Трудно быть Боло

Теперь, владея полностью расшифрованной лингвистической базой, я за 316 миллисекунд анализирую все сохранённые письменные источники и затем за 681 миллисекунду — все устные. Мне известна политическая и экономическая ситуация на Планетосе, местные названия всех географических объектов и предметов хозяйства, специфика средневекового военного дела и сеть взаимоотношений между местными лордами. Теперь я больше не подобен слепоглухонемому великану — я могу строить планы, и что даже важнее, я могу договариваться с местными жителями. Теперь я знаю, что полуостров Котлов, куда направляется мой «Дракон», местные называют Валирией, и что там 385 лет назад произошла масштабная катастрофа, подобная гибели Помпей в земной истории. Она погубила столицу великой Валирийской империи, вошла во множество местных песен и легенд. А Дымное Море, превратившее Валирию в остров, находится на месте вулканической цепи, носившей имя Четырнадцать Огней. Полуостров Котлов получил своё имя, потому что там находились четырнадцать планетарных реакторов, снабжавших энергией и трансуранидами колонию, а также приёмная зона топофабрики. Сама топофабрика — фабрика топологических дефектов — работала на низкой орбите возле центральной чёрной дыры системы. Экстремальное искривление пространства вблизи границы эргосферы позволяло с минимальными затратами энергии производить магнитные монополи для суперброни и спинтроники, гравитационные узлы для контрагравов и гравитационных двигателей, гиперузлы для гипердвигателей и подпространственных передатчиков. Готовую продукцию в теории должны были забирать корабли-перевозчики, но так как они приходили редко, колонисты придумали «бестранспортный конвейер». Полученные топологические дефекты на релятивистской скорости (тардионы) или на скорости света (люксоны) выстреливались в сторону планеты. Так как все они были размером меньше атома и электрически нейтральны, прохождение сквозь атмосферу, гидросферу и литосферу их практически не задерживало, ионизация среды оставалась минимальна. А под землёй их ловил специальный бассейн тысячи кубических километров в объёме — который технически и назывался приёмной зоной. После чего они сортировались и направлялись на автофабрику обычную, которая уже делала из них разные высокотехнологические материалы и устройства, без которых невозможна современная цивилизация… то есть, я хочу сказать, цивилизация восемнадцатитысячелетней давности. Спасибо ещё, что аборигены не докопались до склада готовой продукции с гравитационными узлами — а то вместо Дымного Моря получили бы вторую чёрную дыру поменьше. Но до складов с дураллоем-1 — как-то докопались. Обозвали его «Валирийской сталью», и радостно помчались делать из него мечи, броню, украшения… Правда, как именно они умудрялись (и умудряются ведь и сейчас!) переводить дураллой в режим пластичности — я не понимаю. Для этого нужен спиновый ток, а где его взять на нынешнем уровне развития, когда они даже об атомах не имеют понятия, а природные постоянные магниты считают забавными прыгающими камушками?! Но где-то берут… Пять тысяч лет реакторы и автофабрика терпели такое издевательство, потом по какой-то причине система охлаждения перешла в закритический режим — и понеслось. The flames that shot so high and hot that even dragons burned. Сейчас, судя по показателям нейтринного фона, закритический режим пройден, избыток тепла успешно сброшен, но система всё ещё работает в критическом. То есть использует в качестве охлаждающего тела не лаву, а океанскую воду. Так что я правильно сделал, что придержал «Дракона» до ознакомления с местным фольклором и литературой. Доказательств у меня не было, я полагался на эвристику — то, что люди называют интуицией. Увидеть, что в Дымном Море творится, я могу и через MILSAT, не подвергая опасности сложную технику (конечно, там небо почти всегда закрыто тучами, но для мюонного сканирования это не помеха). А вот для регулирования реакторов нужен проводной доступ, поскольку во избежание взлома станция не имеет подпространственных коммуникаторов в принципе. То есть нужно сначала нырнуть на дно, а потом ещё и копать. А «Дракон» — не подводная лодка и не буровая машина. А вот что у меня вызвало действительно острое беспокойство и зажгло в протоколах DEFCON четыре оранжевых и шестьдесят семь жёлтых флагов — это смена времён года. То, что местные жители от мейстера до безграмотного крестьянина считают вполне нормальным и естественным — смена сезонов вообще никак не привязана к астрономическому году, зима может длиться лет десять, лето тоже. Причём длительность светового дня (время закатов и восходов) меняется по сезонам, а не от положения планеты в космосе. Я прекрасно знаю, КАК это может быть сделано. Я не понимаю, ЗАЧЕМ. Спутник-облучатель по умолчанию находится на ретроградной круговой экваториальной орбите, с относительным периодом обращения ровно в 25 земных часов и абсолютным — в 26 часов, 32 минуты и 8 секунд (собственный оборот Планетоса вокруг оси длится 18 земных суток). Никакой смены времён года не предусмотрено, вечное лето на экваторе для сельского хозяйства, вечная весна в умеренных широтах для жизни и вечная зима на полюсах для Аксорка. День и ночь строго равны, по 12,5 часов. Да, у спутника есть двигатели, и его можно перевести на вытянутую или наклонную орбиту, имея полномочия зарегистрированного пользователя. Но кому это могло понадобиться? Прямо сейчас эксцентриситет орбиты составляет 0,51 и уменьшается, а наклон к экваториальной плоскости — 20,4 градуса и уменьшается. Перипланетий находится над нашей стороной Планетоса, а апопланетий — над противоположной, где только океан. Манёвр поворота орбиты производится в апопланетии, где он требует минимума энергии, но что не менее важно для истории — там, где астрономы цивилизованного мира не могут его видеть. Местные жители называют это издевательство над законами небесной механики «весной», и даже не подозревают, что может быть иначе. К сожалению, у меня доступа к логам спутника-облучателя нет. Мы с Ниссой были на Планетосе чужими, как и человеческая часть состава Бригады Динохром. Спутник был объектом под управлением гражданской администрации и секторального Бюро Планетологии. Ни те, ни другие нас особо не любили и нам не доверяли. Я могу отдавать спутнику приказы, если маркирую их грифом «Военная необходимость», но не могу проверить, кто отдавал приказы до меня. И соответственно, не знаю, как изменилось его программное обеспечение за восемнадцать тысячелетий. Так что тут лучше поосторожнее — не исключено, что в ответ на сигнал с этим грифом сразу прилетит лучевой удар. Анализ годичных колец нарастания в деревьях подтверждают данные летописей — как минимум 2284 последних календарных года смена сезонов имела место, причём всё время была хаотичной и неравномерной (найти дерево старше этого возраста мне не удалось, хотя с вероятностью в 99,93% в местных лесах такие есть, особенно на Севере — просто не хватает ресурсов, чтобы их все проверить). Итак, в списке приоритетов уже три вещи, которые не дают мне уйти на консервацию — причина странных манёвров спутника, отключение реакторов в Котлах и текущее состояние Ниссы. В теории хорошо бы проверить и историю Конкордиата после нашего отключения, но близость чёрной дыры делает невозможной дальнюю подпространственную связь — а строительство полноценного звездолёта отнимет слишком много ресурсов, даже если на складах под Валирией и найдётся достаточное число топологических дефектов нужных типов. На всякий случай я запускаю проектирование небольшого быстроходного курьерского межзвёздного зонда, который добавляю в очередь к проектам подводных дронов-бурильщиков. Если последние смогут выполнить своё предназначение, то откроется доступ и к первому.

***

Большинство людей вздохнуло бы с облегчением, сойдя наконец с иббенийского корабля на землю — и скорее побежали бы умываться, чтобы согнать с себя остатки этой вони. Мелисандре это и в голову не пришло. Во-первых, потому что она сошла не куда-то, а в Королевскую Гавань. Здесь со свежим воздухом тоже было… непросто, мягко говоря. Особенно по сравнению Вольными Городами, имеющими развитую сеть канализации. Закатные варвары додумались согнать в одно место полмиллиона человек, но не додумались до способов утилизировать отходы этой толпы. Во-вторых, красные жрецы не нуждались в воде для поддержания чистоты. Не то чтобы они боялись водной стихии — снег и лёд те да, вызывали страх, потому что даже в малых количествах напоминали о Великом Ином. А вода… это просто вода. Глупо шарахаться от неё, но глупо и стремиться к ней, как последователи Утонувшего. Так или иначе, грязь и ароматы, не связанные с огнём, к красным жрецам не приставали. К их одежде и вещам — тоже. Говорили, что нечистые миазмы просто сгорают в праведном пламени. Зато малейший запах дыма въедался в кожу и платье намертво. Вздохнула Мелисандра, расставшись с иббенийцами, совсем по другой причине. Впервые за пять лет она не была уверена, куда ей теперь идти и что делать. А боль неуверенности для истинного слуги Владыки Света страшнее любой телесной боли, страшнее и сердечной боли от потерь. На западное побережье её привели видения, указывающие на Станниса Баратеона. И она до сих пор видела его в пламени достаточно часто, чтобы не забыть об этой задаче. Более того, сойдя на берег и поспрашивав последние новости в тавернах, она убедилась, что видения не были ложными. Станнис стал гораздо влиятельнее за последние две луны. После смерти брата Роберта он возглавил род Баратеонов, женился на Серсее Ланнистер, дочери ещё одного влиятельного лорда, получил титул мастера над кораблями… словом, стал где-то третьим-четвёртым по могуществу человеком на континенте. Определённо, такая душа стоила, чтобы за неё побороться. К какому обозу присоединиться, чтобы добраться по суше из Королевской Гавани в Штормовой Предел, Мелисандра уже знала. И в то же время были два других видения, не дававшие ей покоя. Оба появились совсем недавно, впервые — уже в Браавосе. И с тех пор в разных обличьях являлись ей каждый раз, когда она смотрела в огонь. Одно — кровь человека валирийской внешности, которая проливалась на меч, сияющий белым светом. Не огнём, нет. Именно светом. Хотя исток этих двух сущностей один, Мелисандра умела их различать. Второе — тёмно-серая гора из валирийской стали. Движущаяся гора. Она ехала на множестве колёс, обёрнутых цепями. Иногда рядом с ней мелькали человеческие фигурки, и Мелисандра понимала, насколько это сооружение огромно. Не с настоящую гору, может быть, но с хороший дворец — точно. Конечно, столько валирийской стали не бывает во всём мире, даже во времена расцвета Валирии. Было ли это построено в далёком прошлом и ей следовало отыскать следы столь невероятной мощи? Или только будет построено в будущем, для того, чтобы сокрушить полчища демонов Великого Иного, тогда её долг — создать условия для такого строительства? Или может, это лишь символ единения всех истинно добрых людей, которые вооружатся валирийской сталью против врага всего живого? Она не знала ответа, а для верующего Владыки Света нет ничего хуже, чем не знать.

***

Зал портовой таверны «Пьяный Кит» тонул в удушливом, маслянистом чаду. Иббенийцы выкупили заведение на три дня вперед, выгнав местных бродяг и девок без малейшего рукоприкладства: южане не выдерживали запаха, который матросы Йорлока притащили на своей одежде. Здесь пахло прогорклым китовым жиром, дегтем и кислым овечьим сыром. Торог-Толмач сидел в самом дальнем углу, под тускло коптящим масляным фонарем. Перед ним стояла нетронутая кружка с элем. Старик левой рукой медленно потирал колено под тяжелыми штанами из тюленьей кожи. Нога не болела. Ощущение было настолько непривычным, что Торог то и дело сгибал и разгибал сустав, прислушиваясь к идеальной, пугающей тишине внутри собственного тела. Ни хруста, ни привычного утреннего нытья. Когда тяжелая дубовая дверь таверны отворилась, чад в зале на мгновение колыхнулся. Иббенийские матросы у вертела притихли, хватаясь за рукояти коротких топоров. На пороге стояла Мелисандра. В грязном, провонявшем кабаке её алое шелковое платье казалось языком чистого пламени, случайно лизнувшим кучу навоза. Густой портовый туман, заползавший вслед за ней через порог, таял, не смея коснуться подола её плаща. На её шее, в такт тяжелому дыханию, размеренно пульсировал крупный рубин, вставленный в тугую золотую гривну. Она не удостоила матросов даже взглядом. Её багровые глаза сразу отыскали Торога. Жрица пересекла зал бесшумно, словно плыла над заплеванными досками пола, и опустилась на скамью напротив толмача. — Ты не пьешь, дитя Иба, — тихо произнесла она. Её голос, глубокий и бархатистый, легко перекрыл гул закипающего на очаге котла. — Твое тело здесь, но твои мысли все еще там, в море. Где холод и тьма. Торог угрюмо зыркнул на неё из-под густых, сросшихся на переносице бровей. Иббенийцы не любили долгих разговоров, а расспросы маловолосых женщин считали пустой тратой воздуха. Но эта женщина вела их корабль сквозь ночной туман Расколотой Клешни, ни разу не ошибившись в курсе. — Мысли в порядке, жрица, — хрипло ответил Торог на торговом языке. — Работа сделана. Когг у причала. Товар из рук выхватывают. Зачем пришла? — За истиной, — Мелисандра мягко наклонилась вперед. Рубин на её шее вспыхнул чуть ярче, и Торог почувствовал, как от женщины повеяло сухим, сильным теплом, словно от хорошо протопленной печи. — Владыка Света открыл мне, что этой ночью на «Сером левиафане» произошло чудо. Ты был мертв для этого мира пять дней. А теперь ты сидишь передо мной, и снова дышишь. Поведай мне о Руке, что коснулась тебя. Толмач насупился. Даже товарищам по плаванию, с которыми вместе десяток китов разделали, он не рассказал подробностей, хотя память о сияющей белой комнате, где стены повторяли его слова с точностью до единого вздоха, все еще жгла разум. А уж красные жрецы были последними, с кем хотелось об этом говорить. Всё по-своему переврут, это как пить дать. С другой стороны, если промолчать сейчас, или проломить ей череп, чтобы заставить заткнуться, потом неприятностей не оберёшься. Здесь-то они на равных, но вот на их родном континенте красные храмы держат большую власть. Не хотелось однажды проснуться на костре. — Сон это был, — буркнул он, отводя глаза. — Морской туман в голову ударил. Старый стал. — Сны, после которых люди перестают хромать, это не простые сны, — голос Мелисандры стал вкрадчивым, почти гипнотическим. — Но даже вещие сны не приносят драгоценностей, когда ты просыпаешься. Покажи мне то, что привязали к твоему плоту, Торог. Не бойся. Огонь не заберет у тебя то, что даровано Светом. Торог долго молчал, тяжело дыша через нос. Наконец, его волосатая, широкая рука нырнула за пазуху меховой куртки. С тихим стуком он поставил на жирный дубовый стол предмет.

***

Это был небольшой флакон из толстого, абсолютно прозрачного стекла. Стеклодувы во многих городах умели делать бутыли, но их стекло всегда было зеленоватым, полным пузырьков воздуха и неровностей. Этот же сосуд обладал идеально круглым сечением, был отшлифован до такой гладкости, что пальцы по нему скользили, как по льду, а внутри мягко перекатывались два десятка синеватых круглых таблеток. Но не это заставило Мелисандру затаить дыхание. Прямо в толщу прозрачного материала — не нацарапаны, не выжжены, а словно вплавлены намертво — были черные, угловатые знаки. Они были крошечными, размером с маковое зернышко каждый, но при этом обладали такой пугающе безупречной геометрией, какая не снилась ни одному писцу древней Валирии. Никаких завитков, никаких следов чернил или нажима пера. Ровные, прямые линии, выстроенные в идеальную строчку. Мелисандра протянула руку и коснулась флакона кончиками пальцев, убеждаясь, что это не тень, не иллюзия, а реальный материал. Она сама знала толк в тенях, так что могла различить истину и обман, даже не обращаясь лишний раз к Владыке Света. — Буквы Закатных Королевств, и язык тоже Общий, — тихо, почти благоговейно сказала она, не отрывая взгляда от шрифта. — Но Рука, что это вывела — не из Вестероса. «От боли в колене. Принимать один раз в день». Я правильно перевожу? — Угу, — буркнул Торог, ничего не добавляя. Не требовалось особого умения читать в душах, чтобы понять, куда он её при этом мысленно посылал. Жрица медленно перевела взгляд на лицо иббенийца. Её сердце забилось чаще. В Асшае у Края Теней она видела на камне надписи, сделанные адептами церкви Звёздной Премудрости — принесённые, как говорили фанатики, из-за звёзд. Но даже там знаки содержали след воли писца, его характера, его личных ожогов в душе. Здесь же… это была чистая, концентрированная воля разума, который не пользуется руками. Разума, который повелевает самой материей. — Это не язык Великого Иного, — прошептала она, и её рубин отозвался яростной багровой вспышкой. — Холод не создает такой чистоты. В нем нет созидания, только распад. Это… это знаки Первого Огня. Того, что горел до того, как зажглись звезды. — Не знаю я никакого огня, жрица, — Торог протянул руку и решительно забрал флакон обратно, спрятав его в кулаке. — Там, где я был, огня как раз не было. Ни свечей, ни лучин, ни копоти. Свет шел прямо из стен, ровный, как днем на Ибе. И дух… дух со мной говорил. Сначала моим голосом, а потом стал спрашивать про короля. Мелисандра резко подалась вперед, её пальцы впились в край стола с такой силой, что дубовая древесина тихо затрещала. — Про какого короля, Торог?! Говори! — Про Эйриса, — Толмач нахмурился, пытаясь точнее вспомнить картину. — Показал мне тощего человека с длинной бородой на железном стуле из мечей. Спросил: «Король?». Я сказал — бывший король, мертвый. Потом он показал мне буквы. Много букв. Жрица закрыла глаза, и перед её внутренним взором мгновенно вспыхнуло недавнее видение: огромная, темно-серая стальная гора, движущаяся на дорогах, которые сама под себя укладывает, сквозь раскалённый дым и текущую лаву, изрыгающая пламя ярче самого солнца. «Он учит их язык», — подумала она, и религиозный восторг сладким ужасом обдал её изнутри. — «Великий кузнец Рглора, кующий Светозарный наковальнями подземного мира, учит язык Закатных Королевств. Он готовится заговорить с Его Избранником». Она открыла глаза. В них больше не было неуверенности. Вся дилемма, терзавшая её на берегу, растаяла, как утренний туман над Черноводной. Стальная Гора и Станнис Баратеон не были разными путями. Это был один и тот же путь. — Ты совершил великий труд, Торог-Толмач, — Мелисандра медленно поднялась со скамьи. Её платье зашуршало, и запах лаванды на миг перебил кабачную вонь. — Ты дал богу язык, чтобы он мог назвать имя своего воина. Храни это стекло. И береги ногу. Она понадобится тебе, когда Гора придет в движение. Она повернулась и пошла к выходу. Иббенийские матросы расступались перед ней, прижимаясь к стенам, словно мимо них проносили открытый факел.