Rainy Attic Room

Габи ещё какое-то время молча водит тряпкой по полу, пока тёмное пятно окончательно не исчезает с плитки. Работает сосредоточенно, сжав губы в тонкую линию, и только по тому, как резко он выжимает ткань в ведро, становится понятно, что злится он вовсе не на разлитый кофе. Лиам тем временем снимает фартук. Ткань неприятно липнет к толстовке, пропитавшись холодным американо насквозь. Кофе успевает добраться даже до футболки, оставляя на груди влажное, быстро остывающее пятно. – Покажи. Лиам устало поднимает глаза. – Что? – Где попало. – Габи... – Лиам. Он произносит его имя спокойно, без нажима, но таким тоном, каким обычно разговаривают с человеком, заранее понимая, что спорить он всё равно будет. За те полтора года, что они работают вместе, Габриэль успевает выучить одну простую вещь: если Лиам говорит «всё нормально», значит, нормально там не приблизительно ничего. – Покажи. Лиам тяжело выдыхает, стягивает мокрую толстовку через голову и остаётся в тёмной футболке, которая прилипает к телу влажными складками. – Господи... Габи морщится. – Он что, ледяной был? – Почти. – Слава богу. – Обычно люди радуются, если кофе горячий. – Обычно да. Но горячий кофе на груди – это уже ожоги, мази, больничный и объяснительная управляющему. А холодный... – он осторожно касается пальцами ткани возле ключицы. – Холодный просто делает людей ещё более несчастными. Он внимательно осматривает кожу. Ни красноты, ни волдырей, только побледневшая от холода грудь и несколько капель, медленно стекающих к воротнику. – Всё, – наконец выдыхает он. – Нормально. – Какая неожиданность. – Не язви. – Даже не собирался. – Врёшь. Лиам тихо фыркает. Совсем тихо. Настолько, что это скорее напоминает выдох. Габи исчезает в подсобке, а возвращается меньше чем через минуту, держа в руках огромную серую толстовку с растянутыми манжетами. – Держи. – Не надо. – Надо. – Я переживу. – Не переживёшь. – Габи... – Она чистая. – Я не поэтому. – Знаю. Габриэль подходит ближе и практически силой вкладывает толстовку ему в руки. – Лиам, ты сейчас сидишь в мокрой одежде при включённом кондиционере. Через два дня ты либо заболеешь, либо снова скажешь своё любимое: «Что-то спина ноет». Потом продолжишь работать с температурой, потому что, цитирую, «смену же закрывать надо». Нет. Сегодня этот сценарий отменяется. Лиам опускает взгляд на серую ткань. Толстовка оказывается огромной. Очевидно, Габи покупает вещи по принципу «чем свободнее, тем лучше». Она наверняка будет висеть на Лиаме почти до середины бедра. – Она же твоя. – Именно. – Ты сам замёрзнешь. – Я бразилец. – Это не иммунитет к холоду. – Нет, но хороший повод постоянно всем это напоминать. Лиам сдаётся. Натягивает чужую толстовку через голову. Та действительно оказывается безразмерной. Рукава почти полностью скрывают кисти, плечевые швы съезжают куда-то к локтям, а сама ткань пахнет кондиционером для белья и едва уловимо – кофейными зёрнами. Странное сочетание. Очень домашнее. – Вот. Габи удовлетворённо кивает. – Теперь похож на человека. – До этого был на кого? – На мокрого воробья. – Спасибо. – Пожалуйста. Он вдруг хлопает себя ладонью по лбу. – Чёрт. – Что? – Сиди здесь. – Зачем? – Потому что я так сказал. – Очень убедительный аргумент. – Других сегодня не будет. Через пару минут он возвращается снова. В одной руке держит большую керамическую кружку, из которой лениво поднимается пар. В другой – пластиковый ланч-бокс с наклейкой сегодняшней даты, один из тех, что каждое утро привозят в кофейню вместе с выпечкой. Лиам удивлённо смотрит сначала на кружку, потом на еду. – Это ещё что? – Это ромашковый чай. – Зачем? – Затем, что кофе ты сегодня уже принял душем. Лиам невольно усмехается. – И ланч. – Я не голоден. – Неправда. – Правда. – Когда ты последний раз ел? – ... – Вот именно. Лиам честно пытается вспомнить. Утреннее печенье? Или вчерашняя лапша? Или... Он не помнит. Вообще. Габи замечает это раньше, чем тот успевает что-нибудь придумать. – Господи... Он устало потирает переносицу. – Ты опять. – Что опять? – Опять забываешь есть. – Не забываю. – Тогда почему не можешь вспомнить? Ответа не находится. Габриэль молча открывает ланч-бокс. Сегодня внутри оказывается рис с курицей и тушёными овощами. Самая обычная еда. Без ресторанных изысков. Но пахнет она так тепло и по-человечески, что желудок Лиама неожиданно и совершенно предательски напоминает о своём существовании. Габи делает вид, что ничего не слышит. – Перерыв. – Потом. – Сейчас. – Очередь... – Я закрою. – Один? – Представь себе. – Не надо. – Лиам. Он присаживается на корточки прямо перед ним, упирается локтями в собственные колени и смотрит снизу вверх. Улыбка никуда не исчезает, но становится совсем другой – мягкой, усталой, очень взрослой. – Ты знаешь, почему меня вечно ругают за то, что я таскаю людям чай, еду, пластыри и запасные кофты? Лиам качает головой. – Потому что я ужасно боюсь однажды не успеть. Он говорит это почти шёпотом. Лиаму даже кажется, что в его темных глазах появляется печальный блеск. – Моя мама всегда говорила: если человек начинает повторять, что с ним всё нормально, проверяй, ел ли он сегодня. Если ел – спрашивай, спал ли. Если и спал тоже, тогда уже разбирайся, что случилось. Но сначала – еда, сон и тёплая кофта. Потому что очень часто этого оказывается достаточно, чтобы человек хотя бы немного расслабился и успокоился. Лиам долго молчит. Потом берёт кружку обеими руками. Она оказывается горячей. По-настоящему горячей. Тепло медленно расползается по замёрзшим пальцам. Он делает первый осторожный глоток. Ромашка. Терпкая, чуть сладковатая. Совершенно не похожая на кофе. – Спасибо, – произносит он так тихо, что эти два слога почти растворяются в шуме холодильника за стеной. Габи улыбается. Широко. До ушей. Словно именно этого короткого «спасибо» ему и не хватало весь день. – Ешь, Лоусон. А я пойду объясню людям, что мир не рухнет, если свой капучино они получат на три минуты позже. И только когда дверь подсобки тихо закрывается, Лиам понимает одну простую вещь, от которой почему-то становится совсем не по себе. Он уже очень давно не помнит, чтобы кто-то заботился о нём настолько естественно. Не потому, что обязан. Не потому, что жалко. А потому, что для Габриэля это так же просто, как поставить чайник или пожелать доброго утра. Именно это почему-то оказывается самым непривычным. И, наверное, самым страшным.