Отдушина Ива-чана

В старшей школе Аобаджосай, где главным сокровищем и почти официальной легендой префектуры давно стала волейбольная команда, среди обычных учеников существовала фигура, которую невозможно было игнорировать — даже если очень стараться. Не криком, не яркой одеждой — одним только именем где-то в центре коридора, когда вокруг суетились, бежали, опаздывали. Этот человек существовал, как белый столб в бушующем море, и море огибало её. Казалось, сама атмосфера школы затихала там, где упоминалась глава кружка продюсирования, шум становился чуть тише, взгляды — чуть более нервными. Люди инстинктивно приглушали голоса, оглядываясь. Это не было магией — это было чистое, выверенное годами присутствие человека, который никогда не пытался казаться тем, кем не был. Имауши Аяна. Белоснежные волосы, всегда небрежно собраны в высокий, слегка растрёпанный пучок, из которого то и дело выбивались пряди. Фиолетовые глаза, смотревшие на мир с усталой скукой и едва заметным, но очень острым вызовом. Альбинос с рождения, она выделялась в школьной толпе, как белый лист среди серой оберточной бумаги. Аяна давно усвоила: если ты белый на сером фоне, люди либо пялятся, либо отводят глаза. И то, и другое одинаково выгодно. Пряди волос, выбивающиеся из пучка, падали на лицо, но она не поправляла их — то ли привыкла, то ли ей было всё равно, как она выглядит. Скорее второе. Бледная кожа, почти прозрачная, будто припорошенная свежим снегом. И та странная, почти жутковатая асимметрия: ресницы на левом глазу — обычные, чёрные, густые, как у всех, а правый глаз обрамляли тонкие, почти невидимые белые ресницы. К этому добавлялись едва заметные пухлые щеки, что не было стандартом в японском обществе. Как вызов — демонстративно, будто говоря всем вокруг: «Ну и что?» «И что дальше?» — этот взгляд читался в каждом жесте, когда девушка поправляла наушники или засовывала руки глубже в карманы толстовки. Она не пряталась. А предъявляла себя миру, как неоспоримый факт. Проходя мимо зеркал в коридоре, она никогда не задерживалась перед ними — ни чтобы поправить причёску, ни чтобы убедиться, что выглядит хорошо. Она знала, как выглядит. И ей было глубоко безразлично чужое мнение на этот счёт. С первого класса начальной школы Имауши привыкла к шепоткам за спиной, к подколкам, к смеху в коридорах. Всё это отскакивало от неё, как мячи от сетки на волейбольной площадке. К третьему году старшей школы большинство уже научилось обходить её стороной — либо из страха, либо из равнодушия. Но страх и равнодушие — это тоже внимание. Нежелательное. Аяна знала то как выглядит лучше других. Она собирала эти взгляды, как коллекционер собирает марки. Девушка не обижалась на детские насмешки — тогда, в начальной школе, Имауши просто смотрела на обидчиков с таким холодным любопытством, что те сами замолкали. К старшим классам о ней уже не шептались, по крайне мере не по поводу внешности. Школьную форму Аяна надевала только тогда, когда это было действительно неизбежно: на церемонии, на проверках, на официальных фотографиях. Всё остальное время — спортивные штаны с широкими штанинами, oversize-толстовка с капюшоном, кроссовки. Юбка и блузка казались ей пустой тратой времени и нервов. «Зачем мне эти тряпки? Я не собираюсь становиться жертвой какого-нибудь похотливого урода.» — однажды бросила она в ответ на вопрос знакомого. Тот тогда открыл рот, но так и не нашел, что возразить, бормоча что-то вроде: «Юбка на тебе класно смотрится». Получив в ответ вопросительно поднятые брови, от ещё одного человека рядом и подозрительно прищуренные глаза девушки. Потому что Имауши сказала это с абсолютной искренностью, имея реальные опасения, учитывая японские пристрастия. С тех пор её оставили в покое, и она дальше ходила в широких штанах и толстовке с капюшоном, который иногда натягивала на голову в особо холодные дни, пряча белые волосы от лишних взглядов. Из-за этого девушку часто называли «ленивой» и «неухоженной» — слова, которые она давно перестала воспринимать всерьёз, плевав на стандарты. Те, кто знал её ближе, понимали: это не лень. Это «мне плевать на ваше мнение, я беспокоюсь обосновано», произнесённое всем обликом. Она могла бы переодеться, причесаться — как делают все остальные девушки в её возрасте. Но зачем? Чтобы нравиться людям, чьих внимания она никогда не желала? Аяна решила этот вопрос раз и навсегда: она будет носить одежду, комфортную для себя. А остальные пусть привыкают. Имауши была первой на доске оценок почти каждый семестр. Не потому, что сидела ночами над учебниками — она просто схватывала материал с пол-оборота. Анализировала. Раскладывала по полочкам. Выдавала результат. Её мозг работал как отлаженный процессор: холодно, быстро, точно. Учителя не знали, как к этому относиться. С одной стороны — идеальные баллы, с другой — полное отсутствие энтузиазма на уроках. Аяна не тянула руку, не спорила, не задавала вопросов. Она просто сидела, смотрела своими фиолетовыми глазами куда-то сквозь доску, и в конце выдавала стопроцентный результат. За глаза её называли «спящим гением». Девушка знала об этом и ни разу не поправила. Когда одноклассники просили помочь с домашним заданием, она либо молча кидала им тетрадь с решением — если просили вежливо, — либо коротко бросала: «В учебнике написано» тем, кто вёл себя так, будто она им должна. Альбинос не была типичной «заучкой-жертвой». Напротив — характер у неё был взрывной, как динамит. Смесь неукротимой гордости, стратегического ума и вспышек гнева, которые могли обрушиться на обидчика в любой момент. Слова Аяна не разбрасывала, предпочитая молчать и наблюдать. Но если кто-то переходил черту — одноклассник с тупой шуткой, учитель с несправедливой оценкой, случайный наглец в коридоре — она взрывалась. Правда с таким отрешённым, почти скучающим лицом, что становилось по-настоящему страшно. Однажды второгодка, возомнивший себя альфа-самцом, решил толкнуть её в плечо, проходя мимо, — желая привлечь внимание. Аяна даже не пошатнулась, лишь приподняла руку, когда рядом зарычали два идиота, вставшие на защиту чести подруги. Она просто повернула голову, посмотрела на недалёкого мачо так, будто он был говорящим тараканом, и, прерывая его неуклюжие оправдания, спокойно сказала: «Смотри по сторонам. А то мало ли — тупость заразна, не хотелось бы отупеть». Парень хотел огрызнуться, но запнулся о два насмешливых взгляда и один равнодушный. Аяна обогнула его, не сбавляя шага, и, не оборачиваясь, поманила пальцем двух «защитников» за собой. При этом за этой грубостью скрывалась абсолютная лояльность к тем, кого она считала «своими». Младшеклассники из музыкального клуба боготворили Аяну-семпай. И это был не обычный музыкальный кружок с гитарами, флейтами и хоровым пением. Это был клуб продюсирования современной музыки: компьютеры, DAW-программы, MIDI-клавиатуры, сэмплы, микшеры, обработка вокала, мастеринг. Настоящий продакшн. Имауши обладала редким талантом: могла взять сырой, корявый трек, разобрать его по косточкам, перестроить ритм, подтянуть частоты, добавить глубину — и на выходе получался звук, который звучал профессионально. Имауши делала это так же, как решала математические задачи: отсекала лишнее, усиливала нужное, доводила до идеального баланса. Сэмплы для неё были как переменные, частоты — как коэффициенты, а звуковая дорожка — как уравнение, которое нужно привести к красивому, изящному решению. Только вместо цифр на выходе были эмоции, и это заставляло младшеклассников смотреть на неё с благоговейным трепетом. Они впитывали каждое движение пальцев по клавиатуре, каждый поворот ручки на микшере, как будто это был священный ритуал. Иногда что-то из её работ даже попадало в локальные плейлисты префектуры. Младшие смотрели на Аяну снизу вверх — и в прямом, и в переносном смысле. Для них девушка была почти богиней: строгой, вспыльчивой, редко хвалящей словами. Но если она говорила «неплохо» — это значило «гениально» от любого другого учителя. Если альбинос садилась за твой проект и молча начинала двигать фейдеры — это был знак, что ты стоишь её времени. Имауши никогда не говорила «молодец». Вместо этого она могла молча поправить эквалайзер, поднять высокие частоты, чуть сдвинуть панноровку — и когда трек наконец звучал так, как нужно, просто кивала. И этого «кивка» младшим хватало на месяц работы с удвоенной энергией. Они знали: если Аяна-семпай коснулась твоего трека, значит, ты получил благословение. А ещё по школе ходили упорные слухи: у главы клуба продюсирования «везде свои уши». Ни один скандал, ни одна тайная встреча за спортзалом, ни одна драка в раздевалке, ни одна измена не проходили мимо неё. Имауши никогда не сплетничала открыто. Просто знала и использовала эту информацию ровно тогда, когда это было нужно — не для шантажа, а для контроля. Как это работало — никто не понимал. Девушка ставляла слово в нужном месте в нужный момент, будто бы случайно. Могла задать вопрос, который взрывал чужую ложь за секунду. При этом она никогда не угрожала напрямую — просто давала людям понять, что о них знают больше, чем они говорят. Этого было достаточно. Однажды, когда одна девочка из класса попыталась оговорить Имауши перед учителем, Аяна просто шепотом спросила у неё: «Твой парень знает, что ты делала на прошлой неделе в спортзале на тренировке волейбольного клуба, вместо вашего свидания?» Девчонка побелела, кинув быстрый взгляд на последнюю парту, где звезда школы, отхватывал от лучшего друга очередной подзатыльник, и больше никогда не приближалась к Имауши. Ещё один нонсенс. Серый кардинал, которая каким-то образом тусовалась со школьными знаменитостями, вызывая волну ненависти со стороны фан-клуба. С Ойкавой они были одноклассниками с первого класса — судьба упрямо сажала её в один кабинет с этим выскочкой год за годом. Тоору, с его ослепительной улыбкой и театральным обаянием, никогда не замечал в ней ничего отталкивающего. Для него Аяна была просто человеком, с которым можно говорить без фальши. Имауши не лезла ему в штаны, не бегала за ним с визгами, не перестраивала своё расписание под его тренировки и ни разу не пришла «просто посмотреть». Хотя сам сеттер периодически пытался вытащить её из клубной комнаты силком — лишь бы она увидела его в деле. Ойкава уже настолько привык, что его появление вызывает шёпот, визг или хотя бы мелькание телефонов, что рядом с этой альбиносом он вдруг чувствовал себя… обычным. Странное чувство для человека, который ненавидит быть обычным, — но иногда оно казалось почти приятным. Порой Тоору даже забывал, что Аяна сидит рядом на уроке, — настолько бесшумно она могла существовать в пространстве, если не хотела привлекать внимания. Девушка не визжала. Не краснела. Не просила автограф. Поэтому он иногда действительно слушал, что она говорит. Имауши же видела в нём клоуна. Красивого, талантливого в волейболе, магнетичного — да, с этим нет смысла спорить. Но весь этот ажиотаж вокруг него казался ей абсурдным. «Зачем боготворить парня, который ведёт себя как избалованный ребёнок?» — думала она, поглядывая на сеттера, которого вновь окружили. Аяна не строила из себя загадочную недотрогу, которая «единственная не ведётся на его чары». Она просто действительно не понимала этого культа личности. Для неё Ойкава был набором привычек, хорошей подачей и гипертрофированным эго, которое требовало постоянной подпитки. Ей было лень быть этой подпиткой. Она видела его настоящего — того, кого прятали за улыбкой, — и этот настоящий ей не казался чем-то невероятным. Обычный парень с большими амбициями и неумением проигрывать. Таких много. Просто этот умеет подавать мяч и офигительно маневрирует своей харизмой. Зато с Хаджиме Иваизуми всё было иначе. Они тоже знали друг друга с первого класса. Иваизуми нашёл в Имауши человека, с которым можно было честно говорить про «этого идиота Дурокаву», не получая в ответ обиженных воплей и слёз. Она не защищала Тоору с пеной у рта, более того давала конструктивную, иногда ядовитую оценку. Хаджиме мог прийти после тренировки, плюхнуться рядом и начать: «Этот придурок опять…» А Имауши просто кивала, вставляла пару точных замечаний — и не начинала его оправдывать. Иваизуми ценил это больше, чем мог бы выразить словами. Он был тем, кто нёс на себе груз «поводка» для Ойкавы, и это выматывало. Аяна не добавляла ему работы. Она не говорила «Ты слишком строг к нему» или «Он же звезда». Имауши просто соглашалась, когда он был прав, и коротко бросала «тумач» когда Хиджиме перебарщивал. Прямо, честно, без лишней жалости. Они могли сидеть молча по десять минут — и это не было неловко. Иваизуми не нужно было заполнять паузы разговорами, а Аяна не чувствовала себя обязанной развлекать собеседника. Иваизуми нравился девушке больше, чем его капитан. Не как мужчина — хотя он был неплох, и Имауши это видела, — а как человек. В нём не было этой театральности, этой постоянной игры на публику. То, что Хаджиме говорил, он имел в виду. То, что он чувствовал, парень показывал — даже если это было неудобно и слишком прямо. С ним не нужно было раскладывать слова по полочкам. Он сам раскладывал всё на поверхности. Аяна уважала его за это — за отсутствие двойного дна. Она сама жила так же, поэтому их молчаливое понимание не требовало объяснений. Иногда альбинос ловила себя на мысли, что если бы ей пришлось выбирать, с кем остаться в одной комнате на пару часов — с Ойкавой или Иваизуми, — она бы выбрала второго даже не думая, и не ведясь на щенячьи глазки. Девочки из фан-клуба ненавидели её тихо, но яростно. «Почему Ойкава-семпай вообще с ней разговаривает?» — шипели они в коридорах, бросая косые взгляды. Парни же просто пожимали плечами: Имауши их не интересовала. Ни как объект симпатии, ни как конкурентка. Но в Аобаджосай она была известна. Невидимая сила, девушка знавшая слишком много. Та, кто могла уничтожить репутацию одним словом — и почти никогда этого не делала. Та, чьё присутствие ощущалось даже тогда, когда её самой не было видно. Именно такой была Имауши Аяна.