Rainy Attic Room

Лиам Лоусон просыпается не потому, что выспался. До этого состояния он, кажется, не добирается уже несколько месяцев. Сон давно перестает быть отдыхом и превращается в короткий перерыв между двумя одинаково тяжёлыми днями. Иногда он проваливается в него мгновенно, прямо поверх одеяла, не успев даже раздеться. Иногда, наоборот, часами лежит в темноте, разглядывая трещину на потолке, слушая, как за окном редкие машины режут мокрый асфальт, и считает не овец, а минуты до звонка будильника. Самое обидное – утром всё равно одинаково паршиво. Телефон начинает вибрировать где-то под подушкой. Не звенит. Именно вибрирует. Лиам однажды специально убирает мелодию будильника, потому что понимает: ненавидеть собственный телефон каждое утро – слишком дорогое удовольствие. Вибрация раздражает меньше. Она похожа на настойчивое покашливание человека, который уже минут пять стоит в дверях и очень вежливо напоминает, что вообще-то пора. Лиам открывает глаза. Первое, что он видит, – белый потолок. Второе – часы на прикроватной тумбе. Третье – собственную руку, неподвижно лежащую поверх одеяла, будто чужую. Он не двигается. Смотрит в одну точку. Потом переводит взгляд на окно. Снаружи пасмурно. Опять. За последние недели солнце появляется настолько редко, что Лиам уже перестает замечать его отсутствие. Дождь становится чем-то вроде мебели – привычной частью пейзажа, на которую перестаешь обращать внимание. Он идёт ночью, утром, вечером, пока Лиам едет на работу, пока возвращается домой, пока варит лапшу быстрого приготовления, пока пытается уснуть. Иногда кажется, что если открыть окно, воздух окажется не влажным, а просто мокрым. Будильник продолжает вибрировать. Лиам медленно садится на кровати. Не потому, что хочет. Потому что знает: если пролежит ещё пять минут, потом будет десять. После десяти – двадцать. А дальше он снова позвонит управляющему, соврёт что-нибудь про температуру, мигрень или пищевое отравление, выключит телефон и будет ненавидеть себя до самого вечера. Он уже проходил через это. Не один раз. Комната маленькая. Слишком маленькая для человека, который проводит в ней почти всё свободное время. Однокомнатная квартира на четвёртом этаже старого дома никогда не казалась Лиаму уютной. Она просто существовала. Здесь было всё необходимое – кровать, шкаф, маленькая кухня, совмещённый санузел и узкое окно, выходящее во двор. Никаких картин на стенах, никаких растений на подоконнике, никаких вещей, по которым можно было бы понять, кто здесь живёт. Если убрать зубную щётку и пару кружек, квартира станет похожа на номер дешёвого мотеля, который хозяева готовят к следующему постояльцу. Иногда Лиам обещает себе что-нибудь изменить. Купить новый плед. Повесить фотографии. Переставить мебель. Потом приходит домой после смены, бросает ключи на тумбу, снимает обувь и понимает, что даже мысль о перестановке кажется слишком тяжёлой. До кухни он добирается только через десять минут. Не потому, что далеко. Потому что по дороге успевает остановиться у ванной, посмотреть на своё отражение и какое-то время просто стоять перед зеркалом. Он не рассматривает себя. Скорее сверяется. Проверяет, насколько плохо всё выглядит сегодня. Синяки под глазами никуда не делись. Щетина снова успела отрасти сильнее, чем хотелось бы. Волосы торчат в разные стороны. Глаза... С глазами сложнее. Люди почему-то всегда начинают именно с них. "Ты выглядишь уставшим." "Ты плохо спал?" "Всё нормально?" Лиам давно научился отвечать одинаково. "Просто смены тяжёлые." Эта фраза хороша тем, что почти не является ложью. На кухне его встречает вчерашняя кружка. Он оставляет её на столе вечером, искренне собираясь помыть "через минуту", но прекрасно знает, что никакой минуты не будет. В кружке засохли остатки растворимого кофе, рядом лежит ложка, которую тоже следовало бы вымыть ещё вчера, а чуть дальше – открытая пачка овсяного печенья. Одно печенье раскрошилось, и мелкие крошки рассыпались по столешнице, словно кто-то специально оставил их напоминанием о том, насколько бессмысленно иногда строить планы. Лиам включает чайник. Открывает холодильник. Долго смотрит внутрь. Полбутылки молока. Соус. Упаковка яиц. Банка горчицы. На нижней полке одиноко лежит яблоко, которое начинает подозрительно сморщиваться. Он закрывает дверцу. Есть не хочется. Вернее, хочется, но сама мысль о том, что нужно что-то приготовить, вызывает почти физическую усталость. Поэтому завтрак, как и большинство последних месяцев, ограничивается кофе и двумя печеньями. Одно он съедает почти не чувствуя вкуса. Второе так и остаётся лежать на блюдце, пока чайник тихо щёлкает, сообщая, что вода наконец закипела. На работу Лиам выходит заранее. Не потому, что боится опоздать. Просто ему спокойнее сидеть десять минут на остановке, чем лишние десять минут находиться дома. Автобус приходит почти пустой. Он устраивается у окна, надевает наушники, но музыку не включает. Просто так меньше вероятность, что кто-нибудь решит завести разговор. За окном медленно проплывают одинаковые дома, мокрые остановки, люди под одинаковыми чёрными зонтами. Молодая мама безуспешно пытается удержать за руку мальчишку в ярком дождевике, курьер на велосипеде едва не влетает в лужу, пожилой мужчина кормит голубей прямо под навесом, будто дождь не имеет к нему никакого отношения. Город живёт своей жизнью, и Лиаму иногда кажется, что он наблюдает её через толстое стекло аквариума. Всё движется, разговаривает, смеётся, злится, а он существует где-то рядом, но будто не внутри. Кофейня встречает его привычным запахом свежемолотых зёрен и выпечки. Этот запах нравится почти всем. Посетители улыбаются, заходя внутрь, глубоко вдыхают воздух и обязательно произносят что-нибудь вроде: «Боже, как же здесь вкусно пахнет». Лиам перестаёт чувствовать его ещё в первый месяц работы. Не потому, что запах исчезает. Просто организм привыкает настолько, что перестаёт обращать внимание. Так перестают слышать тиканье часов или шум холодильника – однажды утром они просто становятся частью тишины. – Доброе утро, сонное царство! Голос звучит раньше, чем Лиам успевает снять куртку. Габриэль появляется из подсобки с коробкой бумажных стаканчиков в руках, ловко подталкивает дверь плечом и улыбается так широко, что кажется, будто у него совершенно отсутствует способность делать это вполсилы. Кудри, как всегда, живут собственной жизнью, пружинят во все стороны, а ярко-жёлтая резинка на запястье каким-то непостижимым образом сочетается с форменным фартуком. – Если ты сейчас скажешь, что выгляжу ужасно, – устало произносит Лиам, стягивая рюкзак с плеча, – я уйду домой. Габи искренне задумывается. – Не-е-ет... ужасно – это было недели две назад. Сейчас... сейчас ты выглядишь как человек, который хотя бы перестал хотеть убить каждого второго посетителя. Лиам фыркает себе под нос. – Очень обнадёживающая характеристика. – Зато честная. Габи ставит коробку на стойку, легко хлопает его по плечу и, наклонив голову набок, уже гораздо тише добавляет: – И знаешь... последние несколько дней ты будто... не знаю... стал чуть живее. Лиам на секунду замирает, продолжая развязывать шнурок фартука. – Правда? – Ага. – Странно. – Почему? Он пожимает плечами. – Потому что ничего не изменилось. И в этот момент он совершенно искренне верит, что говорит правду.