, что же вы? — вмешалась молодая девушка, но резко замолчала под строгим взглядом матери.       — А они узнают? — спокойно переспросил Малфой, видя, как побледнело лицо Гермионы.       — Непременно узнают! На четвёртом этаже идёт проверка преподавателей, и, когда они дойдут досюда, я непременно сообщу о вас! Носите значки старост, а занимаетесь такими непотребствами!       Не успел Драко ответить женщине с картины, как послышался отчаянный шёпот Гермионы, стоявшей, нахмурив брови.       — Мерлин, Драко, нам конец! — проговорила она почти неслышно, а после взглянула на Малфоя так, будто бы это именно он прямо сейчас собирался пойти к директору, чтобы наябедничать на неё.       Быть может, она прямо сейчас предположила о том, что он способен на подобное?       — Я что-нибудь придумаю, только не надо так на меня смотреть.       — О нет… — её голос стих до почти не различимого шёпота. — А что если они обо всём расскажут?        — Я попробую поговорить с ними.       — Нет! — резко оборвала его она. — Избавься от них! Сейчас же! Сними картину, Малфой!       Он не стал переспрашивать. За два шага преодолев расстояние до стены, он, вцепившись в рамку, сорвал картину с креплений. Она оказалась едва ли не с рост Гермионы, а благодаря массивной раме имела значительный вес.       — Мерлин! Мерлин! Мерлин! Нас отчислят! — то и дело повторяла Гермиона, переводя дыхание и вцепившись пальцами в волосы.       — Куда? — коротко спросил Малфой, перехватив картину поудобнее.       — На третьем этаже есть заброшенный кабинет, спрячем её там! — отчеканила она, а после взвизгнула, когда женщина с дочерью перебрались на соседнюю картину.       Лицо женщины выглядело самодовольным, а высоко вздёрнутые брови выражали её осуждение. Она вновь начала говорить о том, насколько разочарованы будут её родители и директор.       — В этом нет никакого смысла, — с отчаянием произнесла Гермиона. — Они с лёгкостью перемещаются с одной картины на другую.       Прислонив картину к стене, Драко за пару шагов сократил расстояние до Гермионы. Его ладонь коснулась её предплечья.       — Возвращайся в комнату, я разберусь, — голос Драко был невозмутимым и даже приободряющим.       «Снять картину и перенести её в соседний кабинет на третьем этаже» — тут же вспыхивает мысль в голове Гермионы, заставляющая кровь ударить в мозг.       — Разобрался? — тихо спрашивает она и молча поджимает губы, когда получает в ответ короткий кивок.

***

      Когда предыдущее воспоминание померкло перед глазами, следующее появилось уже через секунду.       Тепло огня камина в гостиной подземелий приятно лизало кожу, пока взгляд Гермионы был прикован к Астории.       Её взгляд задержался на сидящей и сжимавшей подлокотник кожаного дивана Гринграсс. На столе были разбросаны конспекты, размокшие от воды, выплеснувшейся из стакана.       Астория сидела на своём краю дивана, поджав колени к груди. Её голубые глаза поблёскивали от слёз, которые она упорно сдерживала, не позволяя себе расплакаться.       Драко сидел с противоположной стороны дивана, и расстояние между ними было слишком большим. Он провёл ладонью по лицу и вздохнул, поворачивая голову в сторону девушки, которая, встретившись с его взглядом, громко всхлипнула, позволяя единственной слезинке скатиться по щеке.       — Мне не стоило грубить, — наконец выдохнул Малфой.       Девушка сжала пальцы на своей юбке, собираясь с мыслями. Ещё спустя несколько секунд она громко всхлипнула, подскочила со своего места и начала беспорядочно сминать в стопку разбросанные на столе бумаги. Её движения были резкими. Она хватала пергаменты, комкала их, бросала в стопку, не разбирая, что именно попадалось под руку.       Когда Драко позвал её по имени, она не обернулась. Её пальцы продолжали судорожно собирать бумаги. Она сгребла оставшиеся листы в охапку и уже хотела выбежать из гостиной, когда его рука несильно обхватила её запястье, останавливая и заставляя замереть. Её плечи напряглись, дыхание стало прерывистым, и она стояла так несколько секунд, не поворачиваясь и не пытаясь вырваться.       — Отпусти, — наконец тихо сказала она усталым голосом.       — Выслушай меня. Прошу.       Она не шевельнулась. Несколько ударов сердца она стояла неподвижно, а потом её плечи медленно расслабились. Она разжала пальцы, и бумаги выскользнули из её рук, разлетаясь по полу. Ей было плевать на них. Она медленно опустилась обратно на край дивана. Её руки безвольно лежали на коленях, и она несколько раз тяжело выдохнула, прежде чем медленно провела ладонью по лицу, убирая прилипшие к щеке влажные пряди.       Драко точно знал и чувствовал, что именно сейчас у него оставался последний шанс изменить предначертанное отцом. Спасти его отношения с ним было под силу лишь той, с кем родители насильно желали связать его жизнь.       — Пожалуйста, Астория, — негромко произнёс Малфой, переступая через себя, — скажи своему отцу, что ты тоже не хочешь помолвки.       Она поджала губы, рвано вдыхая.       Он никогда не думал, что когда-нибудь в жизни ему придётся едва ли не слёзно молить кого-то о чём-то. Если бы ему сказали, что в будущем подобное может произойти, ему была бы ненавистна даже сама мысль об этом, но сейчас, находясь напротив Гринграсс, он был готов ещё сотню раз переступить через себя, наплевав на всякую гордость, если это могло бы помочь ему не потерять Гермиону.       Мысль о том, что всё происходящее между ними в один момент могло быть уничтожено, приводила его в отчаяние, затягивая на шее невидимый узел.       — Я не могу, Драко… — прошептала в ответ девушка, поджимая губы. — Клянусь, я не могу противиться своему отцу. Ты не знаешь его, а я никогда не действовала против его слова.       К горлу подступила тошнота. Драко тяжело сглотнул, чувствуя, как отчаяние выворачивает его изнутри.       Помедлив ещё несколько секунд, он взял ладонь Астории в свои. Гринграсс тут же подняла на него глаза. Её зрачки расширились, дыхание замерло, губы приоткрылись, но она так и не решилась озвучить то, что застряло глубоко в горле.       — Пожалуйста… — с мольбой выдавил он, сжимая её руку. — Между мной и Гермионой только всё начало налаживаться. Я люблю её и не прощу себе, если когда-нибудь потеряю её. Хочешь, я буду полностью помогать тебе с учёбой? Или ты желаешь чего-то более весомого? Проси что хочешь, но только скажи своему отцу, что ты против всего этого. Расторгни это безумие.       Подняв взгляд на Драко, Астория долго молчала. Она изучала его лицо, смотрела на него так, будто пыталась запомнить таким: отчаявшимся, умоляющим и готовым на всё. Словно именно сейчас она видела его либо в первый, либо в последний раз. Её голубые глаза долго блуждали по его лицу, задерживаясь на сжатых челюстях, на потемневших от отчаяния серых радужках, на том, как дрогнули его губы, когда он снова попытался что-то сказать, но в очередной раз передумал.       — Я никогда… — прошептала она, но резко оборвалась, а он не ответил, лишь крепче сжал её ладонь.       Астория перевела взгляд на их сцепленные руки, потом снова подняла глаза на него.       — Поцелуй меня, — внезапно попросила она едва слышно.       Он замер. Его рука, сжимавшая её ладонь, на мгновение ослабла, а затем он медленно покачал головой.       Он и вправду растерялся, подумав, что ему послышалось или же она так неудачно пошутила. Ему показалось. Должно быть, показалось. От недоумения он не мог даже ничего ответить и, лишь сумев отойти от ступора, медленно покачал головой.       — Поцелуй меня, Драко, и я сделаю, как ты просишь, — тихо проговорила она, приблизившись к его лицу. — Это единственная цена, которой ты можешь отплатить за эту просьбу.       Он отшатнулся не грубо, но достаточно резко, чтобы она поняла.       Блейз предупреждал его о том, что младшая Гринграсс неровно дышит в его сторону, но он и подумать не мог, что она когда-нибудь опустится до подобного. Что это? Шантаж? Условие? Торг? Невероятная глупость. И чем же он заслужил появление в своей жизни её? Неужели в прошлой жизни он нещадно убивал людей, раз в этой получил в качестве своего проклятия влюблённую девчонку, которая по щелчку пальцев может разрушить его жизнь, если он не сможет переступить через себя и подыграть её глупой игре?       — Всего один поцелуй, Драко, — проговорила она, видя его ступор.       Один поцелуй — ведь это так ничтожно, правда? Один поцелуй — и всё закончится. Один поцелуй, о котором никто никогда не узнает. Секунда, которую стоит перетерпеть, чтобы после можно было спокойно выдохнуть, не боясь, что когда-нибудь ему будет перекрыт доступ к его персональному источнику жизненно необходимого кислорода.       Он медлил. Руки Астории уже лежали на его лице, пальцы чуть дрожали от нетерпения, но Драко не двигался. Он пристально смотрел на неё, и в его взгляде не было ни капли того чувства, что будоражило его сознание от одной только мысли о Гермионе.       Не было даже того азарта и интереса, которые вспыхивали в нём в те моменты, когда перед ним была любая другая из девушек, бывших у него в прошлом. Когда он впервые был близок с девушкой, испытывал неумолимый интерес; когда сблизился с Пэнси, то не мог умерить азарт, прилив адреналина и ощущение мнимого превосходства над Тео, которого наконец смог обойти сразу по нескольким пунктам.       Сейчас же он не чувствовал вообще ничего. Да и не мог чувствовать ничего по отношению к Астории не только потому, что никогда не рассматривал её в роли своей будущей избранницы, но и потому, что вообще никогда ранее не думал о ней в подобном ключе. Для него она всегда была кем-то вроде капризной девчонки, живущей по соседству, которая из всех эмоций вызывала лишь раздражение тем, что была слишком громкой.       Астория почти с благоговением прикрыла глаза, когда он склонился к её лицу. Её грудь перестала вздыматься, дыхание полностью остановилось. Она ждала. Но вместо ожидаемого поцелуя в губы Драко лишь прикоснулся губами к её лбу, оставляя мягкое, почти невесомое касание. Когда голубые глаза девушки распахнулись, он увидел в них неподдельное огорчение.       — Не так… — произнесла она, мотая головой.       Её ладони обхватили его лицо, губы жадно впились в его. Казалось, она прильнула к нему намертво, не желая отпускать, словно это навсегда лишило бы её возможности дышать.       Драко же не отвечал ей взаимностью и в очередной раз ловил себя на навязчивой мысли, что это не вызывает в нём ни малейшей искры. Ему казалось, что, даже если бы его сейчас поцеловала одна из домовых эльфиек Мэнора, он почувствовал бы куда больше тепла внутри, чем теперь.       Астория вовсе не была ему противна. Она была хороша собой, сладкие ноты её парфюма не вызывали отвращения, но сама она ассоциировалась у него с пустотой. Что ж, ему оставалось вытерпеть ещё несколько секунд этого самого «ничего», прежде чем он наконец избавит себя от одного из тяжёлых грузов, лежащих на его плечах.              — Не сопротивляйся, — прошептала она с обидой в голосе.       Драко смотрел на неё сверху вниз, замечая, как на её глазах выступила тонкая влажная пелена.       — Закрой глаза.       Он не хотел. Всё его существо противилось этому. Что сказала бы Гермиона, если бы застала его, целующего другую? Он и сам чувствовал омерзение к себе за то, чему уже позволил произойти. Каждое чужое прикосновение ощущалось так, будто он предавал Гермиону.       Видит Салазар, он скорее согласился бы поцеловать самого ворчливого домовика в Мэноре, чем стоять здесь, прижимаясь к неопытной девчонке, словно перед её первым разом.       Единственной спасительной мыслью было то, что чем быстрее он позволит этому случиться, тем скорее всё закончится.       Драко закрыл глаза. Астория тут же с отчаянием жадно впилась в его губы. Её язык скользнул в его рот, вторгаясь, исследуя, требуя ответа, но не получая его. Он оставался неподвижен, позволяя ей целовать себя, но не участвуя в этом. Её ладони скользнули с его лица вниз, по шее к груди, пальцы вцепились в ткань рубашки, и Драко резко перехватил её запястья.       — Хватит, — его голос сделался грубее, сорвался. — Это лишнее.       Гринграсс замерла, но не отстранилась. Её губы всё ещё касались его, дыхание сбивалось.       — Поцелуй меня по-настоящему, — попросила она, произнося слова прямо в его губы. — Один раз, так, как ты целуешь её, и я сделаю всё, о чём ты только попросишь.       Несколько секунд, которые определят его дальнейшую судьбу…       Он сделал глубокий вдох и склонился к её лицу.       На этот раз инициативу проявил он. Его губы встретились с её, язык уверенно скользнул в её рот. Он целовал её так, как целовал Гермиону во второй раз в своей жизни, когда это произошло в башне Гриффиндора: глубоко, властно и почти грубо, но на этот раз его руки оставались при нём, сжатые в кулаки и опущенные вдоль тела. Он не касался Астории, не позволял себе этого.       Она громко выдохнула ему в губы, почти застонала, наслаждаясь его поцелуем. Её пальцы снова потянулись к нему, но он не позволил ей вновь вцепиться в рубашку и, перехватив их, вернул на место, не прерывая поцелуя.       Он целовал её с закрытыми глазами, и в каждую секунду этого поцелуя пытался представить перед собой Грейнджер: её запах, мягкие губы, её нежные руки, которые обычно зарывались в его волосы.       На несколько секунд он увлёкся настолько, что едва не позволил себе притянуть Асторию вплотную к себе, но, к счастью, вовремя опомнился и сжал кулаки ещё сильнее.       — Ещё немного, — почти неслышно пробормотала Гринграсс, притягивая Малфоя к себе, когда он наконец попытался отстраниться. — Драко, пожалуйста.