Трудно быть Боло

283 ОЗЭ — Рейгар, любовь моя, ты всегда был прекрасным поэтом и вероятно, родись в другой семье, мог бы стать прекрасным септоном, древовидцем или Красным Жрецом. Но видят боги — какие бы то ни было — тактик из тебя ужасный. Наяву Лианна никогда не разговаривала с ним так. Таким тоном — бывало, и не раз. Винтерфелльская волчица никого не стеснялась, включая отца и мужа, она могла кого угодно поставить на место — голосом, взглядом, а если требовалось, то и мечом. Беременность ограничила её подвижность, но никак не повлияла на буйство нрава. Но вот такой тематики, таких формулировок она ни разу не использовала. Впрочем, сны на то и сны, чтобы в них происходили странные вещи, воспринимаемые как само собой разумеющееся. И драконьи сны исключением не были. — Ну подумай сам, наивное летнее дитя! Ты оставляешь со мной трёх из семи лучших бойцов королевства — это, конечно, очень благородно, но глупо же до колик! От Таргариенов ждут безумия, а не глупости, это не одно и то же! От кого и как, по-твоему, они меня будут защищать?! Если сюда явится Роберт Баратеон с армией, жаждущий драконьей крови, то трое защитников его не остановят! А если это будет мой глупый маленький братик, то неужели ты думаешь, что он поднимет руку на собственного племянника? Я ему сама объясню всё, что нужно… — Роберт дурак, но не трус, — осмелился возразить Рейгар. — Он одержим личной доблестью. Если он потребует поединка… — Ну допустим, сир Дейн его прирежет. И что ты думаешь, остальные вежливо раскланяются и уйдут? После смерти Роберта, если Неда рядом не будет, армию возглавит либо Джон Аррен, либо Тайвин Ланнистер, а они оба прагматики и просто прикажут расстрелять твоих прекрасных вояк из луков издали. И если с Арреном я ещё может быть как-нибудь договорюсь — но в этом гвардейцы будут только помехой — то драный кот от Башни и камушка не оставит. С другой стороны, если ты выиграешь битву с их главными силами — то защищать Башню вообще не понадобится, не от кого её защищать будет! — Ладно, — Рейгар опустил глаза. Он никогда не мог долго спорить с Лианной, ни наяву, ни во сне. — Я оставлю тут только сира Артура Дейна — его посредничество понадобится, чтобы спрятать дитя у Дейнов. Вэнта и Хайтауэра я возьму с собой в битву. — Уже лучше, но всё ещё не самое умное. Послушай, любовь моя, в дуэли качество меча может быть не самым важным, мастерство играет бОльшую роль, но в большой войне, где надо рубить врагов десятками, именно затупившийся или сломавшийся клинок может погубить своего владельца. Поэтому лично сир Артур может остаться здесь — он великий мастер меча, но есть и не хуже его. Но его Рассвет должен отправиться на Трезубец — в его руках или в других. Уговоришь ты Дейна с ним расстаться или нет — уже твоё дело, уговаривать ты умеешь хорошо, тут я в тебя верю. — Мне, если потребую, он отдаст, но это будет обида на века… Но Артур Дейн… очень уважает сира Барристана Селми, возможно он согласиться одолжить Рассвет достойному… — Вот, можешь же, когда хочешь! И об Элии подумать не забудь! Она, конечно, моя соперница, но её смерти я не хочу. Тем более — её детей. Ты думаешь, одного лишь отрока Джейме будет достаточно, чтобы о них троих позаботиться? — Я не могу переставлять Белые Плащи полностью по своему усмотрению. Отец хочет, чтобы Джейме был там, как гарантия хорошего поведения Тайвина. — Ну прекрасно! Одновременно заложник и телохранитель трёх других заложников? Ты не находишь, что эти роли не очень хорошо совмещаются? При них должен быть кто-то, для кого это личный интерес. Отправь в Красный Замок Ливена Мартелла. Этот за племянницу порвёт пасть хоть льву, хоть дракону. Рейгар покраснел. Даже он вынужден был признать, что Эйрис Второй — мягко говоря не самый надёжный человек. Ни в каком смысле. — Но… а кто же тогда будет командовать войском Мартеллов на Трезубце? — Оберин вполне справится. У него есть опыт и бойца, и командира, а нрав самый тот, чтобы полезть в пекло.

***

Принц Рейгар Таргариен проснулся и некоторое время лежал в постели в той же позе, не открывая глаз, наедине под веками со своими мыслями. Не было сомнений, что это драконий, вещий сон. Обычные сновидения не бывают столь связными, и не запоминаются в таких деталях. Похоже, в его случае монета из пословицы упала правильной стороной, вероятно, компенсируя безумие отца. Боги явно были на стороне Обещанного Принца. Ну а раз так — кто он, чтобы с ними спорить?

***

Дверь в верхнюю комнату была открыта, и сквозняк из бойницы шевелил пламя свечей, хотя за стенами всё ещё стояла душная дорнийская ночь. Артур сидел у стола без доспеха, в одной полотняной рубахе, и чистил Рассвет — не потому что клинок в этом нуждался, к его удивительной стали не прилипала никакая грязь, а потому что руки привыкли занимать себя этим делом перед любым важным разговором. Ещё до того, как он стал Мечом Зари. — Ты не спишь, — сказал Рейгар вместо приветствия. — Я слышал, как ты поднимаешься по лестнице ещё с площадки. — Артур не поднял глаз от клинка. — У тебя шаг человека, который несёт дурные вести и пытается растянуть путь до двери. — Не дурные. Просто другие, чем мы уговаривались месяц назад. Теперь Артур поднял взгляд. — Говори. — Освелл и Герольд идут со мной к Трезубцу. Ты остаёшься здесь один. Артур медленно отложил точильный камень. Он не спросил «почему» сразу — тишина, в которую он ушёл, длилась достаточно долго, чтобы Рейгар успел испугаться, что молчание и есть ответ. — Один, — повторил Артур наконец, будто пробуя слово на вкус. — Ваша Милость понимает, что означает «один» применительно к башне, куда в любой день может явиться кто угодно — от заплутавшего дорнийского разъезда до людей Старка, если тайна перестанет быть тайной? — Понимаю. — Трое держат периметр посменно, спят по очереди, у каждого есть кому прикрыть спину, если один ошибётся или устанет. Один — либо спит и тогда башня беззащитна, либо не спит и через неделю станет вдвое хуже владеть мечом от усталости. Ты забираешь не одну треть силы этого места, Рейгар. Ты забираешь его целиком, оставляя мне только тень. — Я знаю счёт не хуже тебя. — Тогда объясни мне счёт, который я не вижу. — Голос Артура не повысился ни на полтона, но в нём появилось что-то, чего Рейгар слышал за все годы дружбы, может быть, три или четыре раза. — Потому что единственный счёт, который приходит мне в голову — это что тебе нужны хорошие мечи на Трезубце больше, чем здесь, а я узнаю об этом не как решение полководца, а как… — он не договорил. — Как решение человека, который, ещё не взойдя на трон, уже начал видеть в людях деревянных солдатиков? — закончил за него Рейгар тихо. — Нет. Всё было наоборот, Артур. Я говорил себе то же самое, что говоришь сейчас ты — трое надёжнее одного, тайна важнее любой битвы. Мне понадобился чужой голос, чтобы услышать очевидное. — Чей голос? Рейгар долго молчал, прежде чем ответить. — Сон. Не проси меня объяснить больше, я и сам не могу. Артур не усмехнулся и не нахмурился — оба эти движения были бы слишком просты для того, что отразилось на его лице. Он слишком хорошо знал, чего стоят драконьи сны в этом роду, чтобы отмахнуться от них, и слишком хорошо знал цену решениям, принятым по слову, явившемуся во сне, чтобы принять его безоговорочно. — Твой отец тоже слушает голоса, — сказал он наконец, очень тихо, и тут же, увидев, как дёрнулось лицо Рейгара, добавил: — Прости. Это было недостойно и меня, и тебя. — Это было честно. — Рейгар сел на низкий табурет напротив. — Я не прошу тебя верить сну. Я прошу тебя поверить рассуждению, которое из него выросло, а рассуждение ты можешь проверить сам, оно не нуждается в пророчестве, чтобы быть верным. Он изложил всё то, что во сне вещала Лианна. — …если я проиграю на Трезубце, ни трое, ни тридцать не спасут её здесь. Победитель придёт за ней рано или поздно, с войском или без. А если я выиграю — оборонять будет попросту не от кого. В обычных снах вещи, которые кажутся откровениями спящему, часто оказываются полным бредом наяву. Со снами драконьими было иначе — грань «Что это за чушь собачья?!» пролегала не между спящим и бодрствующим, а между Таргариеном и человеком без драконьей крови. И если бы реакция гвардейца оказалась именно такой — он бы отступился. Даже если бы вассал высказал сомнение в вежливой форме. Становиться подобием отца принц не хотел. Артур долго смотрел на клинок в своих руках, и Рейгар видел, что он действительно проверяет — не соглашается из верности, а взвешивает, как взвешивал бы любой приказ, достойный того, чтобы его оспорить. — Рассуждение верное, — признал он наконец, неохотно. — Мне это не нравится. Но оно верное. — Есть ещё одна вещь, — сказал Рейгар, и по тому, как он произнёс это, Артур сразу понял, что первый разговор дался легче, чем дастся этот. — Рассвет. Я хотел бы, чтобы он тоже был на Трезубце. Рука Артура, до сих пор спокойно лежавшая на эфесе, чуть сжалась — не угрожающе, просто как у человека, которого коснулись не там, где он готовился к прикосновению. — В моих руках, — сказал он, — или ты уже придумал, в чьих? — Я думал о сире Барристане. Молчание, которое за этим последовало, было куда длиннее первого. — Дейны носят Рассвет со времён, которые никто уже не помнит, — сказал наконец Артур, и в голосе его не было ни гнева, ни отказа — только та особенная взвешенность человека, который в кои-то веки не знает ответа заранее. — Не потому, что мы одни умеем с ним обращаться. Есть в Королевской Гвардии люди не хуже меня. А потому, что меч не просто вещь, которую можно передать в хорошие руки на день или на битву. Спроси меня завтра, Рейгар. Сегодня я ещё сам не знаю, что тебе отвечу. Рейгар кивнул — не потому что получил ответ, а потому что понял: большего сегодня не будет, и настаивать значило бы просить не совета, а покорности, а покорности от Артура Дейна он никогда не просил и не собирался начинать сейчас.

***

Рано утром, после жаркого прощания с Лианной (настоящей, а не той, из сна, хотя принц честно рассказал всё возлюбленной, и она тоже признала справедливость аргументов двойника, ещё и похихикала над тем, какой расчётливой её Рейгар воображает) они встретились с Артуром у подножья Башни. Дейн заговорил первым — он никогда не цеплялся за этикет, кроме тех случаев, когда им можно было прикрыться. — Я не спал до рассвета, Рейгар. Мое место здесь — если все пойдет прахом, кроме меня никто не сможет открыть для твоего сына ворота Звездопада. Семья не примет чужого бастарда из рук Освелла или Герольда. Я останусь. Но ты тоже прав — на Трезубце решится всё, и королевству нужны лучшие клинки. Рассвет не знает чужих рук, я не могу отдать его сиру Барристану — при всём уважении к нему. Но я могу отдать его тебе, мой принц. Твой род привел мой Дом к покорности, но мы веками проливали за вас кровь. Возьми его на эту битву. Защити свое право на трон. И верни его мне, когда все закончится. — Разве не должно быть лучшему клинку быть в руках лучшего бойца? — Ты зря считаешь себя плохим бойцом. Победа на турнире, где ты короновал Лианну, кое о чём говорит. Уж поверь, я знаю, о чём говорю — Дейны никогда не были придворными льстецами. — Тогда я словно летел на крыльях… а сейчас иду, словно на эшафот. Артур совершенно серьёзно и с пониманием кивнул. — Значит, дерись не как парящий в небесах дракон, а как загнанная в угол крыса. Помни всех, кто за тобой стоит, обеих жён и троих детей. Страх может придавать сил не меньше, чем вдохновение. — Дай Семеро, чтобы ты оказался прав… — вздохнул принц.

***

Поначалу, как показалось вдохновлённому Рейгару, всё действительно шло хорошо. Солдаты, видя сияние Рассвета в руках своего предводителя, воспряли духом. В нём и правда видели Обещаного Принца, спасителя страны и народа. Да и сам Рейгар не только поверил в себя, но и уставал куда меньше — сияющий клинок, будучи двуручником, порхал в его руках, словно короткий меч, а вражеские латы не проламывал, а рассекал, как идеально заточенная сабля рассекает кожаную куртку. Рейгару понадобилось время, чтобы приноровиться к такому стилю боя, но как только он ощутил ритм и выбрал правильный хват, обычные враги почти перестали представлять для него угрозу. Он носился с фланга на фланг, нанося удары там, где положение становилось опасным, и казалось, что свет и впрямь приносит победу. Замена командиров перед боем тоже принесла свои плоды. Хоть и говорят, что коней на переправе не меняют, переправа через Трезубец этого не подтвердила. Осторожный многоопытный Ливен Мартелл, командуй он дорнийцами на правом фланге, скорее всего ограничился бы тем, что держал бы строй и не давал войскам лорда Корбрея себя опрокинуть. Хитрый и азартный Красный Змей действовал совсем иначе — он воспользовался тем, что его конница была в основном лёгкой, заманил врага притворным отступлением, а когда люди Долины Аррен кинулись в погоню, зажал их в клещи и начал методично расстреливать с флангов. Поняв, что победа ускользает из его рук, Роберт Баратеон лично возглавил атаку в центре строя. Он действительно был страшен — простые рыцари разлетались под ударами молота бунтаря в рогатом шлеме, как тряпичные куклы, и мало кто из них умудрялся после этого встать. Но Рейгар двинулся ему навстречу не один. С ним были ЧЕТВЕРО белых плащей: Барристан Селми, Герольд Хайтауэр, Освелл Вэнт и Джонотор Дарри. Вместе они составляли один из страшнейших ударных кулаков в истории Семи Королевств. Даже Роберт не был настолько безумен, чтобы бросаться на такую мощь в одиночку. Он задержался и подождал, пока к нему не присоединится два «Больших Джона» — Джон Умбер и Джон Ройс, а лучники Старков не засыплют королевских гвардейцев стрелами. Сир Дарри получил серьёзные ранения от стрел, ещё раньше, чем дошло до рукопашной. Он порывался остаться и защищать принца, но Рейгар лично велел ему не дурить и отойти в тыл к мейстерам — помощь от истекающего кровью бойца была бы куда меньше, чем польза от его сохранения живым на будущее. Сир Селми и его конь, утыканные стрелами, стали похожи на пару дикобразов, но все раны были лёгкими, ни одна стрела не проникла глубоко, поэтому он остался в строю, чему Рейгар был, признаться, крайне рад. Потому что Большие Джоны довольно легко оттеснили Вэнта и Хайтауэра, хоть и не смогли сразу их победить, но боем связали и из боя вывели. И против Роберта остались по сути только Селми и сам Рейгар. Лучники прекратили огонь — боялись задеть своих. Они не пытались парировать удары громадного молота — оба прекрасно понимали, что это бесполезно. Даже если бы волшебная сталь Рассвета и выдержала удар тяжёлой монолитной болванки (обычному мечу Барристана об этом мечтать не приходилось) — скорее всего, он бы вылетел из руки владельца или сломал ему руку. Поэтому принц и гвардеец просто «танцевали» вокруг рогатого великана, уклонялись и ждали, пока тот выдохнется сам. Оружие Селми было легче, оружие Таргариена — НАМНОГО легче, чем эта громадина, работающая по принципу «кто не спрятался, я не виноват». Баратеон понял, на что его заманивают, и сменил тактику — он сразил под Рейгаром лошадь. Селми был слишком опытным всадником, чтобы попасться на этот трюк, он постоянно следил за головой и крупом своего скакуна — а вот принц слишком сосредоточился на защите себя, как в пешем бою — ну и перешёл в пехотинцы. Хвала Воину, хоть ноги не сломал и ничего не отдавил себе в падении — соскочил легко и через пару мгновений уже был снова готов к бою. При равном оружии пеший конному вообще не соперник, но с Рассветом в руках Рейгар имел шансы быстро сравнять счёт, убив вражеского коня почти с такой же лёгкостью. Роберту, надо полагать, кто-то тоже рассказал про загнанную в угол крысу, поэтому он не стал рисковать своим конём, а вместо этого погнался за сиром Селми, справедливо рассудив, что тот волшебного меча не имеет, а его волшебное искусство фехтования в конной схватке не даёт такого абсолютного преимущества, как на ногах. Барристан совершенно не стеснялся убегать — понимая, что тем самым он, во-первых, отманивает главного противника от своего короля и даёт Рейгару время сменить лошадь, а во-вторых — отступает в сторону собственных лучников и копейщиков, от которых молотом не особо отмахаешься. Конечно, если бы Роберт официально прокричал ему вызов на поединок — сир Селми бы вызов принял. Но пока вызова не прозвучало, любые приёмы, которые приближали победу, были хороши. Видя, куда его заманивают, Роберт попытался развернуться и вернуться к принцу, которого не без причины считал врагом личным. Но теперь уже Селми за ним погнался — белый плащ превосходно умел держать дистанцию, не давая более тяжёлому коню Баратеона ни догнать себя, ни убежать от себя. Рейгар видел эту чехарду краем глаза, потому что у него в этот момент были проблемы посерьёзнее. Стоило только Роберту отъехать от него шагов на тридцать, как повинуясь жесту Эддарда Старка, арбалетчики Долины Аррен дали слитный залп. Меч, делавший его почти непобедимым в рукопашной схватке, никак не помог против метательного оружия. Из тридцати болтов два десятка прошли мимо цели, но и десяти попавших более чем хватило, чтобы выбить из принца дух и уронить его в прибрежную воду. Латы были пробиты всего в двух или трёх местах (трудно считать в такой ситуации), но всё тело, кажется, превратилось в сплошной синяк. Рейгар с трудом поднялся на одно колено, помотал головой, вытряхивая из шлема воду… Последним, что он увидел, было копыто Робертова коня, летящее ему прямо в лицо.