Отдушина Ива-чана

Утро Ойкавы начиналось одинаково уже который год: в шесть утра будильник на телефоне включал тихую, но настойчивую мелодию из старого аниме-опенинга, который он когда-то поставил «для мотивации». Тоору всегда полностью просыпался ровно за секунду до того, как музыка успевала разозлить его — открывал глаза, выключал звук одним движением большого пальца и лежал ещё десять секунд, глядя в потолок, собирая себя по кусочкам. Сегодня он проснулся с ощущением, что что-то не так. В комнате было слишком тихо. Обычно в такие моменты парень уже слышал в голове внутренний голос Ива-чана: «Вставай, лентяй, или опять опоздаешь». Но сегодня голоса не было. Только тишина и лёгкий холодок от приоткрытого окна. Ойкава потянулся, хрустнув позвонками, и сел на кровати, вздрогнув, когда ступни коснулись холодного пола. Волосы торчали во все стороны, как всегда после сна. Он потянулся к телефону на прикроватной тумбочке — проверить, не написал ли Иваизуми что-то вроде «давай быстрее Дуракава, холодно». Сообщение было, пришло в 5:47. «Сегодня не побегу, в школу тоже один пойдешь. Горло дерёт, температура под 38.» Тоору моргнул. Перечитал. Потом ещё раз. — Серьёзно? — пробормотал он вслух, уставившись на экран. — Вот чего он хмурый ходил. Доигровщик никогда не болел. Ну, почти никогда. Последний раз, когда его друг слёг с температурой, это было в шестом классе, и даже тогда он умудрился прийти на тренировку с маской и голосом, похожим на трактор. Тренер тогда орал на него полчаса, пока Хаджиме не забрала мать. Капитан откинулся обратно на подушку и уставился в потолок. «Ива-чан заболел. Ива-чан. Заболел». В груди что-то неприятно сжалось. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку и издал протяжный, почти детский стон. — Это конец света… Через пять минут сеттер всё-таки встал, умылся и выпил стакан воды. Надел спортивную форму — чёрные спортивки, бирюзовую олимпийку Аобаджосай, кроссовки. Взял телефон, наушники, бутылку воды. Всё как обычно, только без привычного «Ива-чан, ты уже внизу?» в чате. Ойкава вышел из дома в 6:35. Утро было холодным, серым, с низкими облаками и лёгким ветром, который сразу забирался под кофту. Он поставил привычный плейлист — энергичный, с басами, которые заставляли его бежать быстрее. Но сегодня музыка звучала как-то… глухо. Первые два километра парень бежал механически. Ноги сами несли, дыхание выравнивалось, пульс подскакивал. Но в голове было пусто. Никто не бурчал сбоку: «Медленнее, идиот, ты опять рвёшь темп». Никто не подкалывал: «Опять на свои волосы смотришь в отражении витрин?» Никто не молчал рядом — просто присутствовал, как тёплая стена, от которой всегда можно было оттолкнуться. Тоору остановился на привычном повороте у старого храма, где они обычно делали растяжку. Прислонился спиной к холодному каменному фонарю, сделал несколько глубоких вдохов и глотков воды. Телефон в кармане завибрировал. Новое сообщение от Ива-чана. «Не вздумай притащить мне какую-нибудь дрянь из магазина. Я не ем твои дурацкие молочные булки, когда болею.» Сеттер фыркнул. Уголки губ дрогнули в улыбке. — Идиот… — пробормотал он, но в голосе не было злости, только что-то тёплое, почти нежное. Он ответил одним предложением:

«Выздоравливай, зануда Ива-чан.»

И побежал дальше. День тянулся странно, на уроках капитан сидел тише обычного, и не с другом, а с Имауши. Не вертелся, не подмигивал девчонкам через весь класс, не рисовал дурацкие рожицы на полях тетради. Когда молодая учительница японского спросила, почему Ойкава такой задумчивый, он только улыбнулся своей фирменной улыбкой и сказал: — Просто скучаю по своему личному будильнику, сенсей. На большой перемене фанатки, как всегда, окружили его у шкафчиков. Он раздавал улыбки, подписывал тетради, шутил — но внутри было какое-то странное ощущение пустоты. Аяна свалила от него, стоило прозвучать первому противному «Ойкава-семпай». Как будто один из звуков мира выключили, и теперь всё звучит чуть тише. После уроков — тренировка. Без Иваизуми она проходила как-то… неправильно. Тоору раздавал пасы, кричал «ещё!», подбадривал первогодок, но каждый раз, когда нужно было принимать подачу или ставить блок, он инстинктивно оглядывался в сторону, где обычно стоял его зам. А там — пустота. Мацукава и Ханамаки переглядывались, но ничего не говорили, как и остальные члены команды. Они знали: когда Иваизуми нет, Ойкава становится чуть резче, чуть громче, чуть… более одиноким. После тренировки Тоору не пошёл домой сразу. Зашёл в магазинчик у школы, купил три упаковки молочного хлеба, пачку жареных каштанов. Ива-чан их тайком обожал, хотя никогда не признавался, бутылку спортивного изотоника и коробку пластырей от мозолей, сегодня последний приклеил. И упаковку медицинских масок. И идя домой, написал короткое сообщение:

«Зайду проверю, живой ли ты.»

Ответ пришёл через десять минут, когда сеттер подходил к дому друга. «Придурок. Не смей притаскивать сюда свою задницу со слабым иммунитетом. Спокойной ночи.» Тоору улыбнулся — уже по-настоящему, впервые за день. — Такой заботливый, Ива-чан… Он сунул телефон в карман и прошёл под фонарями, к подъезду Иваидзуми. Сеттер остановился у знакомой двери на втором этаже старого, но ухоженного дома. Подъезд пах пылью, старым деревом и чем-то сладковатым — наверное, от соседки снизу, которая вечно пекла вафли по вечерам. Ойкава уже тысячу раз здесь бывал: и с разбитыми коленками в начальной школе, и с не шевелящимся плечом после первой серьёзной травмы, и просто так — посидеть на полу в комнате и молчать, пока Ива-чан делал уроки. Сейчас он стоял с пакетом в руках и вдруг почувствовал себя глупо. Притащил еду, которую Иваизуми наверняка выкинет в мусорку с комментарием «я же сказал — не надо». И всё равно пришёл. Тоору тихо постучал костяшками пальцев — не громко, чтобы не разбудить, если тот уже спит. Хотя дома могут быть родители Хаджиме. Он постучал ещё раз, чуть сильнее. За дверью послышался шорох, тяжёлые шаги в тапочках, кашель — низкий, надрывный. Потом замок щёлкнул. Дверь открылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся один глаз Иваизуми. Красный, воспалённый, с едва заметными слезами от кашля. Волосы стояли дыбом, на спине висел плед, в котором парень, видимо, только что валялся в кровати. — Ты дебил? — прохрипел он вместо приветствия. Тоору поднял пакет, как трофей и показательно надел маску. — Я принёс тебе дрянь из магазина. Хаджиме посмотрел на пакет, потом на капитана. И вздохнул так тяжело, что закашлялся. — Ива-чан! — Ойкава, обеспокоенно толкнул дверь в квартиру, подбегая к другу и гладя по спине. — Ну чего ты… Вице-капитан, отмахнулся и поплелся в свою сторону. Тоору закрыл дверь, стянул кроссовки в прихожей и прошёл за другом. Всё было как всегда: аккуратная полуторка, стопка учебников на столе, плакат с волейбольным мячом над кроватью, запах ментоловой мази и горячего чая. На тумбочке стояла пустая кружка и упаковка жаропонижающего. Иваизуми плюхнулся на кровать, утыкаясь лицом в подушку. На нём была старая чёрная футболка и спортивные штаны. Лицо горело, губы потрескались. — Ты должен был идти домой, — буркнул он, но без особой злости. — Дурокава. — А ты должен был не болеть, — парировал Тоору, ставя пакет на стол. — но вот мы здесь. Он начал разбирать покупки: молочный хлеб, каштаны, изотоник, пластыри сунул себе в карман. Иваизуми смотрел на это молча, потом фыркнул. — Я же сказал — не приноси свою дурацкую еду. — Это не еда. Это лекарство от плохого настроения. — Ойкава открыл упаковку каштанов и достал один протягивая больному. — Открывай рот. — Пошёл ты. Тоору рассмеялся, подвинул стул ближе к кровати и сел верхом, облокачиваясь на спинку. — Ива-чан, ты выглядишь как труп, которого забыли похоронить. Когда ты последний раз ел? — Не твоё дело. — Значит, давно. — парень ещё раз попробовал скормить каштан Хаджиме. — Давай, один укус. Для меня. Иваизуми долго смотрел на протянутую руку. Потом вздохнул, взял орех и откусил маленький кусочек. Проглотил с видимым усилием и закашлялся. — Доволен? — Очень. — Тоору улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — Ты меня напугал, знаешь? Иваизуми поднял взгляд — медленно, будто ему было тяжело двигать глазами. — Чем? — Мир без тебя… какой-то тихий и серый. Парень молчал долго, а потом тихо кашлянул в кулак и отвернулся к окну. — Не ной. Завтра уже буду в норме. — Не ной? — Тоору фыркнул, и взглянул на пустую кружку. — Это ты мне говоришь? Ты злой Ива-чан, я пойду сделаю тебе чай. Иваидзуми выдохнул и прикрыл глаза, не отпираясь, чай от Ойкавы звучит хорошо. Тоору встал, подошёл к окну и приоткрыл его чуть шире, чтобы впустить холодный воздух. Потом вернулся, взял со стола изотоник, открыл и поставил на тумбочку, хватая упаковку хлеба. — Пей пока это, я вернусь совсем скоро. Тоору вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь, и прошёл на кухню. Здесь всё было знакомо до мелочей: старый чайник с облупившейся эмалью, стопка одинаковых белых кружек, банка с зелёным чаем, которую отец Хаджиме покупал оптом, потому что «дешевле и не хуже». На подоконнике стояла маленькая ваза с сухими веточками — подарок для матери, который до сих пор так и не выкинули. Ойкава включил чайник, достал две кружки, засыпал чай в ситечко и положил на стол пакетик с молочным хлебом. Пока вода закипала, он прислушался: из комнаты доносился глухой кашель и шорох простыней. Капитан невольно сжал челюсти. «Ива-чан редко болеет, но всегда тяжело». После проигрыша Шираторизаве, Хаджиме тренировался до крови на ладонях, а потом просто сказал: «Ничего страшного, отыграемся». Не отыгрались, но суть не в этом. Температура, кашель, красные глаза и этот усталый, надтреснутый голос. Для Тоору болезнь лучшего друга, то же самое что и его болезнь. Отвратительно. Парень ненавидел болеть. Чайник щёлкнул. Сеттер залил кипяток, подождал, пока чай заварится, добавил в одну кружку ложку мёда — знал, что Иваизуми любит, хоть и никогда не просит. Во вторую — себе, просто так, для компании. Достал тарелку и разложил туда угощение, порвав на кусочки. Вернулся в комнату с двумя кружками и тарелкой, на которой кусочки молочного хлеба. Ива-чан лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на друга. Ойкава молча улыбнулся, поставил тарелку на тумбочку и протянул кружку с чаем. — Пей, пока горячий. Хаджиме медленно сел, опираясь на локоть, зная, что капитан не отстанет. Взял кружку обеими руками, будто боялся, что она выскользнет, и сделал маленький глоток. Потом ещё один, запах мёда и зелёного чая разошёлся по комнате. — Спасибо. — пробормотал он так тихо, что Тоору едва расслышал. Сеттер сел обратно на стул, поставил свою кружку на тумбочку и откусил кусок хлеба. — Не за что. Я же не могу оставить тебя тут одного умирать от скуки и голода. Иваизуми фыркнул, но в этом звуке не было раздражения — только усталость и что-то похожее на облегчение. — Ты мог бы просто написать «выздоравливай» и пойти домой. — Мог бы, — согласился Ойкава, глядя на него поверх кружки. — но тогда кто бы тебя заставил съесть хоть что-то? Хаджиме закатил глаза, но всё же потянулся к тарелке и взял кусочек хлеба. Откусил, прожевал медленно, будто проверяя, не отравлено ли. — Вкусно? — спросил Тоору с лёгкой улыбкой. — Нормально. — Это значит «очень вкусно», я знаю твои шифры. Иваизуми не ответил, только сделал ещё глоток чая. Тишина повисла между ними — не тяжёлая, а та самая, привычная, в которой им всегда было комфортно. Капитан смотрел, как друг пьёт, как медленно расправляются плечи, как кашель становится реже. — Завтра я не приду на тренировку, — вдруг сказал доигровщик, глядя в кружку. — и послезавтра, наверное, тоже. — Знаю. — Ты справишься без меня? Ойкава чуть не поперхнулся чаем. — Ива-чан, ты сейчас серьёзно спрашиваешь? Я — великий Ойкава Тоору, я справлюсь даже без воздуха. Хаджиме поднял взгляд. В глазах было что-то тёплое, почти уязвимое. — Я имею в виду… команду. Они привыкли, что я всегда рядом. А ты… ты всегда смотришь на меня, когда пасуешь. Даже если не надо. Тоору замолчал, улыбка медленно сползла с лица. — …Да, — тихо признал он. — Привык. Ты — мой ориентир. Без тебя всё как будто… чуть-чуть не в фокусе. Иваизуми долго молчал. Потом поставил пустую кружку на тумбочку и откинулся на подушку. — Тогда не облажайся. Покажи им, что ты и без меня можешь быть капитаном. А не просто… красивым связующим с хорошими пасами. Тоору рассмеялся — тихо, почти беззвучно. — Ты сейчас меня мотивируешь, пока сам валяешься с температурой? Жестоко, Ива-чан. — Кто-то же должен. Они снова замолчали. За окном начинался дождь — тихий, осенний, стучащий по подоконнику. Тоору допил свой чай, поставил кружку рядом с пустой Иваизуми и встал. — Ладно. Я пошёл. Не хочу, чтобы твоя мама вернулась и увидела меня тут в маске и с пакетом еды, как будто я эпидемию принёс. Иваизуми кивнул, но когда Тоору уже повернулся к двери, тихо позвал: — Тоору. Сеттер замер. Редко Ива-чан называл его по имени. — Спасибо, что пришёл. Тоору обернулся. Улыбнулся — не той ослепительной улыбкой для фанаток, а той, настоящей, которую видел только Хаджиме. — Всегда пожалуйста, Ива-чан. Выздоравливай быстрее. Без тебя скучно. Он вышел, аккуратно закрыв дверь. Спустившись по лестнице, Тоору остановился под фонарём, вдохнул холодный влажный воздух и вдруг почувствовал, что весь день, который казался серым и пустым, на самом деле был… нужным. Он достал телефон, открыл чат с Аяной и написал коротко: «Ива-чана я проверил, все так же болен. Теперь буду сидеть у тебя в студии и ныть. Предупреждаю.» Ответ пришёл почти сразу — как всегда, сухо и без лишних слов: «Только без цирка.» Тоору улыбнулся в темноту. — Понял, Аяна-чан. Он надел наушники, включил плейлист и побежал домой — уже не механически, а легко, будто с плеч свалилась тяжесть, о которой он даже не подозревал. Завтра будет новый день.