Inception

We capture this scene in our hearts

Even if we have to wake up someday

All the memories

Never gonna fade away

Here, we're living in this moment and time

Because I'm in front of you right now

Staying up in the darker night

Dreamy Day | Ateez

— Это что, какая-то шутка?.. — неверяще произносит Хонджун, глядя на расписание автобусов. Он проверяет таблицу трижды, но рейса до Сеула, о котором с такой уверенностью говорил Чонхо, там нет. Совсем нет. — Где этот чертов маршрут, Чонхо? На остановке кроме них — никого. Людей на улице много, шумные толпы туристов снуют туда и обратно, но никто из них не тормозит, все они направляются в сторону бесконечных малоэтажных отелей, выстроенных вдоль побережья. Никому не нужно уехать из пропахшего морем и металлом Пхохана в Сеул. Никому, кроме Хонджуна. Уставшего и очень злого Хонджуна. — Автобус перестал здесь останавливаться несколько месяцев назад, — с безразличием бубнит Уён и поворачивает экран своего телефона Хонджуну. — Вот, гляди, предупреждение на сайте Пхоханского терминала. Чонхо тоже начинает что-то быстро искать в своём телефоне, а потом виновато сопит. — Извини, хён, я не думал, что автобус могут отменить. Мне даже в голову не пришло перепроверить… — Ты ведь знал! — рычит Хонджун и в сердцах толкает Уёна локтем куда-то под рёбра. — Ты знал, и поэтому такой спокойный весь день! Ты просто невыносимый засранец! Уён только смеётся и цокает языком. — Не перекладывай ответственность. Ты сам мог чекнуть рейсы, — он упирается острым подбородком ему в плечо. — И нет ничего страшного в том, чтобы остаться в Пхохане до утра. Да, Манги? Минги с ним оказывается не то чтобы очень не согласен, но и не совсем заодно. Всю дорогу с пляжа он что-то озабоченно искал в своём телефоне, не смотрел под ноги и из-за этого постоянно на кого-то натыкался, вызывая у попавшихся на его пути бедолаг вскрики негодования, а теперь вот, кажется, вернулся в реальность. Судя по кислому выражению лица, реальность его не особо радует. — Не страшно, будь я один, — скрипит он ворчливо. — Вы же в курсе, что сейчас самый туристический сезон? Уён сначала вопросительно изгибает брови, а спустя секунду немного смущённо тянет «О» прямо Хонджуну в ухо. — Неужели всё занято? — Даже комнаты в лав отелях поблизости закончились, — отвечает ему Минги. — Можем, конечно, снять какой-нибудь номер люкс. Но тогда мы с тобой вернёмся домой уже завтра утром, потому что потратим почти все деньги. — А можем просто остаться здесь. На пляже. — Предлагает Чонхо осторожно. У него руки запрятаны глубоко в карманах, а сам он чуть раскачивается из стороны в сторону. Смущённый и по-детски застенчивый. — И, знаете, встретить рассвет на мысе… — Но ты должен вернуться сегодня, разве нет? — спрашивает его Уён обеспокоенно. — Бабушка не будет волноваться? — Я… не хочу домой, — мотает тот отрицательно головой, смутившись ещё больше. — Хочу с вами. Если можно. Уён победно вопит, оглушая Хонджуна, и бросается к оцепеневшему от удивления Чонхо обниматься. Он выглядит таким счастливым, словно только что получил желанный подарок ко дню рождения. — Нахрен хостел, — выкрикивает радостно Уён, пугая прохожих, — встречаем рассвет на пляже! Так Хонджун узнаёт, что собирается впервые провести ночь на улице. *** Пхохан — крупнейший промышленный центр страны с населением около шестисот тысяч человек, но уже к полуночи город в районе мыса Хомигот будто вымирает. Местные ещё в сумерках закрывают щедро рассыпанные вдоль набережной кафешки и сувенирные лавки, многочисленные туристы, приезжающие сюда в основном для того, чтобы сделать фото с бронзовой рукой, забиваются в отели или укатывают куда-то ещё, может в Пусан, где море гостеприимнее, а воздух свежее. Вокруг воцаряется тревожащая тишина, разбиваемая лишь грохотом волн о берег и далёким перезвоном церковных колоколов. Стоя на берегу, Хонджун думает, что это странно. Колокольный звон в полночь. А потом, когда колокола уже затихают, вспоминает, как Кёнмун рассказывал ему как-то раз за бутылкой пива про церкви и монастыри, где звонари бьют в колокола чаще — не только перед рассветом и на закате. Кажется, Хонджун тогда жаловался, что не может спать ни утром, ни вечером из-за церкви под окнами, а Кёнмун уверял, что могло быть и хуже. «Куда уж хуже» вздыхал в тот вечер Хонджун, ещё не зная, что будет ночевать однажды под открытым небом в городе, в котором оказался практически случайно. Он долго не решается позвонить хёну. Отговаривает себя, что время позднее, и Кёнмун наверняка уже спит, видит седьмой сон и даже не думает про Хонджуна. Да и что он ему скажет? Что второй день подряд опаздывает на автобус? Нелепость. Но в половину первого ночи всё-таки выбирает его номер из короткого списка контактов телефона. — Эй, Кёнмун-хён, — наигранно капризно бубнит он в трубку, как только длинные гудки сменяются сонным «Слушаю», — неужели ты совсем не беспокоишься обо мне? Меня не было дома двое суток, а ты даже не написал. — С какой стати? — хрипит Кёнмун и, судя по звукам с его стороны, включает стоящую у него рядом с кроватью лампу. — Господи, Хонджун, ты нормальный?.. Какого чёрта ты звонишь мне так поздно? — Ты хренов грешник, хён, — хихикает Хонджун над его кряхтением и страдальческими стонами. — Третья заповедь гласит… — Серьёзно собрался читать заповеди мне? Ты там совсем обкурился? Где тебя носит? — В Пхохане. Ты в курсе, где находится Пхохан, хён? Кёнмун вроде зевает, ворочается. — На Востоке. Там ещё самый высокий маяк в Корее. И рука бронзовая в воде, с которой все фоткаются. Что ты там делаешь? Хонджун смотрит туда, где в тусклом свете фонарей с набережной прямо на голом песке сидят Минги с Чонхо и Уён. Здесь, у самой воды, не слышно о чём они болтают, но по вежливому смеху Чонхо и активной жестикуляции Уёна можно подумать, что он пересказывает очередную забавную историю, которую, наверное, услышал от человека, встреченного им случайно во время какого-то другого путешествия. Кажется, что таких говорливых странников были тысячи на его пути, и от каждого ему досталась легенда на память. Уён развлекал ими Чонхо весь вечер, и, судя по всему, не собирается брать перерыв на ночь, пусть даже она и будет долгой. Интересно, станет ли Уён рассказывать своим друзьям о нём, о Хонджуне, когда они оба пойдут разными дорогами? Или предпочтёт оставить его только в своих снах? Идеального и несуществующего, сильно отличающегося от него настоящего. — Хонджун? — зовёт его Кёнмун из Сеульской квартиры. Далёкой и всегда чужой. — Ты всё ещё здесь? — Я не знаю, — отстраненно откликается Хонджун. Он присаживается на корточки и ловит очередную добравшуюся до берега волну ладонью. Вода и правда холодная, Минги не обманул. — Чего не знаешь? — Вообще ничего. *** Раскалённый за день песок щедро делится теплом. Хонджун подворачивает джинсы до колен и от нечего делать закапывает свои ноги. Початая банка пива стоит рядом, шипит едва слышно из-за лопающихся внутри пузырьков. Пиво притащил Минги из ближайшего 7-Eleven, проиграв в камень-ножницы-бумага. Он купил сразу упаковку и набрал целый пакет закусок. Подтаявшие на улице шоколадные батончики соседствуют с пачками чипсов и колбасками в вакууме, и Хонджун думает, что Минги со злости от проигрыша в магазине сгрёб разом несколько полок, не особо разбираясь в том, что покупает. Ну кто, в самом деле, будет есть кислые конфеты с пивом? Телефон разряжается сразу после звонка Кёнмуну, и Хонджун с опозданием соображает, что теперь даже не сможет за что-нибудь заплатить. В рюкзаке есть пара тысяч наличными, но этого не хватит даже на пачку сигарет. И как его только угораздило так глубоко вляпаться в это приключение?.. Позади раздаётся новый взрыв смеха. Минги хохочет, лёжа на спине, и закрывает раскрасневшееся лицо ладонями. Алкоголь делает его ещё больше шумным и энергичным, чем обычно, ужасно неуклюжим и из-за этого смешным, и Хонджун, разглядывая его со своего места, улыбается. Он сидит один в той части пляжа, куда не достаёт свет фонарей, спрятавшись в тени груды камней от чужих глаз. Ноги снова гудят от долгой ходьбы, а лицо и задняя часть шеи над воротом футболки горят. Он, должно быть, сильно обгорел. Он всегда обгорает в два счёта, и завтра пожалеет, что не купил где-нибудь по дороге хотя бы кепку. — Ты пропустил рассказ Минги про то, как мы воровали мандарины на Чеджу и сломали чужой забор. Уён плюхается с Хонджуном рядом и небрежно бьёт своей банкой пива о бок банки, торчащей наполовину из песка. По тому, как он расслаблен и неспешен, Хонджун догадывается, что это не первые его пол литра за ночь. — Зачем вы воровали? На Чеджу мандаринов как мусора, хозяева насыпали бы вам хоть ведро даром. — Мелкими были, — пожимает плечами Уён и с блаженным вздохом откидывается на спину, елозит немного, укладываясь удобнее. — И я к тому моменту на острове жил всего пару недель. Ещё не знал что к чему. — Ты жил на Чеджу? — задаёт глупый вопрос Хонджун и морщится. Очевидно ведь, что жил. Уён же сам об этом доложил секундой ранее. — Угу, это была моя вторая семья, — он чему-то усмехается. — Знаешь, это сумасшедшая удача. — Почему? — Я был уже слишком взрослым. Почти двенадцать. — Уён смотрит на него снизу вверх. — К тому же беглец. Таких редко усыновляют повторно, хён. Хонджун вспоминает о том непонятном диалоге, что случился у него с Минги на ступеньках набережной. Кажется, тот говорил, что к тринадцати годам Уён сбегал уже дважды. Теперь, конечно, его слова перестают быть похожими на бессвязную чушь, за которую он тогда их принял. — Почему ты сбежал? Неужели в приёмной семье было хуже, чем в детском доме? — Многие берут детей в семью, чтобы получать за них пособия от государства… — Уён вдруг резко садится и начинает орать, сложив ладони рупором, — Манги, придурок! Не лезь в воду! Раздаётся плеск и безобразная ругань Чонхо, Хонджун вытягивает шею, пытается рассмотреть представление, разворачивающееся неподалёку, но из-за спины Уёна ни черта не видно. Он только слышит, как Минги ржёт на весь пляж и грозится окунуться «в чём мать родила». — Чонхо, не пускай его купаться! — кричит Уён ещё раз, потрясая кулаком, а потом хихикает. — Он ведь даже не пьяный, что началось-то?.. — По-моему, он просто рад наконец добраться до моря. Уён фыркает смешливо и толкает Хонджуна в плечо так сильно, что он как пластиковая неваляшка заваливается на бок. — А ты, Джуни-хён? Рад? Не пытаясь подняться, Хонджун несильно пинает его куда-то под задницу и следом в грудь, опрокидывая на песок. Уён визжит сиреной, и только прекративший играть в утопленника Минги встревоженно начинает звать его с другой части пляжа. — У нас всё нормально! — заверяет Хонджун, уворачиваясь от случайной пощечины. Ладонь задыхающегося от смеха Уёна пролетает буквально в сантиметре от его носа и вполне осознанно вцепляется в волосы. Хонджун рычит от смеси боли и азарта. — Прекрати уже барахтаться, полурослик, и дай мне как следует тебя отлупить, чтобы стать хоть немного счастливее. Они возятся в песке, запальчиво обмениваясь тумаками и какими-то детскими ругательствами, и Хонджун снова чувствует себя ребёнком, не поделившим с братом машинку в песочнице. Золотое время, которое он никогда не ценил. Уён, ловко извернувшись, больнюче щипает его пару раз сквозь футболку, и Хонджун матерится сквозь зубы. — Ты мелкий говнюк! — Я, между прочим, тебя выше! — оскорблённо пыхтит Уён и ойкает, когда локтем опрокидывает банку пива. В воздухе разливается запах солода, а Хонджун чувствует, как у него намокает рукав. — Ещё и облил меня пивом!.. Наверное, они бы по-настоящему подрались, если бы не Чонхо, незаметно к ним подкравшийся. — Вы тут что, дерётесь? — спрашивает он вдруг без особого любопытства в голосе. Потом бросает два рюкзака совсем рядом с лохматой макушкой переставшего наконец брыкаться Уёна и сам падает следом. Драться при свидетеле сразу становится неинтересно, и Хонджун с сожалением отпускает край чужой майки. — Мы решили уйти подальше от набережной, — продолжает Чонхо, как ни в чём ни бывало, — Минги-хён видел полицейский патруль недалеко. Сказал, что его от одного вида тошнит. Но мне кажется, что тошнит его скорее от пива… — Нет, точно от копов, — Уён неуклюже поднимается на ноги. Он наспех стряхивает с себя песок и озирается, ища, наверное, Минги. — Не припомню, чтобы он хоть раз блевал из-за выпивки… Сидите здесь, ладно? Он убегает куда-то в сторону освещенной набережной, но возвращается практически сразу, только уже нагруженный вещами и пакетом с чипсами. Минги плетётся за ним следом, таща оставшиеся банки с пивом; он что-то бубнит недовольно, и Уён забавно передразнивает его, опуская тон своего голоса до простудой хрипоты. Получается ужасно похоже. — Перестань ныть, — восклицает он, небрежно швыряя свой рюкзак в общую кучу. — Смотри зато, какое небо здесь безоблачное сегодня. Полярная звезда как на ладони. А в хостеле мы бы увидели только паутину на потолке. Хонджун, так и лежащий на песке, автоматически задирает подбородок. Звёзды здесь, в Пхохане, и правда видно лучше, чем в Сеуле, подмечает он, но и тут из-за близких огней завода и спального района Полярную звезду разглядеть вряд ли можно. И уж точно это не та сияющая точка, на которую указал Уён. — Минги, не слушай его, — хмыкает Хонджун. Он хлопает себя по карманам и потом вытаскивает измятую пачку сигарет со спрятанной внутри зажигалкой. — Это просто какой-то спутник. Здесь даже Вегу толком не видно, а она ярче. Уён смеётся. — Подловил, — он тоже запрокидывает голову и щурится слеповато, ища что-то на тёмном небе, а потом тычет пальцем в сторону виднеющихся высоток спального района. — Полярная звезда должна быть прямо за домами, да, Капитан? — Где вы научились читать карту неба? — Чонхо бухается на спину, раскинув руки и ноги в стороны, и тоже смотрит вверх. — Я даже Большую Медведицу не смогу найти. — Не сможешь найти, потому что её не видно, — Минги присаживается около него, а потом уточняет у Уёна, — не видно же, да? — Не видно, прячется за заводом. А Полярная звезда действительно где-то за домами, — Хонджун высекает зажигалкой яркую искру, закуривает. — Мой старший брат в детстве был просто одержим идеей отправиться в плавание под парусами, и довольно быстро научился ориентироваться по звёздам. В городе, конечно. Он никуда так и не успел сплавать по-настоящему. И, наверное, я выучился вместе с ним?.. — он говорит это неуверенно, сам себе особо не веря. Хонджун не помнит, чтобы хоть раз сидел над атласом неба. — Спустя столько лет кажется, что… — Что это всегда с тобой было, да? — подсказывает ему Уён. — Скилл читать карту звёздного неба. — Он роется в своём рюкзаке, пока не вытаскивает из него толстовку. — Я тоже не знаю, кто меня научил. Вряд ли это сделал кто-то в детском доме. Там-то учат только полезным штукам, чтобы не сдохнуть в наружности. — В наружности? — переспрашивает Хонджун удивлённо. — За стенами детского дома, — отзывается Минги сонно. — Так мы называли внешний мир. — А чему полезному учат в детском доме? — интересуется Чонхо. — Платить налоги и не влезать в неприятности? — Этому не учат, кстати, — хмыкает глухо Уён и тоже укладывается на песок. Его голый локоть горячо касается руки Хонджуна, но быстро исчезает. — А вот застилать за собой постель, варить рис, распоряжаться деньгами… Он говорит и говорит, но Хонджун не слышит его, он думает, что Уён должен был повзрослеть очень рано. Он и Минги, обронивший это неожиданное «мы» скорее всего неслучайно. Дети, оказавшиеся или выросшие в приютах, быстро перестают верить в сказки, но Уён и здесь оказался исключением со своей верой в чудеса. Со своей верой в… — Эй, Капитан, заснул? — Уён неожиданно выбивает у него из пальцев прогоревшую уже почти до конца сигарету. — Ты мне майку прожёг! Сигарета рассыпается искрами в темноте и затухает, укусив горячо Хонджуну указательный палец напоследок. Воняет подпаленной тканью и бумагой, дешёвым табаком и морской водой. Почему-то ночью этот запах становится особенно заметным. Хонджун кривится и втирает остаток сигареты в песок. — Прости. Они молчат, слушают пение моря, далекий голос чужого города и музыку, доносящуюся из наушников Минги — вроде второй альбом Fall Out Boy. Ветер приносит влажную прохладу, и Хонджун отвлечённо думает, что к рассвету замёрзнет, и было бы неплохо одолжить у кого-нибудь кофту. Но нарушить тишину кажется преступлением, хочется, чтобы она длилась и дальше — умиротворяющая и уютная. Он разглядывает звёздное небо, выискивая созвездия, которые всё ещё помнит: Лира с яркой Вегой в хвосте, едва заметная Андромеда и чуть дальше — Кассиопея… Минги пытается сделать на песке что-то вроде снежного ангела. Пыхтит старательно, поднимает тонну пыли, его длиннющие руки и ноги достают всех разом, и Уён гундит недовольно, чтобы он перестал пинаться. Чонхо посмеивается над ними тихонько, кажется, ему действительно весело впервые за долгое время. Хонджун не уверен на сто процентов, но чувствует так, ловя его искрящиеся ребяческой радостью взгляды. Уён всё-таки был прав. Чонхо тоже одинокий потерянный ребёнок. Не такой как он сам или Минги. По-своему. В его крови плещется своё несчастье, и его нельзя как-то измерить или сравнить как два яблока. — Знаете, о чём я подумал? — говорит Чонхо, когда Минги, после прицельного пинка Уёна, всё-таки перестает поднимать пыль. — Мы ведь смотрим на звёзды, которых на самом деле больше нет. Они, выходит, лишь воспоминания? — Мы видим прошлое, — Хонджун зачерпывает ладонью тёплый песок, пальцы ранят крошечные осколки ракушек или, может, раздавленных панцирей крабов. — Многие звёзды уже потухли. — А вдруг мы тоже просто воспоминания? — голос Минги звучит тревожно. — И нас в реальности давно уже не существует. Просто кто-то помнит о нас, и мы — мимолётная мысль в чьей-то голове. — Или мы живём в чьем-то сне, — подхватывает Уён. — Интересно, мы умрём, когда этот человек наконец проснётся?.. — Бедняга, — шепчет Хонджун, прикрыв глаза. — Его сон — один сплошной кошмар. Лучше бы ему поскорее очнуться. — А я бы хотел, чтобы он ещё чуток подремал, — тоже шепотом говорит Уён. — Самое любопытное ведь только начинается. Они договариваются не спать, чтобы не пропустить рассвет, и поначалу даже неплохо держатся. Уён не дает им заснуть, развлекая старыми сказками, а Минги каждые пять минут его перебивает и пытается пересказать ту же историю сам, но только постоянно путается. Это правда весело, они все хохочут, но Хонджун всё равно отключается где-то на середине сказки про курицу, несущую золотые яйца. Прошлая бессонная ночь и слишком долгий день выматывают его до предела, а он, вот же проклятье, снова видит сны. Яркие и сумасшедшие. Он грезит о сером городе, где ещё живы их мечты. Их не четверо — больше, им страшно, но они вместе, бегут сквозь жёлтый дым и пески времени мимо картин в тяжелых рамах и горящих чужих воспоминаний. В их горячей крови плещется адреналин, Хонджун счастлив. Он напуган, но счастлив, на зубах скрипит песок, под ногами скользит полированный годами мрамор, руки сжимают медный горн. На давно мёртвое небо восходит луна. Хонджун чувствует себя по-настоящему живым, высокий смех рвётся из его груди, отражается от музейных витрин и рассыпается осколками по старой картинной галерее. Они снова встречаются. Он и потерянный ребёнок, застрявший в клетке как мотылёк за стеклом. Половину его лица скрывает чёрная маска, но Хонджун всё равно узнает его по солнечным глазам и алому пятну на скуле. Он отчаянно зовёт его по имени. Время бежит слишком быстро внутри хрупких часов; Хонджун бьёт стекло, кулак прошивает болью, но это всё неважно, потому что… Его будят крылья синей бабочки, коснувшиеся щеки. Потревоженная рукой бабочка тут же взлетает и растворяется в синеве тихого рассветного утра, сливается с далёким горизонтом. Море уже успело вдохнуть, и берег теперь сильно обнажился из-за отлива, выставив на обозрение все свои богатства — ракушки и гладкие камни. Хонджун спросонья долго не может вспомнить, где находится, он укрыт толстовкой, а под его головой что-то мягкое. Что-то живое, дышащее размеренно. Уён спит крепко, даже веки его неподвижны, сегодня он не видит снов. Сегодня он держит в своих руках Хонджуна, точно боится, что он уйдёт от них ночью, оставит снова одних бродить по миру. В его волосах тонны песка, а губы безнадёжно обветрены, но Хонджун, глядя на него, всё равно на миг замирает. Уён оказывается гораздо красивее, когда не пытается всем на свете понравиться. Без приклеенной намертво улыбки, жеманности и шума, прикрывающего его щитом. Хонджун словно впервые видит его настоящего. Или, может, наоборот, слишком похожим на другого? На Уёна из его снов, которого он знал годы до этого. Хонджун опять слышит удары колокола — далёкие и торжественные; совсем рядом ворчит Минги. Он дремлет, свернувшись в мёрзнущий ком прямо у Уёна за спиной, и вздрагивает на каждый плеск дышащего моря и вопли чаек. Его сон беспокоен, может быть и Минги сейчас где-то в сером городе бежит по выложенным мрамором светлым галереям навстречу неизвестности. Бежит и боится не успеть. С набережной доносится смех, и завёрнутый по шею в большое чёрное полотенце Чонхо недовольно морщит нос. Обгоревший и отёкший, с красочным синяком на переносице. Предплечье онемело из-за неудобной позы, Хонджун пытается подняться, осторожно и бесшумно, но у Уёна срабатывает что-то вроде обнимательного рефлекса: он урчит протестующе сквозь сон, его руки сжимаются тисками, а пальцы вцепляются в ткань футболки. — Пусти меня, — шепчет Хонджун, чтобы больше никого не разбудить. — Эй, Уён. У меня рука сейчас отвалится. — Зачем отвалится? — не открывая глаз, бубнит Уён. Он переворачивается на бок и закидывает на Хонджуна ещё и ногу. — Мы проспали рассвет? — Нет, только-только начинает светать, — Хонджун толкает его сильнее и даже хлопает пару раз по бедру, — ну же, отвали. Мне надо встать. — Так бы и сказал, что отлить… Проснувшийся Минги тихо ржёт. Он ворочается, будто никак не может распутать свои конечности, и потом, скрипя как старое дерево, садится. У него жутко опухшее лицо, обесцвеченная чёлка стоит почти вертикально, и, глядя на него, Хонджун думает, что и сам, должно быть, выглядит так же стрёмно. — Мне тоже надо, — говорит Минги, зябко поежившись, — здесь есть туалет наверху. — Он без предупреждения пихает Уёна в плечо, — ты пойдешь? — Не пойду, — отвечает тот сварливо и бьёт его кулаком в отместку, — чего дерёшься?.. Минги смотрит на него с подозрением. — Ты опять собираешься поссать на какой-нибудь камень? Сонно моргая, Уён показывает ему средний палец и натягивает сброшенную Хонджуном толстовку себе на голову. На набережной собираются любители рассветов, они, как и Минги, в большинстве своём страшно опухшие и заторможенные, не совсем понимающие что здесь забыли в половину пятого утра. Хонджун старательно приглаживает свои немытые волосы и немного стыдливо пробирается в сторону туалета. Там он небрежно умывается и долго пялится на своё-чужое отражение в пятнистом зеркале. Его кожа неравномерно покраснела от загара, нос шелушится, а над верхней губой и на подбородке начинает пробиваться лёгкая щетина. Ещё день — и придётся искать бритву. Отстой. Он весь целиком — отстой. Грязный и поношенный как линялая футболка на нём. Стоящий напротив соседней раковины Минги тоже глядит на себя без особого восторга. Он сгибается в три погибели и льёт воду из-под невысокого крана прямо на макушку, потом плещет воды на лицо и утирается серым комком бумажных полотенец. — Ну, было и хуже, — философски изрекает он, поймав взгляд Хонджуна через зеркало. — Как-то раз в середине путешествия мы утопили рюкзаки вместе с деньгами и телефонами на другом конце страны. Нам пришлось работать неделю в поле, чтобы вернуться домой. Уён принципиально не хотел брать деньги у фермеров просто так. — Об этом говорил Уён матери? Что, мол, так больше не получится? — Вчера? Да, Ынгён наверняка тот случай ему припоминала. Мы были ещё несовершеннолетними, она отвечала за него головой, а он как сквозь землю провалился, — Минги заминается, — хён, ты только не называй Ынгён его матерью. Это ведь неправда… Дверь туалета резко распахивается и на пороге возникает заспанный Чонхо. Он трогательно трёт так и не проснувшийся глаз кулаком и ворчит: — Чего вы здесь застряли? Солнце вот-вот появится. — Умыться не хочешь? — предлагает ему Хонджун. — Видок у тебя… — Идёмте, — перебивает его Минги, последний раз взглянув на себя в зеркало, — если пропустим рассвет, Уён притащит нас сюда спозаранку ещё и завтра. Они прибегают на берег вовремя, оранжевое солнце только-только начинает выглядывать из-за горизонта. Пока все туристы толпятся наверху, чтобы поймать момент, когда солнце ляжет точно на бронзовую ладонь скульптуры, Уён со своим фотоаппаратом ждёт восхода у самой воды. Всклоченный и восторженный. — Эй, давайте шустрее! — кричит он, завидев их ещё издалека. — Я хочу сделать общее фото на память! Они действительно делают парочку безнадёжно тёмных и зернистых снимков на фоне рыжеющего неба, а потом Уён снимает их всех отдельно, окрашенных всеми оттенками оранжевого, помятых и ошалевших от этого экспириенса. От сочности и яркости неба захватывает дух, мурашки бегут по рукам, а глаза немного слезятся; забывшись, Хонджун заходит в воду по щиколотку. Он замечает это, только когда у него уже безнадёжно промокли кеды. — Эй, Капитан, — окликает его прячущийся за объективом Уён, — улыбнись мне! И, обернувшись на его зов, Хонджун улыбается. Широко и немного безумно, щурясь от сияния пробудившегося солнца. Сердце разрывается от глупой радости, и одновременно до боли в переносице хочется разрыдаться. Тысячу лет не чувствовал Хонджун ничего похожего. Не чувствовал себя настолько наполненным и живым. — Спасибо, что привёл нас сюда! — с диким восторгом в голосе говорит ему Уён, когда, оставив обувь на берегу, тоже забегает в воду. — Я никогда не видел такого сумасшедшего рассвета! — Но я не приводил! — смеётся Хонджун и отбирает у него камеру, которой чуть не получил по лбу. Руки Уёна живут своей отдельной жизнью. — Нас привёл Чонхо! — Но ты выбрал ехать в Пхохан! И узнал Чонхо! Без тебя этого всего бы не случилось, хён, как же ты не понимаешь?.. Уён требует совместное селфи — на фоне залитого солнечным светом маяка. Вцепившись в Хонджуна, он крутится на месте, выбирая ракурс, старается запихнуть шестиэтажное строение в кадр целиком, но длины рук не хватает, а Минги с Чонхо уже унеслись куда-то на набережную. И их смех звучит слишком далеко, чтобы дозваться. Хонджун почти предлагает зайти в воду дальше, когда слышит с берега деликатное покашливание. — Эм, а хотите, я вас сфотографирую? Он и Уён оборачиваются на голос одновременно и из-за этого бьются неловко лбами. Уён, схватившись за лицо, шипит сквозь зубы «Твою мать, хён» и не видит того, что видит сквозь пелену непроизвольных слез Хонджун: упрятанные под панаму светлые волосы, светло-карие глаза, родимое пятно на скуле. Стоящему у самой воды парню не больше двадцати, он кутается в цветастый свитшот, его взгляд чуть мутный и неуловимо подвижный, и из-за этого непонятно, на кого он смотрит, когда, заметно шепелявя, произносит: — А ещё, знаешь, я тебя видел в своих кошмарах.