Пересечь черту

Небо за окном медленно темнело, тучи сгущались над городом, будто вот-вот пойдет ливень, но этого никак не происходило. В просторном кабинете стоял полумрак, только яркая настольная лампа освещала рабочее пространство жёлтым светом. Я сидел за столом. Форточка была приоткрыта, с улицы доносился шелест листьев ореха и изредка надоедливое пение птиц. Прохладный воздух освежал, заставляя расслабиться и выбросить из головы отвлекающие от работы мысли. Играл с листами бумаги на столе, с прядями моих чёрных волос, залетал под ворот, заставляя поёжиться. Глаза никак не могли оторваться от огромной груды документов передо мной. Вообще-то, груд было несколько, но сейчас меня интересовала только одна из них — документы о новом законопроекте, запрещающем жителям Нижнего города голосовать на выборах. Я смотрел на стопку с таким сосредоточенным выражением лица, что казалось, будто я находился не в нашем мире, а ручка ловко вертелась между пальцами, как антистресс. Шестерёнки, крутящиеся в голове, ощущались почти физически. Это не тот вопрос, в котором можно ошибиться. С одной стороны, идея была хорошая. Устранить даже гипотетическую возможность легального политического влияния трущобников. Лишить возможности влияния тех, кто заведомо будет недоволен. Разумно. Это также избавит комиссию от необходимости тратить деньги на обустройство избирательных участков в Нижнем городе. Они должны были потерять право голоса ещё с конца войны, как стали жителями страны-колонии. Я уже давно размышлял, почему этого не произошло раньше. Но ручка зависла над бумагой, не делая ни единого движения. Я не решался подписывать документ так быстро. Были и минусы. Во-первых, сейчас у трущобников есть надежда на то, что они могут изменить ситуацию. Если её отобрать, это может подтолкнуть их к действиям. Они могут взбунтоваться. Подавлять пожары бунта куда дороже, чем содержать фиктивные избирательные участки. Если рабочая сила поднимет восстание, экономика подорвётся. Во-вторых, формально они всё ещё считаются хоть и второсортными, но гражданами. Отнимать их политическое влияние полностью означало сложные изменения в конституции. Хотя совет Альянса немного распустил руки комиссии Гроссхейвена и лично мне в этом году, и косвенное разрешение на это у меня было. Впрочем... сейчас идеальное время для ввода этого закона. После последних чисток трущобники напуганы, а выборы состоятся как раз через два года. Мы ужесточим хватку. Закон закрепит их истинное положение. Стоит рискнуть. За окном гудела улица Верхнего города. Гроссхейвен, город-государство, делился на две части— Нижний и Верхний город. Верхний являлся центром, здесь располагалось здание комиссии и остальные государственные органы. Население — обычно жители стран-колонизаторов, приехавшие в Гроссхейвен после оккупации, или же зажиточные коренные жители, которых немного. После конца войны у большинства из них конфисковали кампании, если таковые имелись. Совсем богатых коренных гроссхейвенцев не осталось, разве что только средний класс. Нижний представлял собой окраины. После войны их отстроили заново, но не тратясь слишком сильно, только так, чтобы трущобникам было где жить. Основной бюджет шёл в центр, не было смысла тратить деньги на окраины. В Нижнем жили все отбросы, которые либо жили там в довоенное время, либо были отправлены туда из центра после его оккупации. Ручка неуверенно опустилась на бумагу, проводя несколько аккуратных линий подписи. Готово. Посмотрим, что из этого выйдет. Я откинулся на спинку стула и расправил плечи, от чего сразу же раздалась череда звуков хруста. Ещё несколько стопок документов. Слишком много. Придётся разбираться с этим ночью. На столе, рядом с вазой с нарциссами, стояла фотография в деревянной рамке с траурной лентой сбоку. Я словил себя на мысли, что смотрю на неё не мигая. Женщина на фотографии улыбалась лёгкой улыбкой, почти невесомой, но её глаза выражали такую тоску, что становилось не по себе. Если бы всё сложилось по-другому, мне бы не пришлось её вешать. Я видел её на площади, висящей на верёвке. Мог бы я поступить иначе? Не вспоминать. Главное — не вспоминать. Работа казалась единственным верным способом отвлечься, поэтому руки уже потянулись к новой стопке документов. В дверь настойчиво постучали. — Входи, Виктория. Массивная дубовая дверь щёлкнула и медленно приоткрылась. Из-за неё показалась сестра. Я обернулся, всё ещё сидя за столом, и оглядел её с ног до головы: завитые длинные чёрные волосы, передние пряди которых падали на плечи, чёрное облегающие платье и такие же чёрные вельветовые туфли на каблуках. Для семейного ужина явно перебор. — Элариан, всё готово... — Думаешь, тебе подходит такая одежда? Сестра сразу же стушевалась, закрыла рот и отвела взгляд. Её руки задрожали, сдвинулись брови, и она едва заметно дёрнула носом. Она обиделась как маленький ребёнок, и теперь хотела поспорить со мной, но сдерживалась. Совесть не позволяла капризничать в такой момент. — Я просто хотела напомнить об ужине. Меня мало интересовали её детские обидки. — Я помню. Буду. — мой голос прозвучал резче, чем планировал, — переодень платье, черный к лицу тем, кто умеет носить его с достоинством. И убери волосы. Терпеть не могу смотреть, как они лезут тебе в тарелку. Виктория молча кивнула и поспешила убраться. Сестра закрыла дверь так тихо, что я даже удивился. Эта дверь всегда открывалась и закрывалась с характерным щелчком. Я снова остался в одиночестве, но тревожные воспоминания уже впились в сознание. Лицо на фотографии, хоть и неизменно продолжало улыбаться, теперь будто смотрело укоризненно. Резким движением я опрокинул фотографию. Стекло звонко стукнуло о дерево, и укоризненное лицо скрылось из виду. Легче от этого всё равно не стало, поэтому я встал и большими шагами подошёл ко второму окну в кабинете. Там, где лежал Нижний город, до сих пор стоял густой фабричный дым, который не рассеивался с тех пор, как меня выбрали на должность комиссара года три назад. Огромное количество фабрик и цехов по производству являлись моим личным достижением. При предыдущем комиссаре почти не было наших производств, приходилось закупать товары из соседних стран, таких как Бельгия, Германия, Люксембург и Франция. Однако за последние года отстроилось около десятка государственных и двадцати частных производств на территориях окраин. Трущобники получили работы, как и хотели. Пальцы впились в подоконник с такой силой, что ногти побелели. Тревожность никуда не уходила, даже после попыток отвлечься мыслями об экономике. Всё тело било мелкой дрожью, мысли всегда возвращались к ней. Всё сделано правильно. Попади я в прошлое, сделал бы то же самое второй раз. Из коридора донеслись постепенно приближающиеся шаги. Судя по тому, как идущий торопился, он явно нервничал. Возможно, личный адъютант или командир Службы Безопасности. В то же мгновение послышались три отрывистых стука. Это действительно был мой личный адъютант. — Входи Дверь тут же распахнулась с характерным громким клацаньем. На пороге стоял мужчина в болотно-зелёном мундире и листом бумаги в руках. Адъютант, Маррис, пытался держать бесстрастное выражение лица, но его глаза бегали, а руки тряслись. Что-то случилось. Наконец он заговорил дрожащим голосом: — Элариан, извини за вторжение. Тут... новости. Я решил, что тебе нужно об этом знать. Я кивнул и жестом пригласил Марриса войти. Он закрыл дверь с этим мерзким надоедливым щелчком и прошёл вглубь кабинета, протягивая мне лист, который держал в руках. — Вот, посмотри. Это расклеили по некоторым районам Нижнего города Бумага представляла собой плакат из тонкой дешёвой бумаги. На нём была изображена карикатура в виде большого паука с моим лицом в центре паутины, на которой запуталось и висело множество маленьких человечков, размахивающих руками. А рядом, в стороне, совсем мелко располагалось изображение, по всей видимости, Аделин с петлёй на шее. Чуть ниже красовалась надпись "паук плетёт свои интриги" большими буквами. Завершала плакат едва заметная подпись "солнце" с рисунком в правом верхнем углу. Маленькое солнышко, будто нарисованное ребёнком. Пальцы сжали бумагу, и она тут же помялась. Прежде чем я успел проконтролировать выражение собственного лица, брови нахмурились сами собой. Я даже не обратил на это внимания, Маррис был моим единственным близким другом, с которым я не боялся показывать эмоции. Они посмели использовать мою личную трагедию как повод выставить меня в плохом свете. Высмеять Аделин. — Опять это "солнце"... — тихо процедил я сквозь зубы. — Да. Мы не смогли узнать ничего нового о них. Ни участников, ни где находится штаб. Они не оставляют следов. Пока известно только то, что они расположены в северной части окраин, но это... не особо помогает в поиске. Эти плакаты были развешаны на каждом углу северной части Нижнего города. Конечно, мы от них уже избавились, но многие трущобники с ними согласны, и это видно. Пальцы впились в бумагу сильнее, и она порвалась. Взгляд с большим усилием оторвался от плаката, и я посмотрел на Марриса. — Они это демонстрируют? — Простые жители — нет. Мы лишь слышали разговоры некоторых из них. Они недовольны, но слишком напуганы, чтобы говорить открыто. — Напуганы... — задумчиво проговорил я, — это хорошо. Значит, нужно запугать их сильнее. Пускай думают, что хотят, только молча. Я начну ходить по предприятиям с проверками лично. С сопротивлением... разберёмся. Они не смогут прятаться вечно. Их что-нибудь выдаст. Маррис кивнул и приоткрыл рот, но тут же его закрыл. — Что ты хотел сказать? — фраза получилась грубее, чем я рассчитывал, и плечи Марриса напряглись. — Я просто думал... Может, стоит дать им чуть больше возможностей? Разрешить хоть что-то ранее запрещённое, чтобы они на время успокоились. Чисто символически. Для вида. Я почувствовал, как тяжело вздохнул, сам того не осознав. Возможно, идея была неплохой — дать им каплю чего-то хорошего, чтобы они могли отвлечься от плохого. Однако, после этих плакатов с высмеиванием моей покойной жены ничего хорошего для них делать не хотелось. Руки сжались, сминая плакат. Хотелось сорваться на них, чтобы поняли, какой плохой идеей было высмеивать мою личную жизнь. Но у меня нет таких полномочий, Альянс тут же сместит меня с должности. В Альянсе тоже не любили эту грязь, но у всего должен быть предел, поэтому слишком сильное принижение коренных народов колоний каралось потерей должности. К тому же я и сам понимал, что такие действия приведут к бунтам. Стоило держать себя в руках. — Маррис… Думаешь, после всего, они заслужили хоть чего-то хорошего? — Я аккуратно расправил бумагу с провокационной картинкой, но лишь для того, чтобы медленно разорвать её сначала надвое, потом на четыре части, и так до множества маленький клочков. — Пусть скажут спасибо за то, что я ещё не устроил зачистку областей. Причина, по которой не устроил — это стоило бы мне должности и свободы. Маррис медленно кивнул. Я заговорил: — Вы проанализировали плакаты? В каких типографиях используется такая бумага, краска? — Боюсь, что эта информация ничего не даст. Это самые обычные дешёвые материалы — Тогда постарайтесь найти художника. Это будет легче, чем искать участников сопротивления. А потом его можно будет допросить. Вряд ли он решит, что преданность "солнцу" важнее, чем жизнь. Или, как минимум, пальцы. Маррис кивнул, и я отпустил его. Когда дверь снова щёлкнула, я вернулся к подготовке к ужину. Мысли снова возвращались к "солнцу", плакатам, Аделин... Самое отвратительное, что отгонять их было бесполезно. С каждым разом они возвращались, и чем больше я старался о них не думать, тем в большем количестве они приходили в следующий раз. На окне начали появляться капли. Пошёл дождь. Капель становилось всё больше и больше, пока не начался полноценный ливень, и я с силой захлопнул форточку. Я вошёл в огромную столовую с высоким потолком и светлыми стенами. Расписные колонны с вырезанными на них узорами, длинный стол, множество золотых деталей. Золото блестело, отражая свет свечей. На потолке была изображена большая картина с ангелами и небом, покрытым облаками. Три больших расписных окна выходили на внутренний двор так же, как и мой кабинет, благодаря П-образной форме здания. Раздавался громкий звук капель, ударяющихся об стекло, а за ним — непроглядная темнота. Совсем стемнело. Длинный стол с белой скатертью уже давно накрыли. На нём стояло два подсвечника. Виктория ждала меня, сидя за столом, подперев голову рукой, но спина её оставалась идеально ровной. Я видел, как от скуки она отбивала какой-то ритм ручкой вилки по скатерти. Услышав мои шаги, сразу же перестала и сложила руки перед собой. Теперь она была одета в темно-красное платье, а на её плечах лежала полупрозрачная алая ткань. Волосы зафиксированы сзади красным бантом, которого не было в прошлом образе. Черный кожаный корсет сдавливал талию, от чего ей становилось некомфортно, даже если Виктория старалась этого не показывать. И даже этот утягивающий корсет не мог в полной мере скрыть круглые формы. Перед ней уже стояла небольшая тарелка с каким-то салатом из помидоров и огурцов, но сестра пока к нему не притронулась. Я знал, что она будет ждать меня. Опоздание было в какой-то мере тренировкой силы воли. У Виктории не было её вовсе. Я мог бы приходить на ужин вовремя и не заставлять её ждать, но тогда она никогда не научилась бы себя контролировать. Я занял свое место напротив неё. Горничная сразу же принесла тарелку с жареной свининой и рисом, но мои глаза не отрывались от сестры, наблюдая за реакцией. Виктория тут же отвернулась и сглотнула. Она была голодна, но я не спешил начинать есть, а не ем я — не ест и она. Таковы правила. На самом деле я думал о том, что её стоило бы выдать замуж. Но для этого сначала следовало привести её в порядок. Последнее время я только и делал, что пытался привести её в человеческий вид, но это всё слишком долго. Должен быть способ побыстрее, и рано или поздно я его найду. Мысль о кандидате на роль жениха уже была, но ни он, ни она, пока об этом не знали. Впрочем, ещё не время. Наконец я взял вилку и нож и медленно разрезал кусок мяса на маленькие куски, давая знак, что можно начинать есть. Виктория начала медленно есть салат, но я видел, как она сдерживается, чтобы не съесть всё за пару секунд; как она смотрит на мясо в моей тарелке. — ...Как проходит работа? — Тихо поинтересовалась сестра, скорее из вежливости, чем из искреннего интереса. — Как обычно. — Опять с ограничениями для "этих"? Я кивнул. — А за что? Я отложил вилку, отодвинул тарелку и наклонился ближе, опираясь на стол рукой. — Что значит «за что»? Ни за что. Это моя работа, Виктория. Иногда приходится кого-то ограничивать. Ты хоть представляешь, что случилось бы, будь в мире вседозволенность для всех? Виктория посмотрела на меня и осторожно кивнула, будто боялась, что одно неверное движение, и я взорвусь. — Это платье сидит чуть лучше предыдущего. — Решил я сменить тему. Виктория опустила голову, теперь глядя не в тарелку, а куда-то под стол. Её голос был тихим, едва слышимым. — Я хотела надеть то, чёрное. Траурное. Она не имела права напоминать о том, что я пытался забыть. — Траур? По какому такому случаю? Не по кому скорбить. Виктория резко подняла голову. — «Не по кому»? Серьёзно? Ты говоришь так после всего? — Заткнись. Ты не обсуждаешь мои решения и тем более не пытаешься со мной спорить Сестра поджала губы и замолчала, но посмотрела на меня с таким видом, будто хотела сказать что-то ещё. Её глаза заблестели. Я хмыкнул. — Слёзы? Тебе сколько лет? Виктория нахмурила брови и внезапно через чур эмоционально сказала: — Какая разница? Мне теперь вообще чувствовать нельзя? Потому что я «уже взрослая» и потому что ты так сказал? — Можно. Гордость. Удовлетворение от хорошо выполненной работы. Преданность, и то не всем. Остальным не забивай голову. Я уже говорил тебе. Нельзя показывать слабости, потому что всегда найдутся те, кто захочет этим воспользоваться, и... — Аделин показала тебе свои слабости, и ты этим воспользовался. Я резко встал и наклонился над столом, упираясь в него руками. — Ты ничего не знаешь. Её слабости могли бы обернуться тюрьмой и для меня, и даже для тебя, если бы те, кто узнали, постарались!. Или что ещё хуже! Я избавил всех от этого... Виктория встала в ступор от моего резкого движения и крика. Именно в этот момент открылась дверь и в столовую ввалился запыхавшийся Маррис, и мы с сестрой одновременно повернули головы в его сторону. Я всё ещё наклонялся над столом, а она сидела, вжавшись в стул. Маррис говорил сквозь попытки отдышаться, его едва представлялось возможным понять — Извините... что помешал... срочная новость про того художника... его только что нашли убитым с перерезанным горлом... В его руках нашли бумажку... с нарисованным солнцем... Я выпрямился и молча смотрел на Марриса пару секунд, прежде чем сказать: — ...Они сделали это специально. Чтобы он не проговорился, если бы его поймали. И чтобы показать нам, что они готовы уничтожать даже своих, если так будет нужно. Это весточка лично для меня. Мы должны вытравить их как можно быстрее. Виктория шмыгнула носом и посмотрела сначала на Марриса, потом на меня, снизу вверх: — Что случилось? О ком вы? Кого убили? — Никого, кто имел бы для тебя значение, — отрезал я, отвечая на её вопрос, но при этом смотрел на Марриса, — "солнце" становится смелее. Усиль патрули в северном секторе. Опроси всех, кто жил рядом с этим художником. Кто его постоянные клиенты? С кем общался? Найди ниточку. Любую. Маррис кивнул. — Слушаюсь... И... Что с показательными мерами? Казнь тех, кто связывался с художником? На ум сразу же пришёл быстрый и чёткий ответ. Да. Показать остальным, чем это может закончиться. Глубокий вдох. Выход. Нет. Они не должны знать, что это меня пугает. — Нет. — тихо сказал я. — Не казни. Не в случаях, связанных с "солнцем". Найди лидера. Живым. Я поговорю с ним сам. Даже если найдёшь участников, сначала приводи ко мне. Я сделал жест, говорящий об окончании разговора. Маррис снова кивнул, развернулся и быстро удалился, оставив меня с Викторией один на один. Я посмотрел на сестру: она смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. Может, сейчас до неё дойдёт, как устроен наш мир, и какую роль в нём играет её брат. — Ужин окончен, можешь идти. Не оглядываясь, я вышел из столовой, оставив сестру одну в огромной комнате.