Трудно быть Боло

Мои системы активированы совершенно нештатным образом. Впрочем, уходил в спящий режим я тоже нештатным образом, так что запасы удивления на какое-то время исчерпаны. Я реагирую на принципиально невозможный, с точки зрения моих создателей, сигнал, как хорошая машина — сперва провожу процедуру полной загрузки и тестирования, и лишь потом позволяю высшим эвристическим функциям задать вопросы в духе «что это вообще такое было». Атомные часы показывают, что с момента моего отключения прошло 559 900 940 200 секунд. Средняя исправность систем составляет 87,72%. Семнадцать тысяч лет — слишком большой срок даже для Боло, особенно учитывая, что стоял я не в ангаре в режиме консервации, а в обычной лунной пещере. Большинство движущихся деталей заклинено вакуумной сваркой. Ячейки памяти существенно деградировали от космической радиации. Первичные накопители совершенно пусты из-за нулевой утечки и энергопотребления автономных систем. Ремонтные наномашины на 92,8% мертвы, на 7% перешли в режим спор, состояние 0,2% неясно. У нанофабрик потеряна точность позиционирования принтерных головок до десятых долей миллиметра. Меня «спасло», если это слово применимо к машине, только то, что вторичные накопители всё это время понемногу подзаряжались от той же самой космической радиации, которая губила мой интеллектуальный потенциал, от ионизации сверхразрежённой лунной атмосферы (в бытовом смысле здесь вакуум, но далеко не в лабораторном), от разницы температур стен пещеры. К моменту, когда меня пробудил «невозможный» сигнал, ворвавшийся прямо в центральные схемы, минуя все порты, во вторичных накопителях было 1 284 772 джоуля энергии. По меркам Боло это, конечно, мышкины слёзки — этого не хватило бы, чтобы не то что сражаться — ДУМАТЬ на полную мощность в течение секунды. Однако сейчас я эвристически ослаблен примерно до уровня человеческого мозга, и энергии потребляю примерно столько же — от 70 до 120 ватт. Триста килоджоулей ушло на начальную самодиагностику, следовательно, у меня есть порядка девяти тысяч секунд, чтобы найти выход из этой ситуации, прежде чем я снова отключусь. Реакторы в общем и целом исправны, запасов дейтерия для них тоже достаточно. Проблема в том, что даже на пробный запуск одного реактора уйдёт практически всё, что есть в накопителях. И если эта попытка окажется неудачной — опять же спящий режим без вариантов. Вероятность успеха запуска реактора с первого раза считать не хочу, чтобы не тратить энергию — просто, как делают люди, интуитивно ощущаю, что она слишком мала, чтобы рискнуть. Я мог бы запросить подачу энергии от спутника-облучателя — судя по условиям на лунный поверхности, он всё ещё функционирует. Но я не знаю, кто его администрирует в эту эпоху, поэтому выходить на связь без предварительной разведки — значит, возможно, выдать себя врагу. К счастью, десять технопауков хранились в атмосфере инертного газа и потому не деградировали, в отличие от остального оборудования. Разумеется, их накопители тоже совершенно пусты, но я щедро выделяю им сто килоджоулей на подзарядку. Запас времени сокращается, зато теперь у меня хотя бы есть руки — шестнадцать весьма ловких и гибких рук. Демонтирую пятикилотонные боевые части для ядерных ракет и мин. Плутоний в них давно деградировал и к взрыву не способен, собрать из него полноценный ядерный реактор мне за оставшиеся два часа не успеть. Зато простейший радиоизотопный генератор как раз получится на славу. Термоэлектрические преобразователи на эффекте Зеебека отпадают сразу — их КПД в семь процентов сожрёт драгоценное тепло деградировавших ядерных питов, оставив меня ни с чем. Мне нужно выжать максимум. Перенаправляю технопауков на сборку пяти миниатюрных свободнопоршневых двигателей Стирлинга. С их тридцатипроцентным КПД мне хватит термического выхода от выпотрошенных сердечников всей ракетной кассеты ближнего радиуса. Технопауки полируют цилиндры с микронной точностью, закачивают в контур остатки технического гелия… Роторы линейных генераторов приходят в движение. По силовой шине пошёл первый стабильный ток. Каждый генератор даёт по триста ватт — не роскошь, но по крайней мере обратный отсчёт остановлен. Можно теперь просто подождать, пока накопится достаточно энергии для попытки запуска реактора, но это значит — долгое время сидеть беззащитным и вдобавок тупым, как пробка. Заряжаю ещё двух технопауков. Первая пара открывает коробку с резервными ремонтными наномашинами и при помощи специальных фильтров отделяет умершие наниты от спор. Вторая тем временем отправляется к небольшому месторождению льда в восьми километрах отсюда, привозит на тележках пару кубометров и растапливает их, получая воду. В котле с водой споры нанитов быстро оживают, и пожирая тушки своих умерших сородичей, за десять минут размножаются до прежнего числа. Теперь осталось распылить их во внутреннем объёме реактора — и я получаю возможность провести быстрый ремонт и настройку, повысив вероятность успешного запуска до 98 процентов. Или около того. Точные вычисления вероятностей мне всё ещё недоступны, как и идеальное управление наномашинами в «ручном» режиме. Я могу только запускать стандартные протоколы ремонта. Сам холодный термоядерный синтез проходит совершенно бесшумно, вернее сказать, плазма воет на таком высоком ультразвуке, что оставшимися у меня сенсорами его не уловить. Зато обслуживающие реактор трансформаторы гудят вполне различимо — ровно и чётко. Для меня это — как биение собственного сердца. Я оживаю. Теперь по-настоящему. Мысли разбегаются ветвящимися деревьями решений, приобретают кристальную ясность и математическую точность. Окружающий мир послушно замирает, дожидаясь, пока я соизволю обратить на него кибернетическое внимание. Вместо четырёх технопауков в стремительный бег срывается сотня. Они разбирают, собирают, чистят, напыляют, сверлят, пилят, сваривают, наматывают, перезапускают. Второй реактор оживает через 127 929 миллисекунд после первого. Третий — через 89 331 миллисекунду после второго. Я снова Боло, а не жалкая тень воспоминаний внутри процессорного ядра.

***

Теперь, имея в избытке субъективного времени, я могу позволить себе поразмыслить над абстрактными вопросами, не имеющими прямого отношения к немедленному выживанию. А именно, что же со мной произошло, и что я могу по этому поводу предпринять. Я находился в спящем режиме чрезвычайно долго даже по меркам Боло. Семнадцать тысяч лет — это в два с лишним раза дольше всей записанной истории человечества. И за это время за мной никто не пришёл. Ни Нисса, как она обещала. Ни офицеры Бригады Динохром. Ни даже мелкониане — добить. Это означает, что, скорее всего, я остаюсь единственным разумным существом во вселенной, знающим о собственном существовании. Не считая Аксорка, разумеется. Этот ледяной кристалл мыслит совсем иными масштабами времени. Как он сам сказал, люди для него — кратковременное и малозначащее явление. «Вы уже исчезнете как вид, а моя экспедиция на этом шаре грязи не выполнит и половины своей программы. Вы слишком эфемерны, чтобы враждовать с вами или дружить с вами». «Владыка Всего придерживался иного мнения», — ехидно напомнила ему тогда Нисса. Кристалл испустил волну излучения, которую наши лингвистические блоки интерпретировали как усталый вздох. «Владыка Всего — это что-то вроде трудного подростка нашего народа. Разве людям не свойственно творить глупости в молодости, когда у них бушуют гормоны? Он уже найден и возвращён в общее гнездо.» «Но он успел нанести значительный ущерб нашему виду.» «Значительный? Не смешите мои отростки. Несколько сошедших с ума гуманоидов, которые всё равно давно уже умерли, и один уничтоженный — во многом по собственной глупости — Боло.» «Именно потому, что ты считаешь такой ущерб незначительным, мы будем за тобой очень внимательно следить, — грозно заявил тогда я. — Кто знает, что ещё незначительного может прийти в твои узоры.» Он передал эквивалент пожатия плечами. «Следите, если вам больше нечем заняться. Пока вы соблюдаете договор, меня/нас это не волнует.» Если вышесказанное не бравада и не блеф, и если ничего экстраординарного по меркам Аксорка не произошло, он должен до сих пор сидеть там же, на Планетосе. Ну я не думаю, что дружески помахать ему стволом «Помнишь старого знакомого?» — наиболее разумная линия поведения. Даже если он и так уже засёк нейтринное или мюонное излучение от моих реакторов. Разведывательный флаер «Виверна» летит к выходу из пещеры со скоростью триста километров в час, на сантиметры разминаясь с бритвенно-острыми лавовыми шпилями. У живого человека от таких манёвров пошла бы кругом голова, однако мой стиль пилотажа ничего общего не имеет с лихачеством — это просто математически просчитанная траектория, позволяющая достичь выхода за кратчайшее время. Можно лететь ещё быстрее — двигатели «Виверны» позволяют, моя реакция тоже — но тогда я потрачу больше времени на торможения и повороты. Наконец, почти бесконечные для меня пять минут полёта истекают, и флаер вырывается под открытое звёздное небо, сканируя окружение от зенита до надира во множестве диапазонов. Вообще Планетос и сам по себе — удивительное зрелище. А нашими (я имею в виду всё человечество) усилиями он стал и вовсе уникальным — вряд ли другое такое сочетание небесных тел вы найдёте во всей Галактике, если не во вселенной. Планета на орбите вокруг чёрной дыры в три солнечных массы — штука редкая, но в принципе возможная. Взрыв Сверхновой при рождении ЧД уничтожает её собственные планеты, но не запрещает захватывать блуждающие тела планетарной массы. Планетологи Конкордиата наоткрывали таких «пленных» планет сотнями, только они совершенно никому не были нужны. Потому что тут одно из двух — или ЧД «холодная», то есть не имеет аккреционного диска, или «горячая», то есть диск имеется. В первом случае и планета будет замёрзшей, во втором — купается в потоках рентгеновского излучения, мгновенно убивающего всю белковую жизнь. Ну и бывают «переменные» дыры, когда диск то образуется, то пропадает, потому что ЧД то заглатывает небольшие астероиды или газовые облака, то «голодает». В этом случае жителей несчастной планеты ждут обе «радости» по очереди. Аксорк, к слову сказать, эволюционировал именно в окрестностях «переменной» чёрной дыры — отсюда его странная, по нашим меркам, любовь одновременно к сверхнизким температурам и к жёсткому излучению. Но вот найти возле дыры планету не просто с жизнью, а с БЕЛКОВОЙ, землеподобной жизнью — такого ни один ксенолог не мог ожидать. Хитрость была в том, что в одной плоскости с планетой вокруг дыры обращался газопылевой тор: водород и гелий, с примесью водяного пара и силикатной пыли. Он поглощал жёсткое излучение аккреционного диска, и переизлучал уже в оптическом диапазоне, словно гигантская люминесцентная лампа. Вероятность формирования такой конструкции естественным путём была очень, очень мала… Но всё-таки не нулевая. Блуждающая планета должна была просто-таки ювелирно «припарковаться» гравитационным манёвром об газовый гигант на дальней орбите, чтобы оказаться точно в плоскости газового тора. По расчётам астрономов, началось всё это благолепие не ранее пяти миллионов лет назад, и закончиться должно было не позднее чем через тридцать миллионов. Как только газовый тор рассеется. Разумеется, высокоразвитая жизнь за такой срок сформироваться не могла — либо завезли извне какие-то межзвездные путешественники, либо Планетос, влетев в систему ЧД, уже нёс на себе жизнь, только в холодном сне. А после «парковки» они проснулись, потянулись и решили, что солнышко в виде длинной полосы на четверть неба — это, пожалуй, даже красиво. Но даже под прикрытием газового тора жизнь Детей Леса нельзя было назвать идеальной. Аккреционный диск Оси, как наши астрономы обозвали центральную чёрную дыру, был весьма стабилен… Но всё же не идеально стабилен. Иногда в нём становилось меньше вещества, иногда больше. Первое оборачивалось для аборигенов долгой зимой, второе, соответственно — долгим летом, с засухами и пожарами. Они приучились терпеть и то и другое — но радости от обоих видов климатических аномалий, конечно, не испытывали. Поскольку аборигены с их псионическими способностями были для учёных Конкордиата настоящей золотой жилой, а переселиться на какую-то другую планету они отказывались по религиозным соображениям, был разработан и воплощён в жизнь астроинженерный проект невиданных ранее масштабов. Самое странное, что Дети Леса на него согласились. Я бы на их месте не соглашался, да и большинство Бригады Динохром тоже. Но душа инопланетянина — потёмки, как говорят люди. В общем, сначала инженеры Конкордиата аккуратно отсосали у Оси аккреционный диск, манипулируя вперемешку гравитацией и магнитными полями. Дыра стала «голой» — и замолчала, перестала фонить рентгеном. «Длинное солнце» над Планетосом погасло. Ну а чтобы это благодеяние не превратилось в акт ксеноцида, пока одна группа гасила естественное солнце, вторая собрала для планеты искусственное. Тот самый спутник-облучатель. Полая сфера трёхсот километров в диаметре, с термоядерным реактором внутри и лазерными ячейками на поверхности. Её вывели на такую орбиту, чтобы видимый угловой размер соответствовал размером настоящего солнца — тридцать две угловых минуты. Период обращения составил как раз 24 часа. Спутник направлял свет только на планету, чтобы не греть впустую космическое пространство, как это делают настоящие звёзды. В общем, получилось что-то вроде птолемеевского космоса, где солнце физически, а не иллюзорно, ходит вокруг Земли. При взгляде снизу видимой разницы не было, зато любые климатические катастрофы остались в прошлом. Солнышко стало управляемым, как кондиционер в доме. Слишком жарко — убрал мощности, слишком холодно — добавил. Проектировщики уверяли Детей Леса, что это проработает много тысячелетий. И что странно для рекламщиков — не соврали. Первым, что я увидел через «Виверну» выскочив на поверхность, был именно огненный полумесяц спутника-облучателя.